22:13 

Вечерний расколбас

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ни с того, ни с его (видимо, под действием лени и всяких жизненнных проблем) проколбасило на побредушку. Это - уже не роман, так - новелла, что ли. Все - много лет спустя после "Мира полон не геев". И капитализм скалит зубы из-за угла, и мир уже не столь волшебен, да и дроу остались считанные единицы...



Серия « Ойкумена»



НЕ ИГРА



Как сказал Фрейд: все проблемы из детства.

Как сказала Чжан: ненавижу Фрейда!



Две неточные цитаты





Это случилось давным-давно, когда еще не изобрели компьютера и все коммерческие цифры подсчитывались на деревянных счетах, когда еще не было пижам, и красивые мужчины предпочитали спать обнаженными, когда первое огнестрельное оружие хранилось в нарисованном на бумаге виде в чьем-то надежном сейфе, а миром безраздельно правила магия.

Это случилось в то время, которые учебники потом назовут «Золотым веком человечества»…

И кто-то… кто-то обязательно должен был умереть, чтобы все потом были счастливы…

Дэниэль искал Ивэна везде. Он заглянул в библиотеку. В библиотеке шуршали листами объевшиеся крысы, которых Дэни было жаль травить – как магией, так и при помощи ядов. Ведь еще ни одни изготовитель ядов не смог с точностью доказать, что вкусившие его умрут безболезненно.

Потом он заглянул в спальню Ивэна. Аккуратная стопка вчерашней одежды на стуле – Ивэн никогда не забывал приготовить очередную порцию работы для служанок, приходивших в их дом два раза в неделю. Маленькие подушечки на кровати – несмотря на всю свою педантичность, Ивэн любил комфорт и наслаждался им по ночам. Дэниэлю захотелось обнять эти маленькие подушечки, прижать их куда-нибудь ближе к сердцу и расцеловать. Он улыбнулся – сегодня явно был день сюрпризов. Если уж собственные чувства выкидывают такие штуки…

Он нашел Ивэна в лаборатории. Как всегда, очень серьезный, его золотоволосый братец был у себя – он склонился над столом и изучал чертежи с видом очень умной болонки. Золотистые пряди падали ему на лоб, лезли в глаза, прилипали к губам, несмотря на то, что он подкалывал их и завязывал сзади в пышный хвост. Эльфам нельзя стричь волосы, иначе они могут потерять свою магию, – и хотя в Ивэне текла добрая доза баскской крови, он все же предпочитал не рисковать.

И он был высок, худощав, строен и просто – ах, как хорош!...

Улыбнувшись еще шире, Дэни сделал бесшумный шаг. Как и все дроу, он умел ходить бесшумно, но очень редко пользовался своими талантом. Разве что в исключительных случаях, например, как сейчас, когда ему очень не хотелось спугнуть ту добычу, которая рассматривала склянки на столе так, будто это были нежные женские ручки. По крайней мере, ручки женщин Ивэн рассматривал точно так же – с изумленными, широко открытыми, блестящими глазами. А потом переводил их на лицо счастливой обладательницы ручек – и та оказывалась беззащитна против этого урагана эмоций.

Ивэн получал их всех.

Он получал все, что хотел. И так было с самого детства.

«Вот и меня он получил», - весело подумал Дэниэль. Он шагнул еще раз – услышав шум, Ивэн оглянулся. Вернее, обернулся совсем, откинув назад золотистые пряди каким-то потрясающе изящным движением.

«А-ах!» - сказало сердце Дэниэля. И застучало в два раза быстрее.

Глаза у Ивэна были широко открытыми, изумленными и очень блестящими.

Руки Дэни потянулись к плечам брата. Губы Дэни потянулись к его губам. Грудь Дэни прильнула к расстегнутому вырезу рабочей рубахи на груди брата. Язык Дэни проник сквозь не готовые к обороне зубы и прикоснулся к влажному языку брата. Золотистые и бежевые пряди смешались в единый золотисто-бежевый вихрь.

Дэниэль Крайена целовал собственного брата.

А потом, пару вечностей спустя, Дэни отстранился, позволив себе вдохнуть. Сердце стучало так сильно, что он почти не слышал своих собственных мыслей. Он не знал, зачем это сделал. Не знал. Не знал. Знал?...

-Т..ты…- теперь Ивэн приоткрыл еще и рот. И это его изумление, дойдя до самого последнего предела, было еще соблазнительнее, чем раньше. Жар окатил Дэниэля с головы до ног, с кончиков пальцев до сокровенного местечка под складками головки члена.

Дэниэль Крайена хотел собственного брата.

И надо признать, уже не первый день…

-Ты меня п..поцеловал?... – кажется, Ивэн не мог поверить своим глазами, ушам, а также прочим органам чувств и отдельно взятым рецепторам. Его рациональная, лишенная окраса чувств (Ивэн умел включать их по мере собственной необходимости… если, конечно, не влюблялся) логика кричала жутким голосом, умирая в страшных муках. Все его детство рушилось на мелкие осколки калейдоскопического стекла… и он не собирался продолжать этот процесс дальше.

Черты лица Ивэна разгладились. Уголки губ тронула скептическая улыбка. Глаза перестали блестеть, помутнели, как бутылочное стекло от времени. Если бы только бутылочное стекло могло быть таким кристально-голубым.

Ивэн Крайена притронулся к своим губам, посмотрел на кончики пальцев. Посмотрел на брата.

-Дэни, ты офигел? – спросил он участливо-холодным тоном.





-Н…нет, подожди, как это – специально? – недоуменно переспросил Ивэн, продолжая ощущать агонию логики внутри своего мозга. Он словно впервые увидел бутыль в своей руке и неторопливо отпил довольно большой глоток. – Ты не мог сделать этого специально.

-Почему? – удивился Дэни. Он подобрал слишком длинные рукава махрового халата и теперь сидел в нем, нахохлившись, напоминая горбоклювую птицу в своем гнезде.

-Нельзя целовать своих братьев, - доступно объяснил Ивэн, делая еще глоток.

Огонь в камне горел и плавил их совместные воспоминания. Пятьдесят лет – слишком много для человека, слишком мало для эльфа. Они всегда были рядом… с тех пор, как Дэни вернулся из своего загадочного странствия по просторам Ойкумены и нашел дома подрастающего Ивэна, еще такого маленького, еще такого милого в своей непосредственности. Дэни тогда встал перед ним на колени, чтобы быть с ним одного роста. А Ивэн сердито посмотрел на него – и вдруг улыбнулся. У него была очаровательная мягкая улыбка – улыбка котенка перед тем, как неожиданно царапнуть ласкающую его руку. И Дэниэлю впервые захотелось прижать к себе это маленькое хрупкое тело с риском сломать все его косточки, с риском спугнуть крохотное счастье, переминавшееся перед ним с ноги на ногу… Они пошли смотреть на сад, и Дэни качал Ивэна на качели. Ивэн любил качаться на качелях. Он всегда любил что-то быстрое, требующее ловкости движений и быстроты реакции. Например, как коммерция, которой он занялся гораздо позже… Ивэн любил играть, он часто играл с прядями волос Дэниэля, когда они вместе сидели на кресле, а на соседнем кресле сидел Папочка и читал какую-нибудь книгу, почти закутавшись в плед темно-золотых волос, отросших до поясницы. Иногда Папочка поднимал голову, ловил взгляд Дэниэля и улыбался. И у Дэни замирало сердце от простого семейного счастья, которого он был лишен в своих странствиях, когда он видел, как неуловимыми нотками в этой веселой, чуть уставшей улыбке взрослого человека играется маленький котенок.

Котенок по имени Ивэн.


@темы: побредушки, кто о чем, а Сэш - о слэше

URL
Комментарии
2006-12-06 в 22:15 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Чего ты хочешь? – спросил Ивэн слегка раздраженным тоном. Алкоголь всегда действовал на него так – Ивэн был на взводе, хватало одной искры, чтобы он бросился в перепалку или начал страстно любить первую попавшуюся на его пути женщину. Ивэн любил любить. Он все еще любил играть, он часто играл с чужими жизнями, влюбляя и бросая, придумывая себе новый объект страсти и разрушая свою мечту ежедневным с ней общением. Злой, спокойный, уверенный, красивый, циничный, всегда ищущий и всегда разочаровывающийся, милый, забавный, сладкий, свернувшийся на ковре почти что в клубок, пьяный и раздраженный, Ивэн по-прежнему оставался для Дэни тем, кем был всегда – Ивэном Крайена, его братом, его любимцем, его котенком и вдохновением. Почему-то часто, рисуя или сочиняя музыку, а быть может, разрабатывая новую систему фейерверков, Дэни часто призывал к себе на помощь образ Ивэна – неустрашимого. Не пугающегося проблем. Не боящегося неудач. Все время находящегося в поиске. В каком-то смысле Ивэн сам был фейерверком. По крайней мере иногда Дэниэлю чудилось что-то жутковатое в том напряженном спокойствии, с которым брат делал все в его жизни – играл, любил, занимался коммерцией, просто жил…
-Я хочу тебя.
-Вот так ответ, - невесело усмехается Ивэн. Он кладет голову на согнутые в коленях босые ноги. – Мы братья, не забыл?
-Не кровные, - подобраться ближе. Сейчас. Когда он достаточно размяк от выпивки. И пусть завтра я пожалею об этом…
Нет.
Не пожалею.
Дэниэль осторожно касается золотистых волос. Зачем он снял рубашку, неужели он не понимает, как соблазнительно выглядит в неровном свете из искр и оранжевых бликов. Как играют на его спине отблески, делая волосы почти рыжими, а кожу – невыносимо золотистой. Осторожно поцеловать спину. Соленая… наверняка, не успел помыться… вкусная…
-Дэни, не целуй меня, - звучит сонно. Котенок, ты спишь сидя? Нет, ты уже лежишь на спине и твои волосы разметались вокруг твоей головы огненным нимбом. Твои губы приоткрыты… «Целуй меня. Целуй. Целуй!» - они требуют этого, они нуждаются в этом. Иначе ты бы не дарил поцелуи стольким женщинам на своем пути.
Мой бедный, запутавшийся мальчик…
А потом возвращался Отец. Он был усталым, но этого никто не видел. Он был не выспавшимся, но этого никто не понимал. Он хотел побыть один, но никому не было до этого дела. Ивэн оживал у Дэни на руках, он становился похож на натянутую тетиву, Дэни чувствовал, как вибрирует каждый позвонок в худеньком подростковом теле. Он словно мечтал стать выше и сильнее – но оставался маленьким и слабым. И тогда Дэни еще больше хотелось взять его в стальной обхват своих рук, сжать намертво, чтобы не вырвался, чтобы не улетел в ту темноту, которая, как Дэни знал, снаружи их маленького мирка на четверых. Но Ивэн не улетал. Он все еще сидел на коленях брата, почти невесомый, почти неподвижный, разом повзрослевший. И Дэни понимал, что ему совсем не нравиться то, что происходит с его любимым ласковым котенком… А Отец тем временем снимал плащ, перчатки, стягивал тяжелую, промокшую от дождя кожаную тунику, снимал через голову кольчугу. И всегда первым он подходил к Папочке – навстречу солнечному лучу, пробивающемуся из самих недр радостных кристально-голубых глаз, навстречу приготовленным для объятий тонким рукам и изящным кистям, навстречу взметнувшемуся в радостном движении вихрю золотистых волос…
Они целовались. Всегда долго. Всегда страстно. Всегда – любя.
И Дэни казалось, что он растворяется в этом пламени счастья вместе с ними… вместе с маленьким и почему-то всегда сердитым существом на своих коленях...
-Не целуй меня, слышишь? – звучит до предела раздраженно. Еще бы, вино было достаточно крепким. Последние звуки тонут в слабом всхлипе, когда Дэни накрывает губами мягкие, податливые, чувственные губы брата. Он отвечает – и не отвечает, язык Ивэна просто медленно, слишком медленно скользит по влажным губам захватчика чужих ртов. Руки Ивэна расслабленно валяются на ковре бесполезной, отдельной от тела вещью. А там… внизу… Дэни чувствует, ведь он сидит почти на том самом месте, к которому ему хочется прижаться щекой, вдохнуть пряный запах, лизнуть самым кончиком языка, потом развязать завязки… и все полетит кувырком, начнется новая жизнь, будут сказаны новые слова, замрет сердце, и тогда, возможно он, бессмертный, все-таки умрет…
Потому что кто-то обязательно должен был умереть, чтобы все потом были счастливы…
Дэни сидел в гостиной, пока Папочка и Отец ссорились за стеной. Он едва сдержался и не стал вмешиваться, когда послышались первые рыдания. Всхлипывающий голос Папочки – и низкий, спокойный, бархатно-холодный голос Отца, вместе они сплетались в какую-то новую, доселе никем не сыгранную мелодию… Дэниэль подошел к пианино. Звуки не помогли ему сосредоточиться, они вползали в душу медленно, как странные змеи, они давили тяжестью удушливых щупалец… Дэни понимал, что горячая жидкость на щеках – не что иное, как слезы, он стыдился их, он не имел права плакать, дроу не плачут в их доме никто не плачет, кроме Папочки, но ему можно – ему вообще можно все, и Дэни хоть убейте не знал, каким чудом ему это удалось. Каким странным образом этот маленький, золотоволосый, голубоглазый, худенький даже в свои вполне совершеннолетние годы полукровка сумел занять в сердце каменной стены (если у каменных стен вообще есть сердце) такое важное место. Отец что-то терпеливо объяснял Папочке, но тот словно не слышал, они снова начали ругаться, Дэни опустил голову, бежевые пряди упали на изысканно-белые клавиши, звуки стали еще тяжелее, неожиданно все сплелось в совершенной гармонии, каждая минорная нота звучала так, будто это бессильно царапал сжатыми в кулаки ногтями мраморную кожу ладоней Папочка – и рождающийся звук разбивался о невозмутимый бархат мажорных звуков. Черные клавши и белые… дроу и полуэльф… звук и его отголосок… Всхлипывания за стеной становились тише, их постепенно сменяли столь же тихие невнятные звуки, затем они стали громче… Папочка что-то лихорадочно бормотал, должно быть, как раз в этот момент срывая с широких плеч Отца одежду. Кажется, они наконец-то пришли к согласию. Дэни улыбнулся – и одна-единственная слеза скатилась с его острого, с горбинкой носа и разбилась о белую клавишу. Бормотание за стеной переросло в сдавленные крики удовольствия, Папочка никогда не умел прятать своих чувств, ему этого было не надо, они любили друг друга так страстно, что Дэни, слышавший каждый звук, не видел ничего сложного в том, чтобы повторить его на пианино. Это была мелодия страсти, мелодия любви, мелодия океана, поглощающего островки спокойствия, мелодия слепящего глаза солнца…. И Дэни показалось, что пианино достигло оргазма вместе с ними, оборвавшись на последней, самой высокой, самой отчаянной ноте… А потом время замерло, чтобы дать всем участникам солнечной оргии перевести дыхание. Дэни сидел, насквозь промокший от пота, боясь пошевелиться, так как ему казалось, что теплое ощущение между ног вдруг возьмет и исчезнет, а вместе с ним уйдет чувство покоя. Он пытался отдышаться, сверля глазами холодную белизну и обретенную молчаливость клавиш… а когда поднял глаза, то увидел отстраненно-спокойное, всегда такое выдержанное и невозмутимое лицо Наставника. «Это было… красиво,» - сказал Наставник, как всегда, тщательно подбирая слова. «Спасибо, мейстер Рафаэль, - на языке дроу ответил тогда Дэниэль. Тоже спокойно. – Я назову ее «Плач по восходящему солнцу»…
Тогда он говорил спокойно, чтобы не пугать маленького брата, сидящего совсем рядом, в опасной близости от его тела и его слез…

URL
2006-12-06 в 22:20 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да прекрати же! – почти крик, даже оглушает... Дэниэль изумленно открывает глаза. Ивэн… в ярости? Его брат сидит, сверкая слепящей голубизной глаз, вытирая губы рукой, словно пытаясь стереть поцелуй, Дэниэль неожиданно для себя недобро улыбается, что же ты дергаешься, я уже получил тебя - тогда, в твоем раннем детстве, у Папочки был Отец, у Наставника была его непоколебимая уверенность в собственной правоте, у ЛШ был его театр, у всех что-то было, вот и у меня был ты, верно? По крайней мере, так кричит мой инстинкт собственника, инстинкт, присущий всем дроу, и даже тебе, мой сладкий. Я стараюсь, я все время спорю с ним, но...
-Не играй со мной!... - Дэни дергает брата на себя. Не ожидающий резкого движения, все еще не трезвый Ивэн теряет равновесие и падает в объятия Дэниэля. На секунду последний замирает в до боли остром ощущении счастья. Нет, невозможно, нельзя быть таким сладким… и таким упрямым… нельзя так сопротивляться неизбежному. Нельзя… нельзя… остановись, Дэни, остановись пока не поздно, пока ты не утонул в этих лишенных зрачков глазах, в мелькающих внутри них бликах, ты не первый, о, далеко не первый… Сколько у Ивэна было девушек? Трудно сосчитать. Он никогда не мог удержаться от новой любви. Словно шагал по тонкому канату над туманной пропастью. Словно не мог остановиться на этом пути. Словно одной, двух, трех ему было мало, словно на самом деле он искренне любил только само понятие «любовь»…
Ивэн вошел в комнату в самой середине семейного совета, прервав начинающуюся истерику Папочки и вызвав встревоженный взгляд у всегда такого хладнокровного Отца. Он оглядел всех присутствующих такими же сверкающими, почти без зрачков, как сейчас, глазами, остановил взгляд на Папочке и с улыбкой спрятавшего когти в подушечки котенка сказал: «Я сам так решил…». Дэни услышал, как охнул Папочка, прикусывая губу, а Отец сделал шаг вперед, а котенок тоже сделал шаг, и тут Папочка не выдержал. «Только через мой труп», - сказал он срывающимся голосом, он был очень бледен, его трясло, в голубых кристаллах мутился нехороший туман, Отец нахмурился – вернее, глубокая складка прорезала его лоб, он сказал Наставнику присмотреть за Папочкой, а сам взял за руку Ивэна. «Не смей превращать его в урода вроде тебя, тварь!» - слышал Дэни из-за штор, где сильные руки Наставника пытались увести сопротивляющееся тело в соседнюю комнату. Потом послышались такие знакомые звуки рыданий, затем – тишина, должно быть, Папочка выдохся, а может, пережидал, чтобы вскоре начать по-новой. «Отец…» - тихо сказал Дэни, но Отец только отмахнулся: «Я успокою его… позже», - он крепко сжал худенькую руку, за шторами снова послышались звуки борьбы, кто-то вскрикнул, вряд ли это был Наставник, Отец нахмурился еще больше, Дэни видел, как он обеспокоен, он и сам был не в своей тарелке, все происходящее казалось ему ненастоящим, притворным, как игрушечный домик, ведь его самого не подвергали в детстве никаким испытаниям, у него было отличное детство – с вечно отсутствующим (то было не совсем удачное для них время) Отцом, с Папочкой, который всегда был рядом, с неподражаемым, пахнущим фиалковым одеколоном ЛШ и другими «друзьями семьи», с походами в театр, ресторанами, детскими площадками, карточными играми, оживленной болтовней, кошками и собаками, игристым анжуйским, дымом крепких эйнджлендских сигарет и бесконечными историями возле камина, ему даже позволили окончить Тампль, почему же с Ивэном обязательно нужно что-то делать, Дэни так хотелось отобрать у Отца эту худенькую руку, прижать к себе золотоволосого подростка, погладить его по спине, между лопаток, где могли бы быть крылья, и поцеловать в сонную макушку. Но его останавливали голубые глаза – Ивэн смотрел прямо на него и сквозь него, он стоял посреди всего этого бардака такой невозмутимый и словно даже получал удовольствие от происходящего. Потом Отец повернулся, чтобы увести его, а Ивэн обернулся и сказал: «Пока, Дэни. Увидимся через год»… И Дэни опустил голову, признавая за братом право на самостоятельные решения.
В этом и была его самая первая ошибка.
Никаких самостоятельных решений.
Тело Ивэна размякает под уверенными движениями ладоней. Взгляд у него какой-то стеклянный – хм, либо он притворяется, либо…. просто вдребезги пьян, ну точно, а я-то думал, почему у него такой странный вид. Почему он не сопротивляется. Почему под моими ладонями оживает то, что не должно было бы оживать, когда обнимаются двое братьев, пусть не по крови, но все же… Завтра с утра ему будет плохо, это мы уже проходили, Ивэн никогда не умел пить, сперва он будет блевать, стоя на коленях на сырой траве внутреннего двора, я буду держать ему волосы и приносить воду, а потом, если он вспомнит все, что было сегодня, возможно… очень может быть… он меня не простит?...
Дэни отстраняет Ивэна от себя. Брат висит у него на руках, как большой расслабленный кот, объевшийся лишней порцией сметаны. Внимательные, всегда трезвые зрачки появляются, но не фокусируются и снова исчезают.
-Ну ты и козел, Дэни, - пьяно, но очень старательно бормочет брат. Золотоволосая голова склоняется на грудь, и когда Дэни бережно кладет его на пушистый баскский ковер возле камина, Ивэн уже крепко спит. Так, как спят только дети и котята. Вытянувшись на спине, с сердито сжатыми кулаками…
…и отлично стоящим членом.
Дэниэль Крайена только что заставил своего брата себя хотеть.
И ему казалось, что было бы неплохо понять – как он теперь намерен поступить дальше?...


Я помню.
Я хорошо помню каждый миг своей жизни. Я складываю их в отдельные коробочки, перевязываю разноцветными ленточками и храню в кладовой моей памяти.
Идиотизм.
Пока меня рвет, Дэни держит мои волосы и о чем-то говорит. У него низкий грудной голос, не такой очаровывающее-бархатный, как у Отца, но зато и не такой пугающий, без стальных ноток. Я никогда не мог понять, что я все-таки испытываю – то ли я смертельно боюсь Отца, то ли безумно обожаю. В любом случае, стоило пройти все этапы его воспитания, чтобы получить то, что есть у меня каждый день.

URL
2006-12-06 в 22:22 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Спокойствие. Для многих – недостижимое. Для некоторых – просто спасение. Для меня – повседневная привычка, так же, как улыбаться или пить кофе по утрам, или во вторник вечером складывать грязную одежду в аккуратную стопку на тумбочке, чтобы служанка могла забрать ее в среду.
Собственно, весь секрет спокойствия в том, что по большой сути я ничего не хочу знать. У вас какие-то проблемы? Меня это должно волновать? Хорошо, тогда я уйду в мастерскую, к своим пробиркам, чертежам и пятнам неестественного происхождения на рубахе. Я не буду действовать вам на нервы.
Так будет лучше для нас обоих, верно?
Я хорошо запомнил этот день. Папочка вернулся домой лишь под утро. От него пахло чем-то резким и неприятным, и я нахмурился, когда он меня поцеловал. Выпрямляясь, Папочка задел стол и чуть не упал. На его лице застыла какая-то странная, геометрически неправильная улыбка, и он показался мне похожим на одну из моих кукол, подаренных мне ЛШ, знаете, такие смешные и уродливые человечки на веревочках. Ты их дергаешь- и они идут…
А потом появился Отец. Он возник на пороге комнаты совершенно бесшумно, хотя обычно топал как хорошо покушавший слон, еще бы, с его габаритами. Мне стало немного страшно – лоб Отца прорезала морщина, нет, их было даже две. Две странные сосредоточенные складки возле обоих бровей и переносицы. Он бесстрастно смотрел своими бордовыми глазами - не на меня и не на сгорбившегося за пианино Дэни, отнюдь. Он смотрел на Папочку. А тот улыбался ему – мило и беззаботно, как всегда, но даже я знал, даже будучи маленьким ребенком, я понимал, потому что чувствовал пробивающийся сквозь перегар непривычный запах, чужой запах – запах чужих рук на гибком, все еще подростковом теле, чужих пальцев на золотистых волосах до поясницы, чужих поцелуев на подрагивающих ресницах, неуловимо знакомый фиалковый аромат... Папочка был таким же, как обычно, но вместе с тем таким непохожим на себя… Нездоровый румянец на скулах. Капризно опухшие губы, и крошечная, только что зажившая ранка в уголке рта. Шальной, объевшийся взгляд и улыбка игрушечной марионетки. Пьяные движения навстречу вовремя подставленным рукам…
Отец всего лишь сказал ему два слова. Я бы на его месте не сдержался. Тогда еще не сдержался бы. А может быть, и сдержался… но в любом случае, я бы сказал то же самое, что сказал он.
Он сказал, встряхивая сердито съежившегося Папочку: «Ты - мой».
И больше ничего не сказал, по крайней мере, при нас.
Потом они пугающе громко ссорились в соседней комнате, но мне уже было не страшно. Я сидел рядом с Дэни, брат, завесив лицо прядями волос, весь из себя невозмутимый, играл на пианино какую-то потрясающе красивую, очень успокаивающую мелодию (кажется, он назвал ее «Плач по восходящему солнцу»), а я все сидел и смотрел на то, как бегают по клавишам его пальцы. Красивые, длинные и сильные пальцы с обтянутыми кожей шоколадного оттенка мышцами. Они бегали по клавишам так быстро, словно пытались от чего-то убежать. Чего они боялись? Чего хотели добиться? Может быть, они хотели примирить тех, что в соседней комнате пытались перекричать друг друга, словно это могло хоть чем-то помочь? Словно крик – это оружие, которое можно всадить в сердце своего самого любимого существа?...
И не надо говорить мне, что дроу не кричат.
Дэни, вот, кричит… Когда он злится, он кричит на меня. Когда он обижен, он молчит, но глядит так, что становится понятно – и все-таки, это тот же самый крик.
Им всем так нравится кричать.
А мне нравится тишина. Она окружала меня тогда, когда я сидел год в нашем подвале, и была такой теплой и уютной, что в нее хотелось закутаться, как в покрывало. Она окружает меня и сейчас, когда я в своей мастерской пытаюсь создать что-нибудь продаваемое из интуитивных разработок Дэниэля. Он ведь у нас гений, понимаете ли. Существо, которое Творит. А я так, просто, семью кормлю…
Нашу семью. С тех пор, как мы решили уехать от Отца, от Папочки, куда подальше. С тех самых довольно-таки давних пор мы всегда были вместе. Так сказать, заодно. Меня всегда это радовало. Пусть даже на самом деле он мне и не брат вовсе…
Поймите меня правильно, сейчас я счастлив. Потому что чувствую вокруг себя всепоглощающую тишину и спокойствие. И если кто-нибудь еще раз посмеет меня побеспокоить, я… я… честное слово, Дэни, я долбану тебя вот этим вот молотком и пусть вся воспитательная система твоего Отца идет нафиг вместе с параноидальными воспитательными всплесками моего Папочки! Они и так уже достаточно попортили нам обоим кровь, чтобы вмешиваться и на этот раз...
Единственное, что сможет помешать мне это сделать – это если ты пригрозишь уйти. Так и «запиши» себе в рабочий блокнот – ты можешь кричать на меня, доставать своими богемными закидонами, корчить из себя долбаного гения, выводить меня из себя и даже целовать. Но ты никуда никогда от меня не уйдешь. Боюсь, ты – необходимый элемент моего спокойствия. И если ты остаешься со мной только пока ты меня хочешь, что ж, думаю, тем хуже для меня. Рано или поздно, хочу я или нет, мне придется уступить. Уж я-то точно знаю - весь вопрос только в том, как долго я смогу удерживать тебя рядом без этого…
Думаешь, я играю с тобой?
Все еще хуже.
Ты – мой…

URL
2006-12-06 в 23:55 

Rumpelstilzchen~
Опыт - это то, что получаешь, не получив то, что хотел (с) С.Снейп
Ивэн любил качаться на качелях. Он всегда любил что-то быстрое, требующее ловкости движений и быстроты реакции. Например, как коммерция, которой он занялся гораздо позже…
просто чудно! и "Мир..." тоже

2006-12-07 в 00:18 

Это же Жиллиман, что он, по-вашему, делает? Он строит империю. | Гюго. ФВЛЭ. | СПб.
Красиво как...

2006-12-07 в 19:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Margota

Мне показалось, что коммерция и качели чем-то очень похожи. Только уютно устроишься, раскачиваешься все быстрее, ветер в лицо, все здорово, жизнь удалась, и вдруг бац - оп-паньки, забор!.... :uzhos:

Кристиан Шварц

А новеллы вообще красивый жанр, и много времени не требуют :)


URL
2006-12-08 в 22:11 

AD...
-?-
эхх...время
томные минуты
за ними....

не скажу дальше я скрытный......это классик.



фото Соня сэш с утра маде ин фих знает кто!?

2006-12-09 в 01:12 

Schwarze Seele.
очень понравилось) так держать)

2006-12-09 в 13:57 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
AD...

Неделя была отвратно тяжелой. Нуждаюсь в релаксации. Как насчет поиграть? Грааль нас заждался уже, да и по нашим отморозкам я соскучилась! :)

~Недотрога~

Есть, сэр! :)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная