23:42 

Гаремные сказки. Сказка седьмая

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Положила лежать. Выкладывать сказки куда-нибудь на постоянку буду после десятой, надо бы еще раз все целиком проверить.

А то будет, как в одной из моих еще студенческих побредушек - сперва в середине они занимаются любовью в однокомнатной квартире, а в конце уже бегают друг за другом с пистолетами аж по двум этажам
:)


Автор: Соня Сэш

Бета: Чжан

Название: Сказки моего гарема. Сказка седьмая: о том, что гибнет за идею тот, у кого не хватает сил бороться за нее дальше.

Рейтинг: R

Жанр: авантюрный любовный роман

Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет.

Авторские примечания: Вся серия - цикл из 10 сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан, для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения.

(остальное в комментах)


@темы: кто о чем, а Сэш - о слэше, побредушки

URL
Комментарии
2008-09-20 в 00:00 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
СКАЗКИ МОЕГО ГАРЕМА»

Как прекрасен поцелуй любви.
Тра-ля-ля. Тра-ля-ля. Тра-ля-ля.


цитата из классного фильма «Зачарованная»


Равви на базаре рассказывают, что как-то раз туареги напали на благословенные земли и подвергли их разрушению. Тогда калиф Зааль-аль-Фариз-ибн-Фейсал-ибн-Сатибурзан-мелик-Аль-Мамляка-Бхарат, согласно обычаю, отправился в четверг в Великую пустыню, дабы найти и покарать неразумное племя, а сам поехал впереди войска на любимом жеребце из калифских конюшен. Не успели они выехать из Эль-Рийяда, как навстречу войску попался дервиш в остроконечной шапке. Повелитель подъехал ближе и нетерпеливо спросил: «О дервиш, я слышал, вы умеете гадать по светилам? Если вы столь мудры, как мне говорили, то я желаю знать – что принесет мне судьба?». Склонился дервиш и ответил ему так: «Звезды сказали мне, о повелитель, вы найдете туарегов и победите их. Не стрелой туарега поразит вас судьба, а примете вы смерть от этого жеребца!». Засмеялся тогда повелитель: «К чему такие мрачные слова в столь погожий день? Не мог придумать что-нибудь повеселее? Все настроение испортил!», приказал отрубить дервишу голову, а верного жеребца отправить обратно в конюшни.
Много времени прошло с тех пор, жеребец тот, по слухам, давно уже умер, кости его лежат в долине, где водятся ядовитые змеи, а калиф Зааль-аль-Фариз-ибн-Фейсал-ибн-Сатибурзан-мелик-Аль-Мамляка-Бхарат продолжает править благословенными землями по воле Великого Эля, с помощью верного визиря Джетты, забыв и о любимом жеребце, и о дервише, и о его предсказании.
Потому, заключают равви, короткая память - только помогает сдать экзамены в медресе жизни.

Сказка седьмая: о том, что гибнет за идею тот, у кого не хватает сил бороться за нее дальше.

Шейх блудницу стыдил: «Ты, беспутная, пьешь,
И за деньги ты тело свое продаешь!»
«Я, - сказал блудница. – И вправду такая.
Тот ли ты, за кого ты себя выдаешь?»

Омар Хайям


Жизнь – бардак.
Что-то, видимо, в ней не так,
Если девушки с юных лет –
Уж не девушки, нет.

«Машина времени»




Я задумчиво смотрел на изящную серебряную вилку с чернью, украшавшую тонкую скатерть из накрахмаленного белого льна возле моего богатого набора посуды.
Смотрел и машинально размышлял: забавно, и почему это белобрысый паренек по имени Филидор, королевский паж – что-то вроде самого верного раба, при мне торжественно достал ее из специально обшитого красным бархатом футляра. Так же торжественно и молчаливо положил передо мной. И все это с таким видом – будто и впрямь только что продемонстрировал богатство и роскошь королевского двора Блуа. По слухам – самого веселого двора в мире, где и смерть, и любовь – только повод для изощреннейших шуток, на зеленых карточных столах спускаются самые сказочные состояния, а все важные политические проблемы решаются преимущественно в кулуарах и будуарах. Я еще раз оглядел Салон, прищурившись - уж слишком ярко, до рези в глазах, сияли огромные канделябры со свечами в руках длинных рядов лакеев, почему-то не использовавших магических шаров, как в «La Lune». И вокруг – одно лишь золото, интересно, они хоть знают, что роскошь может быть разнообразной?
Стало быть, книги не врут. Тогда - неужели и впрямь правда россказни о том, что вилками в Лионе пользуются только обеспеченные особы, а остальным привычнее есть как туареги – с ножа? В доме Катрана ели вилками, поэтому я-то счел этот факт – глупыми книжными байками, как те, которые пишут об оборотнях, умеющих превращаться в камни или скользящие за тобой в полумраке тени. Ну и чего стоит тогда их хваленая цивилизация, если у нас такой штукой, пусть и не совсем серебряной, пользуется каждый крестьянин (и не надо уточнять, когда я в последний раз видел крестьянина, мне так рассказывали)? Пожав плечами, я привычно взял вилку, вызвав разочарованный вздох многочисленных лакеев, и подцепил ею кусок отлично прожаренного мяса, еще подумав: ну слава Элю, наконец-то кто-то из местных догадался о том, что голодный мужчина – это уже, знаете ли, немного страшно…
Понял, что передо мной – говядина, и положил аппетитно пахнущее мясо обратно. Сцепил под подбородком пальцы, скучающе разглядывая мелкий растительный декор на атласной ткани нежно-бежевого камзола короля Филиппа.
Молчание за столом явно затягивалось.
-Сир? - разорвал тишину, словно вспоров ее мягкую набивную ткань острым лезвием кинжала, голос месье Гийома. Я молча перевел взгляд в его сторону и принялся разглядывать человека, который очень напомнил мне рептилию, - даже на вид холодный и скользкий сорокалетний мужчина со странными глазами, словно надежно укрытыми плотными, непроницаемыми занавесями. Такая нездоровая, душная темнота бывает в глухих пещерах, куда не залетает ветер, но где полно опасных летучих мышей и свитых в клубки, раздраженно шипящих змей. И кстати, не могу сказать, чтобы он не выглядел красивым – нет, в чешуйчатых есть своя ни на что не похожая гордость, этакое презрение ко всему роду человеческому, и не только – баски и эльфы тоже на очереди. Не могу сказать, что я люблю таких людей, но что уважаю – это точно.
Однако, с молчанием, воцарившимся в комнате, действительно пора было завязывать – здесь месье Севиньи, глава Тайной канцелярии, оказался как никогда прав. В конце концов, я дал малышу Филиппу достаточно времени для того, чтобы попривыкнуть к моему экзотическому виду, прийти в себя и перестать смотреть во все стороны, кроме моего лица. Похоже, лабиринт произвел на него неизгладимое впечатление – могло ли случиться так, что я был – первым мужчиной, с которым он позволил себе что-то большее, нежели дружеское похлопывание по спине? Забавно, даже жаль, что мне сейчас – совсем не до этого…
Когда я снова перевел взгляд на короля, Филипп уже собрался, вспомнил все, чему его учили и теперь - довольно смело смотрел мне прямо в лицо. Настороженность сохранялась, но король вел себя гораздо выдержаннее прежнего, и я невольно вспомнил слова Индры о том, в кого превращаются, вырастая, такие славные детеныши. Вот если бы рядом с ним еще не было месье Де Севинье (кое-кто из местных басков при мне утверждал, что канцлер – никакой не «Де», выскочка откуда-то из народа, занявшая чуждое ему место) – думаю, мы бы отлично поладили.

URL
2008-09-20 в 00:01 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Или это только мне кажется, или здесь явно попахивает слишком сильной опекой.
-Вечером в честь вашего прибытия состоится королевский бал, - сообщил король Филипп самым светским тоном. - Не сочтете за честь присутствовать на нем, господин… э-э… Эль-Харра?
- Джафар-эфенди, - объяснил я на-лионском с акцентом. Нарочно, конечно, и еще я оделся в парадную одежду эмира с массой побрякушек и бахромы. Даже использовал тяжелые восточные духи - сандал и мускус, мое любимое сочетание, когда-то я использовал его, чтобы сбить с толку одного слишком самоуверенного темноморца. Сейчас ими, боюсь, пропах весь королевский Салон. Ну, а дальше - чего-чего, а вести с важным видом переговоры с представителями знатных родов я умею, хвала Элю, научили.
Я ехидно улыбнулся – думаю, в этот момент где-то в далеком, брошенном мною Бхарате, Джафару-эмиру-Эль-Харра икнулось, и кусок свежеиспеченного мяса не полез в горло. Я же не полный идиот, чтобы ехать во дворец лионского короля под своим настоящим именем! Мало ли какие мысли бродят в голове царственной особы, а еще пуще – я не доверял этому загадочному типу в торжественно-темном, расшитом золотистыми узорами камзоле, стоявшему чуть позади Филиппа на почтительном расстоянии. Я так понял, у них вообще не было принято сидеть в присутствии короля. По крайней мере, все сильно удивились, когда рабы подвинули мне кресло и обложили со всех сторон подушками, подсунув под нос кальян. Примерно так же, как и когда они шли впереди меня, согнувшись и расстилая под моими туфлями красную ковровую дорожку, дабы ноги Повелителя не вздумали коснуться грязной иноземной земли. Вряд ли бы кто смог ловко пройти по этой дорожке так же ловко, как я, и ни разу не упасть.
Тут главный фокус в том, чтобы идти, не глядя на мелькающие смуглые спины - рабы у Катрана обученные и успеют отскочить раньше, чем ты запнешься и упадешь.
В любом случае, дорожку придется отменить, думаю, разовой демонстрации наших обычаев будет для короля Филиппа и его придворных вполне достаточно. Ну и слава Элю! Но чужая страна - есть чужая страна, и, кстати, неплохо было бы почитать что-нибудь по здешнему этикету. Я вовсе не горю желанием совершить ту же ошибку, которую когда-то совершил Джакомо. И так все понятно: слишком много золота и горящих свечей, глаз просто устает искать гармонию во всем этом хаотичном стремлении показать свое богатство. Кажется, не один я додумался до такой простой вещи, как нервировать спецификой своей культуры. Благодарю, месье Севинье, это достойная атака. Больше смахивающая на обоюдное поражение. Интересно, а малыш знает?
Я рассеянно потер переносицу ухоженными пальцами, однако, достаточно сильными для того, чтобы держать саблю. Слишком много событий произошло в последнее время, неудивительно, что мысли скачут, как антилопы по степям. О чем я, собственно, говорил? Ах да…
-Джафар – это мое имя. А Эль-Харра – наименование местности, эмиром которой я являюсь.
-А как вас удобнее называть? – прямо спросил король. Голос у Филиппа был вполне взрослый – ровный, хорошо поставленный, без юношеских звонких ноток, с правильной дикцией и приятным тембром. Не слишком высокий, не слишком низкий – как раз то, что надо для человека, которому в своей жизни придется произнести не одну речь.
-Чтобы вам было проще, называйте меня « эфенди», - я облокотился о ручки кресла, обитого шелком с ручной росписью, с сожалением глянул в сторону остывающего и запрещенного Пророком мяса. И почему он не сделал исключения для калифов?
- Так у нас обращаются к свободным людям. Я слышал, у вас принято называть высокопоставленных особ по их титулам?
-Вы правильно слышали, эфенди, - обрадовано заключил Филипп, заметно расслабившись. Кажется, до него наконец дошло, что я, в общем-то, - ничуть не обиделся. Последнее выразилось в том, что король слишком резко повел плечом, быстро схватил бокал с анжуйским и выплеснул пару красных капель на скатерть. Пригубил вино жадными до напитков и поцелуев красивыми губами, и белозубо улыбнулся:
-Тогда называйте меня – «сир».
А месье Де Севинье бросил в сторону короля взгляд плана: осторожнее, ваше величество! Не забывайте – мы находимся в одной комнате с опасным зверем. Я только усмехнулся – этот совет, пожалуй, пригодиться мне самому. Сейчас, когда Цини мертв, а я сам ввязался в тонкую игру на грани проигрыша, следовало быть очень и очень осторожным.
-Пышных слов мне и в моем эмирстве хватает, сир. Если вы обдумали мою просьбу, прошу вас высказать свое решение, приближается время намаза, а наш Бог – более строг, чем Западные Боги.
-Да, я слышал, - кивнул Филипп. - Это вполне в силах лионского двора – связаться с нужным магом и организовать оживление. Но, вы сами понимаете, потребуются затраты сил и, возможно, денежные затраты, которые двор, разумеется, с удовольствием возьмет на себя…
Я утомленно вздохнул – эти несносные лионцы порой побивали все рекорды моих подданных по умению найти к разговору о деле самый длительный путь. В другое время я бы посоревновался с ними в этом искусстве, в котором разбираюсь намного больше, чем в шахматах. Но сейчас мне хотелось бы бодро пробежаться по куда более короткой дорожке – когда я вспоминал застывший изумленный взгляд зеленых кошачьих – мертвых и холодных глаз, под сердцем словно ворочалась глухая темнота.
Что-то сильно сомневаюсь, что мне удастся хорошенько выспаться этой ночью. Я насмешливо прищурился с потяжелевшим взглядом:
-Вам нужно что-то взамен, о сир? Могу вас заверить: я – официальное лицо нашего государства, и мне было доверено принимать любые решения.
Кажется, мой тяжелый взгляд произвел на Филиппа должный эффект – он снова насторожился и не слишком уверенно пояснил:
-В таком случае… Вы должны открыть нам город в пределах вашего королевства. Какой - выбирайте сами, можно – у самой границы, - голос короля стал тверже, и месье Севинье прикрыл темные глаза, став похожим на удава, который только что проглотил целого кролика и готовился его переваривать. А Филипп продолжил:
–Ваше государство уже почти год торгует с Лионом. Нам, в свою очередь, хотелось бы стать единственной страной, которая сможет торговать с вами. Речь идет только о торговле, эфенди, и к тому же…
-Согласен, - сказал я, мысленно махнув рукой. Сбившись с мысли, король Филипп тревожно взглянул в мою сторону:
-Пардон?...
-Я сказал, что согласен. Один открытый город для жителей славного Лиона – думаю, Повелитель будет не против, - мои внутренности чуть не перевернулись от такого заявления. Кровь предков забурлила сильнее, негодуя против попрания традиций вековой давности.
Но мне было все равно – стоило мне закрыть глаза, как тут же представлялся Цини. Одинокий, несчастный, мертвый, лежащий в погребе на леднике – умница Катран за меня сообразил, что тело лучше сохранить в холоде…
На лицах Де Севинье и Филиппа я увидел явное беспокойство, и тут же поспешил его развеять:
-Вы можете смело верить моим словам. Катран-Эль-Минья – всего лишь торговец, который не имеет права решать такие вопросы. А мои полномочия так же неограниченны, как ваша щедрость, сир. Сделка есть сделка, как говорят у нас в Эль-Рийяде. Если хотите, подпишем бумагу, я слышал, у вас делается так, и вы получите то, что хотите - сразу после того, как я увижу моего… этого демона живым.

URL
2008-09-20 в 00:02 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ну конечно, увидите! – очень весело воскликнул король (еще бы, третий бокал анжуйского), встряхивая светлыми вихрами, и тут же спохватился:
-Это будет трудно, но я немедленно прикажу месье Де Севинье заняться этим. Он сделает все возможное и невозможное. Севинье?
Канцлер поклонился:
-Да, Ваше Величество, разумеется, мы обязательно найдем способ выполнить королевский приказ.
-Сколько понадобится времени? – осведомился я, снова кладя подбородок на сцепленные пальцы. Ответил месье Севинье:
-День-два. Может, три.
-Чем быстрее – тем лучше, - просветил я его, поднимаясь. – Прикажите вашим слугам отвести меня и мою свиту в отведенное для нас место. Вечером я появлюсь на балу. Да, и есть ли у вас хранилище свитков, чтобы я мог изучить ваши обычаи?
- Филидор, будь любезен, проводи эфенди-посла в королевскую библиотеку. Желаю вам хорошо отдохнуть, - король откинулся на спинку такого же роскошного, как у меня, кресла, задев свой бокал шикарной манжетой из легчайших кружев и окончательно его опрокинув. Пятно начало расползаться по скатерти, лакеи засуетились вокруг, как вспугнутые мухи. Севинье еле слышно вздохнул – хорошо хоть, не закатил глаза к небу.
Уже у выхода я обернулся, послав в сторону Филиппа и его канцлера безмятежную улыбку:
– У нас говорят: если уж дошел до минарета, не забудь помолиться. И еще говорят: Эль не отвечает на молитвы тех, кто думает о прибыли, совершая намаз.
-Ч-что вы имеет в виду, эфенди? – не понял король, растерянно оглядываясь на невозмутимого Севинье. Канцлер напряженно вглядывался в мое лицо, словно желая найти там что-нибудь интересное, гордо сияя золотыми застежками на темном камзоле. Я кивнул с нарочитой вальяжностью:
-Не стоит меня обманывать. Просто сделайте, как обещали. И тогда я, клянусь Великим Элем, – тоже не нарушу договора.
С этими словами я вышел с демонстративно прямой спиной, унося с собой тяжелый запах изысканных – на восточный вкус, конечно – духов. Передо мной мелькала длинная и тощая фигурка королевского пажа, обладателя удивительно бесцветной внешности, несущего в руке свечу – освещение коридоров оставляло желать лучшего. А за приоткрытой дверью тут же раздался негромкий разговор – Севинье, кажется, отчитывал мальчишку, а король, тоже вполголоса, говорил что-то в свое оправдание. Я вздохнул и заложил руки за спину.
Если честно, то я изо всех сил отгонял мысли о мертвом котенке. Может, это была – настоящая трусость, но я все же предпочитал думать, что котенок просто спит или отправлен на какое-нибудь задание. Было невероятно трудно представить себе, что он исчез навсегда, ни за что на свете я не хотел бы пережить те минуты отчаянья, которые застали меня врасплох в Катрановском доме. Как если вдруг самому умереть – и оказаться в холодном пустом месте, полном только бессмысленной тишины. Именно в те страшные секунды я понял, что отдам ради котенка даже больше, чем обладаю. Если бы об этом только знали Филипп и его скользкий советник!
Они потребовали всего лишь один город для открытой торговли. Это надо же – так упустить свой шанс. Я мрачно дернул уголками губ и, повинуясь приглашающему поклону пажа, с трепетом шагнул внутрь библиотеки через огромную золоченую дверь, чуть не поскользнувшись на узорчатом мраморе пола.
Королевская библиотека оказалась огромным, светлым и безлюдным помещением в два этажа и множеством переходов, полных дохлых мух и затхлости, которая бывает в помещениях, куда давно не заходит никто, кроме старика-архивариуса. Глядя на последнего, я с неожиданной теплотой вспомнил моего раба, тоже хранителя свитков, родом откуда-то с Запада, который когда-то научил меня бегло говорить, читать и сносно писать по-лионски, а заодно жутко заинтриговал своими похожими на сказки рассказами о странном, невероятном Западе. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так бережно относился к свиткам – это существо было вполне довольно своей участью, и единственное, о чем он сожалел – о каких-то старинных книгах, которые утонули в сундуке вместе в кораблем, когда пираты шли на абордаж.
Мне нравилось бывать в хранилище свитков. Там отчетливо пахло стариной, полной легенд, всегда было уютно, меня были искренне рады видеть. А книги - это ведь не люди… Хотя тоже могут причинить вред неокрепшим мозгам. Возможно, не проведи я столько времени в юности в хранилище свитков, теперь я был бы вполне счастлив, развлекаясь так же, как и мои эмиры – скачками, травлей животных, походами на туарегов по четвергам и бесконечной игрой «кто кого подсидит».
Королевский паж передал просьбу архивариусу, весьма похожему на моего раба-библиотекаря, и принес откуда-то золотой поднос с рюмкой ягодного ликера, пока я лелеял свое большое тело в объятиях уютного кресла с гобеленовой обивкой, расположенного между других таких же прямо посреди зала. Зал мне понравился: он был прекрасно освещен из больших, до высоких сводов потолка, застекленных витражами окон. Надежда очень скоро снова увидеть Цини разогревала мою кровь сильнее, чем ликер, а тишина и спокойствие библиотеки (должно быть, здешние придворные предпочитали беседки и прочие кулуары - книгам и мыслям) привели меня в благостное состояние духа. Я добродушно скосил глаза на стоящего рядом пажа – невозмутимого юношу лет семнадцати, вряд ли намного больше, в коротком сиреневом камзоле из бархата с прорезанными рукавами. Филидор, как его, кажется, звали, не застегивал камзол, из-под него небрежно торчала тощая грудь в пышных дорогих кружевах. Зато ноги в гладких черных сапогах выше колен и белых рейтузах, какие у них тут носили пажи, были вполне даже ничего – аккуратными, не тощими, стройными. Собственно, они казались его единственным достоинством. Впрочем, уродом Филидора назвать было трудно – он просто будто не имел своего собственного лица. Даже жаль парня – вряд ли такой тип мужчин пользуется популярностью у женщин. Архивариус бесследно пропал где-то среди огромных книжных шкафов, мне стало скучновато, и я решил поболтать языком, а заодно узнать кое-какие нужные мне подробности:
-Когда ты поступил на службу к королю, паж?
-Честно признаться, я и сам не заметил, как поступил к нему на службу, - признался паж, разглядывая корешки книг ближайшего к нам шкафа. Негромкий голос, белесые растрепанные по плечам волосы, бледно-серые глаза, правильное, но невыразительное лицо, одним словом – бесцветная моль. Однако, ответ меня заинтересовал:
-Как это? Уточни.
-Все Д´Аламберы в молодости были королевскими пажами, - добавил Филидор, и, на сей раз, в его ровном тоне скользнула настоящая гордость. - Мы становимся ими с рождения. А в семнадцать – меня произведут в оруженосцы, и я смогу поступить в гвардию.
-И как он тебе? – полюбопытствовал я, смакуя приторно-сладкий ликер. – В смысле, малыш Филипп… то есть, король?
-Малыш Филипп мне, признаюсь, нравиться, а вот короля – просто нельзя не любить, - Филидор, наконец, посмотрел на меня и дернул уголками губ в улыбке. Я усмехнулся, облокотился о кресло и положил подбородок на руку, слыша, как зашуршали и закачались перья на моей парадной чалме.
-Нельзя не любить – или «не любить – нельзя»? Язык у тебя подвешен хорошо, я посмотрю. Не боишься, что я пожалуюсь Филиппу?
-Не боюсь. Я паж, так что мне грозит разве что хорошая взбучка от церемонемейстера А пока за правду страдает задница – это не так страшно. Хуже, когда полетят головы, - еще откровеннее заявил Филидор все так же негромко. Он вдруг очень напомнил мне умную крысу – должно быть острым личиком с худыми скулами. Кажется, мальчик – совсем не дурак.
Ну что ж, природа часто дает либо внешность, либо ум. К счастью, я – редкое исключение.
Я хотел спросить у Филидора про характера короля (кому бы знать его лучше, чем личному пажу?) и не имеет ли король склонности нарушать свои собственные обещания, но был отвлечен самым бесцеремонным образом: дверь распахнулась с громким стуком, послышался смех, и моему взору предстало необычайное зрелище: в вошедшем, тоже еще очень молодом парне было что-то около моего роста. Яркие голубые глаза казались двумя сверкающими драгоценными камнями в оправе из густых ресниц. Вкупе с каким-то удивительно горячим, как капля черного воска, зрачком, это смотрелось странно и придавало взгляду – завораживающую, прямо-таки ненормальную храбрость.
Темно-каштановые волосы были собраны под простой лионский бант, пара прядей падало на словно вырезанные из мрамора виски и по-мужски твердые скулы. Парень дико и белоснежно улыбался, его богатый камзол из бордового бархата с жемчужными застежками казался слегка небрежным, несмотря на роскошь. Я невольно засмотрелся на это странное и красивое зрелище, и пропустил момент, когда парень прямо с порога грохнул хорошо поставленным голосом так, что у меня с непривычки заложило уши:
-Бонжур, месье!

URL
2008-09-20 в 00:02 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А когда слух восстановился, я услышал за спиной ехидный шепот Филидора:
-Это – Шарль Валуа, принц Орлеанский и кузен сира. Живет, хвала Богам, не в Лионе, а где-то в замке на границе с Наваррской Маркой. Наверное, поэтому Наварра когда-то решила от нас отсоединиться – такое соседство перенести трудно, но можно защититься границами… Бывает наездами. Замечательный человек - его трудно не заметить, не правда ли? Бонжур, ваше величество! Как же я рад вас видеть! – я чуть повернул голову и изумленно скосил глаза на пажа.
Надо же, только что такая веселая ехидца, и вдруг – само восхищение, написанное на тонком, бесцветном лице. Словно Филидор не просто был рад видеть Шарля, принца Орлеанского, а испытывал перед ним чуть ли не благоговение. Каков актер! Я весело усмехнулся: вот у кого Тануки следовало бы поучиться. Высшее мастерство придворного подхалимажа – а ведь кто-то, не настолько привыкший отличать лесть от правды, даже не понял бы!...
-Да-да, Филидор, как дела? Лобар, где тебя черти носят?! – практически прокричал принц. Лет этому буйному созданию земли лионской, взращенному на свежем молоке и анжуйском из погребов папочки, было около девятнадцати-двадцати, и в чем-то принц Орлеанский отдаленно напоминал моего бывшего раба Керима. Он и впрямь привлекал внимание – загорелая на жарком солнце южных оконечностей королевства кожа, открытое мужественное лицо, изменчивые губы, способные дарить ласки или оскорблять в зависимости от желания владельца, широкая грудь и бьющее напоказ мужское очарование.
Собственно, на этом сходство с Керимом и заканчивалось. Потому что дальше – начиналось поведение настоящего лионского рыцаря, доблестно победившего на своем веку не одну бочку продукта местных виноделен. Подскочивший архивариус, уже готовый втянуть голову, как испуганная черепаха, принял сделанный громовым голосом заказ:
-Какую-нибудь книжонку с афоризмами, и поживее! Сегодня бал в честь этого… жука пустынного. Хочу сделать Изене сюрприз и приятно поразить своим остроумием!
Я скривил губы – так вот, как они называют меня, когда уверены, что никто не слышит. Демоны, обидно – где это он видел в пустыне жука? А на лице королевского пажа появилось отчетливое выражение: «Скорее уж ты поразишь им дохлого кабана». Казалось, Филидор получает от всего происходящего искреннее удовольствие.
Плюхнувшись на соседнее с моим кресло и не обращая на нас с Филидором ни малейшего внимания, Шарль ослепительно зевнул, прикрыв рот рукой со множеством дорогих сверкающих перстней на сильных пальцах:
-Боги, как я устал! Утром – охота, потом Де Мариво затащил меня в этот модный кабак, как он там… а, «La Lune»! Звучит прямо как – женские ягодицы!
-Или как «Луна», - тихо подсказал Филидор. – У кого что болит…
-А почему именно женские? – вырвалось у меня. И я тут же стал объектом пристального изучения стеклянных голубых глаз с горячим зрачком:
-А это еще кто? О… Это вы – тот самый бхаратский посол? Который – впервые в истории? - встрепенулся Шарль. Я подавил смешок – а раньше моя восточная одежда, стало быть, не привлекла внимание «его величества»? Видимо, продукт лионских виноделен влияет прежде всего на зрение. - А я-то тут о «пустынных жуках» распинаюсь! Ну, уж извините меня, месье, я никого не собирался обидеть. Просто сегодня, признаюсь честно, я немного раздражен. Моя Амалия перенесла встречу на завтра. Просто взяла - и не приехала на бал. Вот ведь стерва! Обожаю ее за это.
-Не стоит извиняться, - высокомерно кивнул я, разглядывая принца. Надо же, ничего общего между ним - и красавчиком Филиппом. С королем хотелось бы пообщаться …гм, поближе, а вот принца Орлеанского - слишком много: и низкого грубоватого голоса, и внешности, словно взятой с гобелена про лионских рыцарей, и плечи чуть шире, чем надо, и это утомительное мужское начало, почему-то живо напомнившее мне о моем другом наложнике – Киме, который вряд ли еще хоть раз посетит мою спальню…
- Мне кажется, это слова человека скорее существующего, чем мыслящего, - сумрачно добавил я.
-Признаюсь, я не очень понял. Если это какая-то новомодная острота, поделитесь со мной ее значением, - озадаченно хмыкнул Шарль. – Порадую бедняжку Изену, она так любит салонные шутки!
-То Изена, то Амалия. Вы уже как-нибудь разберитесь в своих женщинах, принц, - тихонько фыркнул Филидор, слишком тонкий по сравнению с Шарлем, продолжая беспечно разглядывать нас обоих своими ничего не выражающими глазами умного маленького степного зверька.
-Амалия, безусловно, - серьезно кивнул Шарль, непринужденно разваливаясь на кресле. – Изена – так, чтобы хватку не потерять. Да, чего я хотел спросить: вы серьезно насчет мужских ягодиц? Неужели и на Востоке мужеложство в моде? И вы туда же! Наши придворные тоже, признаюсь, далеко не все и не всегда предпочитают женщин. Хотя это даже к лучшему – нам больше достанется, - принц довольно ухмыльнулся своей шутке и уточнил:
-Терпеть не могу этих накрашенных, женоподобных… как их у вас называют, дайте припомнить, я что-то слышал… а, евнухов!
-Вообще-то, евнухи - это нечто другое, - утомленно буркнул я. У меня начинала болеть голова от этого шумного напора. Десяти минут рядом с принцем Шарлем хватило, чтобы захотеть остаться в одиночестве и желательно – как можно скорее.
-Ну да все равно. Смешные вы люди. Чего стоит один ваш костюм, - Шарль бесцеремонно ткнул в меня пальцем. – Не мужская одежда, а просто полковое знамя! Как вы в этом ходите, и не запинаетесь? Ох, таких, как вы у нас по площадям возят - на восторг публике!...
Я поднял на кузена короля Филиппа зло сверкнувшие глаза. Кажется, он считал, что шутит. Это было уже слишком. Да и голова уже просто раскалывалась – голос Шарля Орлеанского мог бы стать убойным оружием в войне против любого из врагов королевства.
-Верно сказано, эфенди, - я изобразил саркастическую усмешку. – Мне нравится восторгать публику. Но у нас ты бы этого не увидел. Потому что вряд ли прожил бы долго. Я бы еще простил молодость, но не явное нежелание думать. Даже глупость должна иметь пределы.
Шарль только на секунду опустил ресницы, соображая. И сощурил в мою сторону красивые, но – совершенно сумасшедшие глаза. Я только вздохнул – какой горячий, однако, парень! Они все, на границе с Наваррской Маркой, такие? Ну, так я туда – ни ногой, мне своих эмиров хватает…
-Что-что? – переспросил принц, начиная покрываться красноватыми пятнами в районе скул, на которых играли желваки. – Что вы сказали? Вы согласны повторить свои слова при свидетелях, месье?
-Я и так говорю их при свидетелях, - пожал плечами я и тоже поднялся, отставив рюмку на поднос.
- Филидор, будешь моим секундантом! – прорычал Шарль, судорожным движением руки стаскивая перчатку. Его щека подергивалась, глаза горели, как у дикого зверя. –Дуэ…
Договорить он не успел: с другого конца зала раздался страшный скрип, потом – ужасный грохот. Как будто бы в горах случился обвал, и звук падающих камней эхом заметался между серых скал.
Шарль растерянно застыл с перчаткой в руке, а я быстро обернулся, нащупывая на поясе рукоять кинжала и разжимая губы, чтобы в случае опасности сразу вызвать демонов. Но забыл и о том, и о другом, зачарованный зрелищем небольшого бедствия разрушительного свойства: сперва, подняв с корешков книг облако пыли, упал один огромный книжный шкаф, по дороге он задел другой, и так – пока все шкафы не оказались на полу

URL
2008-09-20 в 00:03 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Буквально спустя несколько минут мы с Шарлем оказались в центре комнаты, которая теперь стала еще просторнее, между груд обломков красного дерева и растрепанных, вырванных из корешков страниц. Из огромных окон беспрепятственно бил столпом солнечный свет.
Я растерянно взглянул на Шарля, подняв брови, а кузен короля Лиона - не менее растерянно посмотрел на меня.
-Какого дьявола? – принц задал вопрос почти дружелюбно, поэтому я в ответ пожал плечами:
-А шайтан его знает…
Откуда-то, словно в виде очень рассерженного ответа на наш вопрос, вынырнул встрепанный архивариус Лобар и принялся потрясать кулаками. От кулаков уворачивался демонстративно расстроенный Филидор. Я расслабился - значит, это он стал причиной бедствия, постигшего местное хранилище книг? Странно, я-то думал, только у лионского короля – привычка сносить и проливать на себя все, что есть на столе. Или придворные завели у себя такую же моду, чтобы походить на своего правителя? Я слышал, в Лионе так частенько бывает…
-Попался, паршивец! - с удовольствием в голосе констатировал Шарль. – Наконец-то. Ему всегда все сходило с рук. В том числе – дохлые ежи в моих сапогах. Долго же мне пришлось ждать! Ну, теперь-то не отвертится – еще бы, такой разгром…
Изумленный прозвучавшими в голосе восхищенными нотками, я молча уставился на брутальный профиль принца Орлеанского. Поймав мой взгляд, Шарль спокойно посмотрел на меня, будто это не он тут только что размахивал перчаткой (что он с ней, кстати, сделать-то собирался? Неужели отхлестать меня по морде?):
- Я так думаю, он не хотел, чтобы мы дрались на дуэли – ну да, теперь уже как-то глупо… Да вы не смотрите, что он весь из себя такой смирный, это он сейчас притих. Мы росли вместе – отец часто оставлял меня в Блуа, пока воевал. Вы бы его в детстве знали! Бешеные тролли по сравнению - безобидные карлики с молотками! И сколько он меня разыгрывал – надо сказать, месье, прежестоко! Как в тот раз, когда меня выпороли из-за того, что он сказал, будто в спальне месье де Скюдери избивает маму. Вы можете себе представить, месье, чем они там на самом деле занимались?...
-Разве принцев можно пороть? – машинально пробормотал я, не отрываясь следя за тем, как Фидидор что-то объясняет Лобару с самым невинным видом, прижав к груди длинные тощие руки. Шарль странно скосил в мою сторону глаза – как на чокнутого:
-А как же иначе? Розги еще никому расти не мешали. Спросите кузена Филиппа, уж он-то с ними знаком. Дядя был весьма сурового нрава, да и тетя – холодная, как камень. А вот некоторым – явно мало перепадало. Смотрите-ка, месье, Лобар его отпускает! Неслыханно! Паршивец опять выкрутился! Наверное, свалил все на тех, кто строил библиотечный корпус. Или на нас, - Шарль пригладил волосы, вставшие чуть ли не дыбом во время нашей ссоры, и решил:
-Пойду-ка я отсюда. А то сейчас мне и попадет. Я-то Филидора хорошо знаю … Адью, месье!
С этими словами Шарль действительно направился к выходу, гулко стуча по мраморному полу каблуками крепких кожаных ездовых сапог – молодой и невоспитанный варвар, в таких он, наверное, рассекал по полям где-нибудь около самой границы. А я, решив, что мне надоел местный цирк, выхватил Филидора из лап архивариуса. Уже у самой двери месье Лобар догнал нас и с виноватым видом всунул мне в руки красивый переплет с замысловатыми лионскими буквами «Наука об этикете». Поблагодарив старика со всей возможной теплотой, я кивнул ждущим за дверью рабам, встряхнул настороженно сжавшегося пажа и приказал отвести нас туда, где можно спокойно помолиться своему Богу без риска, что тебя обзовут «пустынным жуком» или случайно ударят шкафом по голове.
Спокойным местом оказались просторные апартаменты в северном фасаде Блуа, куда мы доехали на открытой карете, поскольку, как объяснил Филидор своим тихим голосом, добираться пешком было бы куда проблематичнее – архитекторы прошлых веков умудрились чересчур запутать лабиринты коридоров и открытых галерей. В апартаментах было все, что здесь называли роскошью – мебель из красного дерева, украшения из цветного мрамора, застеленное бельем из атласа ложе, украшенные бантами колонны, огромные золотые люстры и канделябры, зеркала, тянущиеся от пола до потолка, с резными золочеными рамами в виде узора из крыльев бабочек. А, распахнув бархатные портьеры, я увидел за окном необыкновенный пейзаж - освещенные окна, крыши, башни и стены в темнеющем уже воздухе лионского вечера.
Убедившись, что мне понравилось место моего обитания, Филидор невыразительно улыбнулся:
-А ведь вы – единственный, кто осмелился сказать принцу Шарлю, что он – глуп. Остальные бояться – все-таки кузен кроля, королевская кровь. Отдохните как следует, эфенди, мой вас совет. Бал начнется только ближе к полуночи и закончится – уже далеко за полдень. С непривычки будет трудно, но к плохому привыкать всегда легче…
-У вас здесь когда-нибудь спят? – пробурчал я, чувствуя облегчение от того, что мне не придется пытаться заснуть, лежа в одиночку на этом шикарном ложе. Филидор покачал головой:
-Если только не одни. Привыкайте, эфенди, – у нас это обычный ритм жизни, - поклонившись, он вышел. Спина у пажа была прямая, неожиданно горделивая и, после пробежки по библиотечному залу от месье Лобара, - мокрая от пота. Батистовая рубашка прилипала к ней, не скрывая остроты позвонков и природной гибкости. Походка – легкая, летящая, почти бесшумная.
Словом, со спины парень был очень даже ничего. Я оценивающе хмыкнул и сделал попытку задержать его в комнате:
-Да, а где это ты уже ухитрился оставить свой камзол?
-В библиотеке, думаю. Кстати, схожу-ка я за ним, - отмазался паж. С самой милой безмятежной улыбкой, в которую немедленно растянулись тонкие бледные губы. Надо же, какой стервец. Я вскинул голову к двери, но та уже захлопнулась, а Филидор, к которому я уже начал испытывать симпатию, уже удалился от меня по коридору на достаточное расстояние, чтобы смог вздохнуть с облегчением.
Мол, задание достойно встретить и расположить восточного посла выполнено - и перевыполнено.




Как известно каждому юному ученику медресе, по берегам священного Ганга, устремляющего свой гордый дух к вершинам гор Девяти Сомнений, тянутся широкие и довольно плодородные долины. Правит этими благословенными местами калиф, Верховный Жрец Аль-Мамляки-Бхарата и Повелитель всех правоверных от Востока до Запада, избранный Великим Элем для того, чтобы вершить суд над существующим.
В населенных варварами землях, расположенных за опаленной солнцем Великой Пустыней правят иные правители, поклоняющиеся другим Богам. Но и калиф, и западные правители, и даже сами Боги – не высший суд, потому что существуют еще и небесные светила. Горячее, как губы юной наложницы, солнце и красавица Луна с ее повадками женщины – то спрячется, то неожиданно покажет истинное лицо, И еще - торжественные звезды.
Они не подчиняются никому. Однако, есть на этом свете особенные люди, которые научились предсказывать по ним будущее и узнавать прошлое. Только они могут облегчить жизнь человеку, который чувствует недоброе, но не может понять – где именно. Купцу, на свой страх и риск покупающему товар у хваткого поставщика. Чиновнику с болезненно вспотевшими висками, составляющему сложную бумагу. Великому визирю, в одиночку отвечающему за государство в отсутствие единовластного правителя – да и в его присутствие, чего кривить душой, тоже.
Так думал Великий визирь Джетта, сидя по-бхаратски на накрытом бархатном покрывалом ложе в одной из зал Синего Дворца. Добрыми карими глазами, способными безрассудно сверкнуть в случае опасности, он смотрел на гибкую спину молодого человека в простом халате, почтительно упавшего перед ним ниц. Смотрел – и понимал, что юноша больше всего напоминает ему одного из обычных приказчиков в лавке: долговязый, худосочный, со смуглым, как у ария, лицом и неровно ложащимися на плечи спутанными прядями тонких, засаленных волос. Несмотря на то, что юноша выглядел как проделавший долгую дорогу путник, он явно обещал вырасти в достойного мужчину. Сейчас ему было лет двадцать, не больше. Тот самый возраст, когда совершают большинство ошибок и ничуть не раскаиваются в совершенном.
Благословенный Элем возраст, о котором трудно вспоминать без улыбки, когда тебе стукнет сорок лет.
-Ты ли, как мне сказали, Юсуф-аль-Агабек? – недоверчиво спросил Великий визирь. Юноша взглянул из-под спутанных прядей темными непроницаемыми глазами потомка Мертвых Царей, все еще находясь в почтительной позе.
-Так меня называют, о визирь, - произнес он, и Джетта замер, будто пригвожденный к ложу этим голосом.
Небесные светила могли показываться полночь, а могли – полдень. Могли указывать путь – а могли пренебрегать теми, кто пытался обратиться к ним за помощью. Одного они изменить не могли – этого кроткого, но в то же время укутывающего в плотный слой вязкой сладости голоса. В этот момент Джетта вдруг поверил – перед ним действительно мудрейший из дервишей, случайно обнаруженный в Эль-Рийяде и приведенный во дворец.
Человек, о котором ходили легенды и который умирал в рассказах базарных болтунов столько раз, сколько сокровищ не было в пещере у разбойников в сказке про Али-Бабу.
-Предположим, я тебе верю и знаю, что ты – тот самый Юсуф-аль-Агабек, о котором слагают сказания, а не простой мошенник, вроде базарных лекарей, - медленно произнес великий визирь. – Тогда ты, должно быть, знаешь, о чем я буду спрашивать?
-Это так, - без колебаний ответил юноша. – Вчера я разговаривал со звездами – они бывают очень болтливы в удачных сочетаниях. Звезды рассказали о том, что вас беспокоит, о визирь, и приказали отправляться в путь. Я прибыл в столицу только сегодня утром – мой ишак сдох возле самых ворот…
-И ты совсем не боишься меня и того, что с тобой может случиться? Я слышал, многие эмиры желали бы видеть тебя мертвым. Их слов вполне хватит - столько высших сразу не могут ошибаться, – после паузы уточнил визирь.
-Я верю звездам, - склонил голову юный арий. – Сегодня же я буду в пути в другое эмирство. На новом ишаке, о визирь.
И либо Джетте показалось, либо - огонек в глубине карих глаз заколебался, как болотный горящий газ.
-Тогда ответь на мой вопрос, - сказал он, в то время как рабы, тоже арии, готовили для них ароматно пахнущее кофе.

URL
2008-09-20 в 00:04 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-О, значит в моих руках – действительно власть над этим государством? А я, наивный, посмеялся над звездами, - усмехнулся юноша, и тонкая рука цвета меди, украшенная простыми медными браслетами, потянулась к небольшому сундучку, который доставили вместе с молодым арием.
-Я отвечу, о визирь, - тихо сказал Юсуф настолько обычным тоном, что Джетта сразу понял – сейчас произойдет что-то необычное. Визирь знал, как умело дервиши подводят зрителей к главному фокусу. Но этот мальчишка, похоже, вовсе не был намерен играть с публикой – он просто ловко щелкнул хитрым замком и открыл резную, украшенною орнаментом верхнюю створку. А затем, на глазах изумленного визиря, принялся доставать оттуда небольшие костяные фигурки слонов с плоской спинкой. Джетта понимающе кивнул:
-Их нужно составить один на другой так, чтобы пирамида не рухнула. В это играют дети Повелителя. Таких фигурок во дворце хватает, в том числе из золота и самоцветов. Они стоят тысячи динаров. Зачем ты принес еще одни, о дервиш?
-Я не помню своего детства, о визирь, - Юсуф улыбнулся. Обычной улыбкой, какой приказчики в лавках улыбаются посетителям. – Не знаю, играл ли я когда-нибудь в эту игру, но, думаю, что сумею составить из них пирамиду. Кроме одного лишнего, о визирь, я пока положу его здесь. Вы хотите узнать о том, что ждет Аль-Мамляку-Бхарат и ее повелителя в будущем? У вас есть на то причины, если вы пожертвовали временем, чтобы отыскать меня и привести сюда. А перед этим – звезды сказали мне идти в столицу. Думаю, они хотели, чтобы вы увидели сами. Смотрите же, о визирь! - юный дервиш быстро взглянул на Джетту из-под челки и снова опустил глаза:
-Нас учат, что жизнь мира – как эта пирамида, сложенная из множества явлений, которые связаны между собой. Мудрейшие из нас говорят, что нет в мире ничего проще, чем гармония. Жизнь, утверждают они, - очень легкая вещь, она не сложнее устройства кальяна, и нужно очень постараться, чтобы ее запутать. Все вокруг подчинено некому порядку, как есть порядок и в этой пирамиде. Это вы должны понять, вы же так любите порядок, о наши славные завоеватели!
-Ты прав, мы победили вас и захватили вашу землю не только благодаря Небесному Железу, но и - порядку в войсках, - гордо кивнул визирь. – Но, хоть убей, не могу понять - при чем здесь детская игра?
-Смотрите внимательно, о визирь, - мед снова полился из влажных уст так, будто они были созданы только для любовных разговоров. – Только что я соорудил для вас примерный ход движения Судьбы. Она всегда строит свои пирамиды по одному и тому же принципу, как мулла, затвердивший молитву. Один слоник стоит на спине другого, и все они – поддерживают друг друга, чтобы пирамида не рухнула. Всякий раз, взявшись плести жизнь отдельного человека – Судьба связывает воедино все то, что происходит с ним – с тем, что происходит в мире. Ее цель - создать гармонию, стройную пирамиду, согласованную цепочку из причин и следствий. Но не в этот раз, о визирь…
- Не в этот раз? Договаривай, дервиш, – нахмурился визирь, интуицией опытного война почувствовав недоброе. – И помни - находясь здесь, ты рискуешь головой. Ни один калиф еще не разрешал дервишам жить в пределах Великой стены.
-Но ведь ни один и не запрещал, верно? – ловкие пальцы потянулись за последней фигурой, все еще лежавшей рядом на столике. Джетта пристально смотрел, как сын Агабека, не глядя, поставил наугад последнюю фигурку рядом с верхним слоником. И точно сосчитал, что прошло только три секунды перед тем, как пирамида рухнула - со стуком костяных фигурок по золотой глади низкого столика. Переждав поднятый шум, визирь сурово посмотрел на дервиша:
-Что ты хотел сказать этим?
-Она рухнула, не так ли, высочайший? – юноша-арий, словно сожалея, посмотрел на рассыпанные фигурки. – Тяжесть оказалась слишком велика. Рассказав нам про Судьбу, которая работает в поте лица, как последний башмачник, чтобы достичь своей цели, наши мудрецы затем начинают учить нас прямо противоположным вещам. Они, сопровождая свой рассказ ударами палок по спинам, внушают - когда мир достигнет гармонии, он перестанет существовать.
- Я не приучен к вашим тонкостям, поэтому объясни, - еще больше нахмурился Джетта. Оборот разговора окончательно перестал ему нравиться. Десяток плетей живо разговорят кого угодно, может, стоит позвать палача…
-Ему не к чему будет стремиться, а тот, кто потерял цель, - не станет продолжать путь, - быстро разъяснил юноша, словно уловив мысли визиря. - Об этом тоже заботиться Судьба. Она старательно строит свою огромную пирамиду – и она же порой разрушает какую-то часть, чтобы спасти целое. Иногда хватает одной маленькой фигурки – видите, она даже меньше всех остальных.
-Судьба? – хмуро переспросил Джетта. – Довольно иносказаний. На Черном Столбе нет ни одной записи касательно судьбы. Великий Эль ни разу не обмолвился об этом ни мне, ничтожному жрецу, ни самому Повелителю. Я слышал, на западе есть храмы Богини Судьбы. Может, и вы тайком поклоняетесь ей, дервиш? Расскажи мне, что такое – судьба, о которой звучало столько красивых слов?
-Увы, еще ни один мудрец не сумел ответить на этот вопрос, - печально покачал головой сын Агабека. – Или мудрые молчат, скрывая свои тайны там же, где на всякий случай прячутся от ваших глаз. Победив наших царей, вы позволили им выжить, и они все еще благодарны за это, о визирь…
-Да, позволили, - усмехнулся Джетта при виде подобной откровенности. - А вы воспользовались милостью Великого Пророка и присоединили к вашим тайным знаниям еще одну науку – алхимию, созданную на основе строения Небесного железа. Должно быть, ваших «мудрых» совсем не интересует власть - или же пугает связанная с ней ответственность? Удивительно, но вы даже передаете нам свои знания – имя Отца всех врачевателей Ибн Сины известно в каждом эмирстве. Не секрет, что он – из рода Бени-Бар-Кохба, он – брат эмира Эль-Миньи. Хотел бы я поселить этого достойного человека в Синем дворце, но, к несчастью, он очень редко выходит из своего дома.
-Знания всегда предрасполагают к одиночеству, я сужу по себе, - смиренно подтвердил Юсуф. – Так вот, о визирь, в самое ближайшее время Судьба постарается разрушить часть пирамиды.
Джетта пошевелился на своем ложе и решительно сузил глаза.
-Не темни, дервиш. Ты говоришь, Судьба принесет гибель Эль-Рийяду каким-нибудь бедствием? Или погубит Повелителя? Шайтан, дервиш, точнее!
-Не могу, - с сожалением сознался Юсуф. – Даже звезды теряются в догадках, когда речь идет о судьбе. Это может быть галька, не вовремя попавшая в туфлю. Это может быть маленькая личинка, которая отравит мятный напиток в слишком жаркий день. Это может быть нападение туарегов или землетрясение. Единственное, что поведали мне звезды – это не будет человек.
-Этого недостаточно, дервиш, - Джетта посмотрел на бьющие из фонтана в центре зала прохладные струи, о чем-то глубоко задумавшись. Юсуф прихлебывал остывшее кофе и терпеливо ждал, пока Великий визирь вернется к разговору. Наконец, Джетта решился:
- Неужели ты сказал мне все? И Великий Эль допустит, чтобы его земля подверглась опасности? Или он не сможет ничего сделать? Но, может быть, тогда смогу я? В народе говорят: Эль за водой не пойдет, так незачем отвлекать его пустяками. Что не сможет Бог – возможно, сможет человек. Я подумаю над этим… А теперь - какую награду ты пожелаешь, дервиш?
Никакой, о визирь, - улыбнулся Юсуф. – Лишние вещи – только затрудняют путь. Прикажи беспрепятственно провести меня обратно, выдать мне ишака из дворцовой конюшни, и даю слово, что через десять минут после выхода из дворца я покину пределы города. Вы ведь хотели приказать мне не задерживаться, о визирь?
-Стража, - оглянулся Великий визирь, но Юсуф, словно вспомнив что-то, вдруг прервал Джетту:
-О визирь, может ли ваш ничтожный раб тоже спросить? Меня интересует раб, которого я видел по дороге к вам. Из вашего рода. С глазами, как золотой динар, и волосами – как медь.
-Анвар? – Джетта с сомнением оглядел дервиша с ног до головы. Похоже, в этом мире осталось мало почитателей женщин! Тут визирю пришла в голову другая мысль:
- Погоди, дервиш. Кажется, я понял. Анвар – то, что разрушит пирамиду? Я прикажу дать ему яда. Жизнь Повелителя – важнее жизни раба.
-Звезды ничего не сказали о смерти Повелителя, - дервиш покачал головой. – Но зато сказали, что это не будет человек. Не человек. Что-то другое. Впрочем, это не имеет значения. Мне просто любопытно… Когда мой паланкин проносили мимо, этот раб, оторвавшись от пергамента, поднял голову, и я могу поклясться именем Великого Эля, что никогда еще не видел такого взгляда. Так смотрит человек, который должен шагнуть в горящее пламя. Но почему? Как может человек жить, скрывая в себе такой огонь? Это не опасно?
-На этот вопрос, в отличие от твоих загадок, ответить нетрудно, - пожал плечами Джетта. – Так смотрели мои янычары перед тем, как отправиться в битву, когда каждый из них мог не вернуться живым. Мой народ умеет гибнуть за идеи –но предпочитает ради них жить. И такой же взгляд я часто вижу у противника Анвара – он тоже любит войну больше, чем власть, хотя вряд ли признается в этом даже себе.
Юсуф молча посмотрел в глаза визирю и вдруг хитро улыбнулся:
-

URL
2008-09-20 в 00:04 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Мне кажется, тут дело вовсе не в войне. У огня в зрачках того раба есть имя. Это так любопытно, что если бы у меня было время… Увы, звезды говорят, что через неделю, в канун полной луны, я должен быть в Эль-Харре. Но вы-то остаетесь здесь. Смотрите в оба глаза, о визирь, смотрите внимательно!



Попробуйте составить карточный домик из колоды новеньких, еще не гнущихся и не потертых подушечками пальцев карт.
Это невероятно трудно, но всегда остается надежда, что сумеешь поставить последнюю, - и вся остальная конструкция вдруг не рухнет. Возможно, даже придется затаить дыхание, а потом вдруг все получается, и вы можете вдосталь налюбоваться на дворец из карт, что во всем великолепии украшает ломберный столик в ожидании игроков.
Есть в этом зрелище что-то очень эстетичное и, пожалуй, успокаивающее.
Но если рядом с последней картой поставить еще одну, просто так, от скуки, – все сооружение, возводимое с таким трудом, карта к карте, неминуемо рухнет прямо на зеленый бархат. Впрочем, это уже будет неважно, поскольку дворецкий доложит о приходе месье Л-ка, и вы радостно поспешите к двери, чтобы обсудить со старым другом вчерашнюю партию в лионский покер. А карты – так и останутся лежать на столе, пока их не перетасуют после начала игры.
Жизнь – почти тоже самое. Вся так называемая «история» – по сути один огромный карточный домик. Пока карта прилегает к карте, создавая замысловатые сюжеты и переплетения, пока ни одна из них не мешает другой – все течет своим чередом и можно надеяться, что так будет и дальше. Но вот чья-то злая рука уже подносит ненужную, лишнюю карту к сложной конструкции – и вы с ужасом видите, как рушится все, что создавалось долгими годами упорного труда, борьбы с самим собой и с теми, кто хотел помешать. И тогда – уже некого проклинать и не на что надеяться. Ваша участь – лежать на зеленом бархате стола и ждать, пока кто-нибудь не соизволит приняться за постройку вновь.
А самое обидное - в том, что последней картой вполне может оказаться какая-нибудь мелочь из тех, что здорово отравляют жизнь. Галька, не вовремя угодившая прямо под стельку ваших кожаных сапог из обувной лавки на Сан-Дени. Личинка, попавшая в ваш крепкий чай, выпитый на бегу в одном из открытых кафе Ситэ. Это может быть даже существо - откуда-нибудь из Ниоткуда, к примеру, из самых темных и странных уголков рабочих кварталов Карузель, где полно бродячих собак и детей, самая непримечательная личность, которая сама с трудом удерживается на арене истории. Но – почему-то вдруг получает право вершить судьбу какой-то части этого мира.
Так бывает не всегда. И - так вполне может быть.
«Давным-давно, когда мир еще был молод, в лесу, неподалеку от деревни, жила-была фея. Одна крестьянка ожидала ребенка и попросила фею навестить ее в день родов. И вот разрешилась она от бремени девочкой. Фея взяла малютку на руки и сказала матери:
-Выбирайте: ваша дочь, стоит только захотеть, сделается писаной красавицей, но счастья ей не видать. Или проживет век – уродливой крестьянкой, зато будет довольна своей долей…».
-Ну да, конечно, - саркастически фыркнул, без особого сожаления захлопнув книгу, Жан Арно. Посудомойка из «La Lune» и новоявленный неофит Стефана Ветки – собственно, прошло всего два месяца с тех пор, как он перестал быть человеком и стал - чем-то другим.
Он и сам бы затруднился сказать, чем именно. Должно быть, об этом знали только дроу с их страстью к экспериментам по созданию живых существ вроде вампиров.
Книга была новой, все еще пахнущей типографской краской. Сам Жан ни в жизнь не стал бы тратить столько денег на стопку бумаги. Такое счастье перепало ему в виде исключения - как-то раз Кристиан обнаружил, что его слишком молодой любовник не понимает ни слова в напечатанном виде. Придя в ужас от подобного пренебрежения культурными ресурсами столицы, орлок из хорошей вампирской семьи тут же принялся учить его грамоте. И, не имея особых проблем с деньгами, купил первую подвернувшуюся под руку книгу, чтобы Жан мог освоить нелегкое умение на практике. Чем неофит и занимался, пока Кристиан был на работе в «La Lune».
Впрочем, на работе ли? Собственно, Криса довольно часто не бывало вечерами в снятой на Пти-Карро просторной квартире - в доме, где жили художники и артисты. Предоставленный себе Жан коротал время, как мог – бездельничал, понемногу читал и все больше диву давался тому, насколько некоторым личностям нечего делать, кроме как придумывать не имеющие под собой никакой правдивой основы истории.
В деревне, откуда он был родом, тоже любили сказки. Истории, полные ведьм, говорящих животных и принцесс, которых все время заточают в башнях, рассказывались долгими зимними сумерками – и даже известия о смерти королевы Элоизы Лионской не нашли бы там такого внимания среди слушателей. Правда, Жан толком не помнил эти истории – тогда его куда как больше волновало голодное урчание в собственном желудке и тот факт, что его опять забыли покормить.
От Кристиана он знал, что в столице зачитываются авантюрными любовными романами – историями о двух влюбленных, борющихся с вечно разлучающей их судьбой. Такие истории появились в печати недавно, имели своим источником салонные сказки (аристократия тоже любила побаловаться уходом от реальности) и быстро стали популярны. Кристиан тоже обожал их, не то отдавая дань моде, как носил высокие воротнички, длинные замшевые перчатки и шелковые шейные платки, не то - искренне, как делал почти все в своей жизни. И каждый вечер перед тем, как утащить любовника в постель, придирчиво экзаменовал по прочитанному. Что касается Жана, то он никак не мог понять страсти Кристиана к вымышленным персонажам и их злоключениям, и объяснить ему пользу чтения было так же нелегко, как объяснить кошке, почему она не должна съедать забытые на столе сливки.
Вздохнув, шестнадцатилетний, но от недоедания в детстве кажущийся моложе, неофит повернулся к зеркалу. Которое, естественно, не отразило ничего, кроме хорошо обставленной и, пожалуй, даже уютной комнаты с креслами, зеркалами и паркетом. Но, даже не видя себя, Жан знал, что все в порядке, и он - как обычно, золотоволосый, свежий, в последнее время отлично высыпающийся, вернее, почти не нуждающийся во сне. С живым доверчивым лицом, откуда с большим трудом были вытравлены появившиеся к лету веснушки, и по-детски нежной кожей, с некоторых пор, пожалуй, чересчур бледной. Порой Жан мог казаться невинным, но те, кто верил этому лицу, глубоко заблуждался – васильковые глаза у неофита были наглыми, как у кабацкой девчонки и такими же смешливыми. «Ну да, конечно», - словно говорили они всему миру.
-Дай-ка я угадаю, - в конце концов, если его бросили в одиночестве на целый вечер, с кем еще разговаривать, как не с собой? - Крестьянка, само собой, выберет красоту. Я бы, ежели честно, тоже выбрал. А потом девка подрастет, станет жутко несчастной и сгоняет маму к фее: выручите, тетенька, дурой была, исправлюсь. Та, чтобы отвязаться, быстренько сколдует – и безобразная уродина станет счастливо доживать свои дни в крестьянской хижине. Проклятье, и они хотят, чтобы я в это верил?!...
Неофит усмехнулся - нужно достаточно трезво оценивать жизнь, чтобы рассчитывать привлечь удачу только своей внешностью. Нет, здесь необходимо что-то большее. И Жан в отсутствие Кристиана часто ломал себе голову – что же именно? Как героям глупых сказок, ему очень сильно хотелось найти в заколдованном лесу единственную дорожку, которая ведет не в печь злобной ведьмы и не в лживо манящий сладостями Пряничный домик.
А куда-то, где главному герою будет хорошо и сытно.
Но шли дни, Жан честно пытался и не мог ничего придумать. Возможно, потому, что с того момента, как впервые попал в Лион, его учили многому, но этой науки - никто никогда не преподавал. Даже Кристиан, бывало, на какой-нибудь вопрос посложнее только брякал что-нибудь вроде: «Не забивай себе голову, золотце». Впрочем Жан не особо-то и спрашивал. Ему достало ума ровно настолько, чтобы понять, что его ему недостает.
Голова неофита представляла собой редкостный склад всевозможных суеверий, фантазий, эмоций, воспоминаний и сиюминутных желаний. Если у него и были планы на жизнь – то они скорее складывались из всего этого добра, однако привычка не лезть на рожон, помалкивая себе в уголке - целее будешь, не давала ни тому, ни другому вскружить голову.

URL
2008-09-20 в 00:05 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Таков был Жан. Он с детства усвоил нехитрые истины, например: чем ближе к фонарям на набережной, где собирались по вечерам лионские шлюхи, – тем сытнее, а отдавать Жабе большую часть выручки – конечно, не слишком справедливо, но зато на плече не сожмется тяжелая рука и голос, полный скрипучей ласки, не спросит, куда ты дел хозяйское добро. Усвоив – Жан использовал их на полную катушку, и с некоторых пор местом его работы стала средняя часть набережной. Для лучших местечек он, что называется, рылом не вышел, но из самых глухих и тоскливых уголков, по крайней мере, убрался. А при свете фонарей его смазливую мордашку могли разглядеть и обеспеченные лионцы, а не только всякая городская шваль.
Неофит довольно улыбнулся, прислушавшись к тяжести в собственном желудке – вампирам не обязательно есть, но Кристиан был сладкоежкой и всегда держал в буфете множество разных пирожных и конфет. Жан валялся здесь уже довольно давно. Короткий бархатный халат за это время окончательно съехал с плеч – худеньких и острых, хранящих тайну не одного десятка поцелуев. Домашние, по-восточному изогнутые туфли Кристиана болтались на закинутых на подлокотник точеных ножках подростка и позволяли видеть по-детски беззащитные лодыжки. Свои тяжелые локоны, сотканные из драгоценного золотого металла (именно поэтому Кристиан со смехом называл его «золотцем»), Жан уже давно приучился забирать в высокий хвост, так было удобней прятать под красный бархатный берет.
Будучи всего лишь неофитом, а стало быть – существом, лишенным какой-либо силы и власти (как же ошибались обыватели, трепля языком о сказочных свойствах вампирской братии!) он закономерно опасался ходить по лионским улицам без берета. Если бы кто-нибудь хоть раз заподозрил, что это не просто кудри, а целое состояние – ну, положим, серебряный меч в спине был бы самым безболезненным способом покинуть этот грешный мир. И плевать, что после гибели вампиры рассыпаются в прах, и грабителям все равно ничего не достанется. Ему-то уже будет все равно…
С шумом хлопнула дверь. В прихожей что-то с грохотом свалилось на пол, и Жан сердито нахмурился. Кажется, вечер будет не таким уж хорошим. Рассудив так, неофит хмуро уставился на сожителя – Крис как раз пытался расстегнуть на ходу дорогие застежки длинного, облегающего ногу почти до колена, замшевого сапога.
-Привет, золотце! – лицо орлока расплылось в улыбке. А глаза Жана – наоборот – зло сузились.
- Я же предупреждал! – съежился он в своем уютном гнездышке. – Можешь хоть до упора курить свою дрянь, но пьяным – даже не подходи!
-Но, солнышко, я же совсем чуть-чуть, ну, посидели с Саншу Фронтеро после работы, - смутился Крис, наконец, справившись с сапогом. На второй вампир решил благоразумно забить – или же у него просто не осталось сил после войны с первым. Цепляясь за мебель из красного дерева, он начал приближаться к злобно зыркнувшему в его сторону Жану.
-Вот что, я тебе не солнышко, - подросток вскочил и быстро дернул рукава халата вверх, закрывая плечи. – Не умеешь пить – ну и забей! Тебе же только глоток – и уже крышу сносит! Завтра опять извиняться придешь? Да что с тобой такое?...
-Не бери в голову. Лучше – в рот, - хмельные глаза Криса, похожие на красивое дымчатое стекло, оказались совсем близко. Жан приготовился отскочить, но не успел – даже будучи пьян, орлок, существо, стоявшее куда выше по лестнице вампирской иерархии, был намного быстрее. И сильнее. Задохнувшись от запаха дешевого вина и чувствуя на шее влажные прикосновения, Жан брезгливо отвернул голову:
-Одеколон, что ли, пили? – уточнил он, пытаясь выбарахтаться из объятий Криса или хотя бы устроиться поудобнее – силу пьяный орлок, разумеется, не рассчитывал, явно полагаясь на быструю регенерацию синяков. Когда он изо всех сил стиснул ребра Жана, двигая его под себя, тот только охнул:
-Да что с тобой происходит? То пьешь, то наркоту принимаешь... Ты хоть сам понимаешь, что творишь?
-А ты? – неожиданно почти трезвым голосом парировал Крис, еще сильнее сжимая Жана, буквально стаскивая с него халат и впиваясь в кожу длинными ногтями. И ведь прямо под ребра, сволочь вампирская!
- Ты же обычная шлюха, - сладко улыбнулся орлок. – И живешь здесь на мои деньги. У тебя что, мало таких, как я, было? Если не секрет, сколько?
Жан весело и зло оскалился – ему вдруг стало смешно. Вот скотина! Но, в принципе, он прав – не учитывая тот факт, что в обычном состоянии Крис был веселым парнем, отчаянно нуждающимся в нежности и ласке. Как этакий теленок. Вот только «обычное состояние» у него бывало все реже и реже. И Жан здорово жалел, что распустил язык тогда, в тюрьме, растрепав все про свою жизнь. У него была цель - растрогать Кристиана, чтобы орлок взял его под защиту – и надо сказать, все прошло как по маслу. Один член вместо многих – есть разница? Да и любовником Крис оказался ничего себе, довольно умелым - для дворянина-то. Но все равно – зря…
Потому что, заполучив проклятье и с ужасом сообразив, что возвращаться к Жабе ну никак нельзя – хорошо, если обреют, а если посадят на цепь в подвале и станут ждать, пока он не покроется золотом с ног до головы? – Жан первым делом рванул к своему «спасителю». Да, теперь ему приходилось притворятся милым, обиженным судьбой мальчиком. И даже работать на чертову рыжую стерву из «La Lune», как будто он всю жизнь мечтал посуду в подсобке мыть.
А также в прейскурант входило: шататься по огромной пустой квартире, пока Крис не найдет нужным вернуться домой после посиделок с друзьями, куда он предпочитал Жана не брать, слушать вечный бардак за стеной, где жили художники со старших курсов Тампля, лицезреть обкуренного вялого Кристиана, а потом делать орлоку холодные компрессы и выслушивать жалобы на головную боль.
Но - зато его так никто и не нашел. И вообще, все лучше, чем набережная. От шлюхи – до официального любовника представителя лионского дворянства, пусть не из самых верхов, но все же - не так уж плохо, верно? Такие соображения крутились у Жана в голове, пока тот привычно двигал бедрами и обвивал ногами узкую, как будто девичью талию – он и сам пропустил момент, когда Крис приступил к делу. У высокого, худого Кристиана было гибкое, словно гуттаперчевое тело, но при этом он оставался невероятно, по-орлоковски сильным. Это даже заводило – и вскоре Жан удивленно отметил, что подмахивает куда энергичнее прежнего.
Зато почему-то ничуть не удивился, когда вновь ощутил на шее влажное прикосновение губ. Кристиан целовал его с крепко закрытыми глазами, и полузабытое воспоминание – сухие, строгие губы Стефана Ветки и плывущее перед глазами странное темное помещение – заставило Жана крепче обвить руками шею орлока, зажмуриваясь в предвкушении.
«Сдохнешь же, - промелькнуло в голове мрачное. – Он же не соображает». Но было поздно - Жан рефлексивно дернулся в момент укуса, и почти сразу накатило острое спазматическое удовольствие.
Знакомое каждому, кто хоть раз кусал или был укушенным вампиром. В этом обыватели Лиона, большие любители праздных баек, оказались абсолютно правы.
Крис с силой сжимал его в объятиях, больше смахивающих на «объятия» пантерой своей жертвы, они катались по ковру, который уже совсем скоро был забрызган свежей кровью, постепенно засыхающей грязно-бурыми комочками на ворсе и оставаясь темными пятнами на гобеленовой обивке кресла. Это было обоюдное сумасшествие, такое, что и захочешь – не забудешь. Прокушенные почти насквозь губы - в попытке удержать лихорадочные стоны не то страсти, не то агонии. Багровые нехорошие блики в сумасшедших от шального удовольствия темных глазах Криса. Отчетливый ржавый запах, распространившийся по всей комнате. И - столько наслаждения, сколько неподготовленный человеческий организм просто не мог вынести, реагируя смертью, похожей на медленный, мучительно-сладкий оргазм…
Да и вампиру подобные удовольствия гарантировали только одно – смерть после потери последней капли крови. Даже орлок рисковал забыться, поглощая чужую жизнь, а судя по выражению глаз Криса, до этого было уже недалеко.

URL
2008-09-20 в 00:05 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Не надо!…- Жан попытался вцепиться в разлохмаченные волосы Кристиана слабеющей рукой, но это было бесполезно – удовольствия становилось все больше, стоны – все более задыхающимися, а потом неожиданно оба замолчали, и Жан чуть не исчез совсем, будто бы последние его силы ушли на этот всплеск жгучего удовольствия. «Я что ли, типа уже умер?» - подумал он, хотел улыбнуться – не смог и приготовился окончательно отплыть в вечность на той же утлой лодочке, которая несла его по волнам жизни. Только было немного жаль – он так ничего не приобрел, зато ничего и не потерял, потому что у него – изначально ничего не было...
Его разгоряченные губы вовремя накрыла кожа, под которой шевелились и пульсировали жизненные струи. Не такая нежная, как в районе шеи, но тонкая и сладкая, словом, вполне пригодная для укуса. И вновь, в который раз, инстинкт выживания оказался сильнее желания покончить со всем этим дерьмом – на этот раз, умерев от наслаждения. К счастью, он остановился прежде, чем убил, сам не понимая, как у него получилось. Но все же – остановился, широко распахнув почти ослепшие на какие-то секунды глаза и обнаружив себя вытянувшимся на ковре возле кресла, порядочно заляпанного мелкими брызгами крови. Мда, как-то они в этот раз неаккуратно…
А рядом - развалился орлок, с взмокшими висками, разорванной ногтями Жана рубахой и гримасой удовольствия на лице. Глаза у Криса были темными и сонными, рана на его тонком, красивом запястье понемногу регенерировала, и неофит зачарованно понаблюдал за тем, как зарастает, словно наслаиваясь, бледная кожа. У него самого уходило на регенерацию куда больше времени.
Вот и сейчас определенные участки тела зудели, а каждая косточка – ныла от блаженной усталости. Отпустив чужую конечность, Жан с трудом приподнялся, облокотился о кресло и помотал головой, раскидывая звенящие, тяжелые золотые пряди.
-Чертов самоубийца! Мы могли умереть. Ты мог убить меня. А я – тебя. Теперь правду: что случилось?
Крис поднял растрепанную голову и нагло положил ее подростку на голые колени. Подбородок орлока был вымазан в крови, уже холодной и мертвой. Теперь он не выглядел пьяным, скорее, очень утомленным.
-Честно? – орлок странно усмехнулся. – Я не пил одеколон с Саншу. Я вообще сегодня не видел эту баскийскую физиономию. И у Тапи в ресторане не был. Мы с ребятами ходили на задание Руди.
-Я так и думал, - подытожил Жан. – Значит, опять накачаешься под завязку и будешь как дохлая рыба? Тогда я лучше пойду прогуляюсь.
-Как хочешь, - сонно изрек Крис, продолжая расслабленно валяться на ковре. – Надеюсь, не в халате?
-А тебе есть разница? – неофит спихнул его голову с колен и поднялся. Жана здорово пошатывало – еще бы, после такой-то встряски. – Я же шлюха, мне положено. Тебе-то что?
-Считай, у меня сильный отцовский инстинкт, - орлок зевнул и потянулся.
-Это я заметил, - не смог не съехидничать Жан.
-Но ты вернешься? – Крис апатично взглянул на Жана из-под челки. Влажными, уже не зловеще багровыми и почему-то не слишком веселыми глазами. Нет, вот ведь придурок… Фыркнув, Жан только махнул рукой:
-Я подумаю.
И отправился на поиски хоть какой-нибудь одежды. Что касается халата, то ему самое место было в помойке. Для прогулки Жан надел светлые бриджи с кантом по швам, шелковые чулки, полусапожки с подковами на каблуках, белую шелковую рубаху и жилет из красного бархата – все новенькое, добротно сшитое на заказ, а платил, разумеется, Кристиан. И еще – тот самый красный бархатный берет, с которым Жан уже не расставался долгие годы и который порядком выцвел на ярком летнем лионском солнце.
Выйдя на улицу, Жан остановился, подставив смазливое улыбчивое лицо, сейчас – без косметики, поэтому – слегка простоватое, навстречу встречным потокам ветра. Он искренне, всей душой любил грязный лионский воздух – за его откровенность. Ветер рассказывал обо всем – из Шамбора он приносил изысканные сочетания духов, пудры и пыльных париков, из квартала Карузель – вонь пропахших потом холщовых рабочих блуз, из предместий – смог труб мануфактур, из порта – запахи рыбы и застоялой воды, с набережной – знакомые слащавые ароматы дешевой косметики. И другие запахи большого шумного города, который кормил его, в основном, отбросами, но – делал это исправно, не давая зачахнуть жизни в тощем подростковом теле.
Сейчас в Лионе был сентябрь – а значит, все еще благоухали в начинающем свежеть к зиме лионском воздухе многокрасочные цветники Ситэ, над шпилями и черепичными крышами постепенно сгущались светлые сумерки – ночь обещала быть теплой и призрачно-странной. Постояв немного и почувствовав себя затерявшимся среди суетливой, веселой и злой толпы – Жан бодро сдвинул набок берет и, насвистывая, зашагал по направлению ветра, совершенно не отдавая отчет в том, куда именно идет и что именно насвистывает. Ему было удивительно хорошо – все тело словно плавилось от усталой истомы.
Мда, Крис, конечно, раздолбай и наркоман, но, надо признать, иногда бывает весьма милым. Например, когда платит за мороженое и горячее кофе в открытом кафе, или покупает ему одежду в модной лавке, ну, пусть, даже книги, хотя вот уж с этого, честно говоря, проку - ноль… Ухмыляясь своим нехитрым ощущениям, Жан брел и брел вперед, ловко уворачиваясь от прохожих, желающих его сбить…
А когда, наконец, поднял глаза – обнаружил, что стоит прямиком посреди рабочего квартала Карузель.
И впереди, за пару кварталов виднелась черепичная, в паре мест продырявленная и грубо забитая досками, крыша постоялого двора. Так в полиции благоразумно называли дом исправно платящего налоги Жабы. Ну да, конечно, можно сказать и так… Значит, вот куда привели его ноги – само собой, будто проделывали обычный утренний путь с набережной...
Жан замер.
На секунду он будто воочию увидел грязные комнаты, в которых они приводили себя в порядок, где всегда висел тяжелый запах набитых лежалым сеном тюфяков и застарелый – спермы, казалось, эти два запаха никогда не выветриваются, просто не имеют такого свойства, сколько не отмывайся согретой в кухне водой. А если подняться на второй этаж – к ним добавлялся отчетливо ощущаемый запах опасности. Жан с детства привык к виду оружия – мало кто из личных посетителей Жабы рисковал зайти в его притон невооруженным.
Когда-то давно он чувствовал себя здесь как дома. Это и был – его единственный дом, не считать же и впрямь таковым деревенскую хижину в Мон Вилляж. Когда-то он даже был здесь вполне беззаботен…Пока, наконец, однажды не понял – еще чуть-чуть и дом, где тебя ждут, вдруг превратиться в тюрьму, а сам он – станет одним из тех высохших телом и душой юных стариков, которых в Карузель и без того кишмя кишит. Эти окончательно и безвозвратно погибшие в молодых красивых телах души готовы трахаться за пару монет с пьяными грузчиками, а потом покупают себе разбавленное дешевое вино в ближайшей забегаловке. Как будто у них нет другой проблемы, кроме как умереть поскорее в какой-нибудь канаве, беспощадно избитым и ограбленным…
Жан никогда не страдал от недостатка фантазии, скорее, ему не давал покоя ее излишек – только раз представив себя в подобной ситуации, он всерьез обеспокоился косметикой и прической. Внешность была единственным шансом окончить свои дни - хотя бы гордо стоя под фонарями на набережной. Например, от ножа более ретивого конкурента, что кривить душой, бывало и такое.
Он уже успел забыть – это право молодости. И сейчас, стоя возле полуразвалившихся лачуг и груд мусора, ощущал только брезгливость. Квартира Кристиана вдруг показалась почти дворцом – пара мягких кресел, полный сладости буфет и любовно заложенная закладкой книга. Там его когда-то спасли от золотого проклятья – просто так, ничего не требуя взамен. Разве что маленького кусочка любви и ласки, совсем небольшого - Крис не любил его, неофит чувствовал это всей своей интуицией «уличной шлюхи», наверное, и впрямь у орлока – просто сильно развит отцовский инстинкт, заставляющий заботиться о каждой подобранной зверюшке. Зато он был неплохим и опытным любовником, согласным щедро платить…
Вдруг Жан остро пожалел, что рявкнул на орлока. Выходка Криса – самое малое, чего можно ожидать от посетителей набережной. Вспомнить хотя бы… да нет, вспоминать – слишком противно. Он и впрямь избаловался, пора уже брать себя в руки…

URL
2008-09-20 в 00:06 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словив пару нехороших взглядов от проходящих мимо мужчин в рабочих блузах, Жан сгорбился и здорово пожалел, что не нашел ничего более подходящего для прогулки, кроме по-модному яркого жилета и, честно говоря, развратных бриджей. Это же – кварталы Карузель, сюда не суется даже полиция, да и бесполезно, местные ребята и полиции не побоятся морду начистить.
А еще здесь - вполне могли тихонько прирезать в уголке за красивую тряпку. Теперь представьте, как опасно было возвращаться с работы Жабовским питомцам, особенно мимо кабачков, где любимым ругательством было слово «пидор». Жана спасало только то, что смыв по-быстрому косметику холодной и неприятно пахнущей водой из Луары, он снова превращался в обычного паренька, каких хоть пруд пруди, хоть огород строй.
Вот Жаба другое дело – никогда пальцем не тронул никого из сотрудников своей маленькой нелегальной компании, и правильно – не хватало еще попортить смазливую малолетнюю мордашку. Нет, Жаба поступал как истинный противник лишних затрат – пары недель в подвале вполне хватало, чтобы навсегда забыть про собственные желания и намертво выучить правила проживания в кварталах Карузель. А те, кто там побывал, - редко об этом рассказывали…
Осознав, что вот уже минут пятнадцать тупо пялится на черепичную крышу, неофит заставил себя отвести глаза в сторону - и чуть не заорал от неожиданности. Хорошо, вовремя спохватился – орать рядом с домом Жабы, во-первых, бесполезно, а во-вторых – небезопасно.
-Ты кто? – шепотом спросил он, наклоняя голову к нетопырю, тут же приземлившемуся прямо на его плечо. Ночная тварь не отреагировала – только задумчиво глянула в лицо подростка кровавыми глазами бессовестного убийцы. С таким взглядом она могла быть – только вампиром…
-Орлок или данзель? – уточнил Жан, а нетопырь перебрал коготками по беззащитной под рубахой коже. Стало щекотно. Неофит дернул плечом и окончательно развеселился:
-Шпионишь, приятель? На кого, вот интересно?
«На меня», - оформился в голове Жана морозный голос, и тот чуть не заорал во второй раз. Слишком уж жутким оказалось это обволакивание мозга чужими и холодными интонациями. Нетопырь тем временем деловито забрался под его рубаху и принялся там недовольно возиться. Потеряв от такой наглости дар речи, Жан с вылупленными глазами смотрел на попытки зверя стать невидимкой, в лучший традициях лионских сказок. А потом – его озарило:
-Ох, месье Стефан? То есть, месье Ветка? То есть, я хотел сказать…
«Странно, Руди считал тебя умным парнем. Не произноси моего имени вслух, - сказал голос как-то слишком безнадежно, и Жан даже обиделся. – Думай, я услышу».
Неофит совершенно успокоился, вспомнив – пьяный и обкуренный Крис не переставал оставаться Крисом и всегда очень много болтал. Впрочем, все горожане обладали этим ненавязчивым пороком, и порой можно было увидеть двух кумушек, преспокойно чешущих языками в булочной, пока их дети скучают по мамам. Так что у Жана имелся под рукой весьма болтливый источник информации, и он прекрасно знал – просто забыл – что сир какой-либо территории может разговаривать со всеми своими «подданными», не разговаривая вслух, а уж Хозяину и неофиту делать это – просто Боги велели!...
Еще одна сказка, не вполне являвшаяся ложью. Хотя, если честно, до сегодняшнего дня Жан вовсе не был в этом уверен. Поэтому с опаской уточнил: «А чего вы хотите, сир?».
«Ты жил здесь раньше, я правильно понял? Тогда ты точно знаешь все ходы-выходы. Пойдешь внутрь. Вместе с тобой в дом должен войти мой человек, - проинформировал голос. – Вы должны там кое-кого незаметно отыскать».
Шевеление за пазухой продолжалось, нетопырь никак не мог устроиться так, чтобы из горловины рубахи ничего не торчало – сейчас это было жесткое черное крыло. «Слишком ты крупный, приятель», - ухмыльнулся Жан и шлепнул бугорок под шелковой тканью ладонью. Возмущенно пискнув, нетопырь притих, перестав щекотать чувствительную кожу груди.
«А как я узнаю этого типа?» - сориентировался неофит. Заходить в гости к Жабе не хотелось. Но раз уж сам Стефан Ветка просит… вернее, приказывает… Да и потом, он же будет не один? Вряд ли Ветка послал бы на задание ни к черту не годного сотрудника, хотя, судя по последнему поведению этого ценного кадра, сир Лиона в кои-то веки ошибся. Ладно, положим, с рубахой нетопырь просто валял дурака, и на самом деле он - профессионал… ка, это вполне может быть и женщина. Скорее всего, у горе-шпиона не очень-то вышло проникнуть в дом незаметно через дымоход или окно, там везде решетки, уж Жан-то это точно знал. А войти незаметно с улицы – еще труднее, не пришибут сразу – так еще хуже.
Например, если вспомнить о подвале, откуда порой доносились вполне душераздирающие крики наказанных, и все благополучно делали вид, что ничего не слышат.
Так что – невозможная затея. Это если, конечно, не знать про дыру в заборе и черный ход через погреб – в доме Жабы было много выходов, потому что иногда там появлялись люди с оружием и, в общем-то, мало ли что могло случиться, жизнь – такая непредсказуемая штука. К тому же пролетающий в опасной близости нетопырь – одно, все таки страшная зверюшка – морда как у собаки, клыки, да и размеров с большую белку, вампиры – они у всех на слуху. А возвращающийся пораньше с набережной пацан в ярких шмотках – совсем другое, их здесь в лицо мало кто запоминал, разве что Жаба – тот всегда любил строгий учет, особенно, если дело касалось денег.
Голос не стал колебаться:
«Не отвлекайся. Это будет высокий брауни с длинными серебристыми волосами. Не седыми, а серебристого оттенка. Второй отличительный признак – двуручный меч эльфийской работы, это серебро, так что ты почувствуешь. Красный камзол. В ухе – серьга с жемчужиной. Зовут – Сайлес».
Сайлес? Жан озаботился – это имя он точно уже где-то слышал
«Придумай, как моему сотруднику незаметно подобраться как можно ближе к Сайлесу. Все ясно?» - уточнил голос, и неофит кивнул:
«Угу. А вы разве не…» - но в голове уже было совсем тихо. Жан разочарованно вздохнул – видимо, подробности ему не светят. Он хмуро посмотрел на выпуклость под рубахой и решительно стащил берет.
-Если не противно сидеть задницей на металле, добро пожаловать в личную сокровищницу Жана Арно! - ехидно пригласил он. Перебираясь в берет, нетопырь издал звук, очень смахивающий на смешок, и Жан сразу проникся симпатией к Веткиному «сотруднику».
Они обогнули забор, выходя к постоялому двору, где устроил себе царство один большой старый земноводный, с задней стороны. Здесь было тихо и спокойно, не наблюдалось людей – стоял глубокий вечер, и все обитатели Жабиной норы были на работе. За покосившимся забором стояли дождевые бочки и висело какое-то тряпье. На фоне покрытых трещинами стен цвела одинокая чахлая роза, заботливо высаженная кем-то в разбитую наполовину глиняную бутыль из-под вина. Днем здесь обычно вились над черепичной крышей ласточки, у которых под кровлей было гнездо, важно прохаживались по мусору и битому стеклу воркующие голуби, кто-то разговаривал за забором. Но сейчас стоял глубокий вечер – и во дворе было так тихо, будто здесь совсем недавно прошлась чума.
Жан порывисто вздохнул – странно, но у него словно сперло грудь. Именно тут, на заднем дворе, он рос, освоил нехитрую науку драться, здесь его в добровольно-принудительном порядке научили вести себя тихо и не открывать лишний раз рта, здесь наглядно доказали, что иной раз, подставляя задницу, можно спасти свою голову. И хотя Жан вовсе не собирался оставлять такое положение дел навечно, все же этот ветхий двухэтажный дом был единственным местом, где его ценили и с радостью приняли бы в любой момент как неплохого профессионала…
Ага. С радостью. Особенно сейчас, когда на его голове растет настоящее золото. Жаба всегда был практичным человеком. Словно отрезвев, Жан замедлил шаг возле самого крыльца. Его сердце тяжко и сладостно заныло – из-под кладки вдруг вынырнула, виляя облезлым хвостом, длинная, несуразная такса. С которой в ее собачьей молодости, сам будучи еще совсем ребенком, Жан часто играл в свободное время. Незнакомцев она хватала за ноги, и на счету героической псины была не одна пара кожаных крепких сапог.
Собаки вернее людей – прошло несколько месяцев, в течение которых Жан стал… гм, слегка вампиром, а такса по имени Карадос все равно принялась восторженно повизгивать, облизывая подставленные пальцы шершавым языком. От этой неожиданной ласки Жан вдруг ощутил себя словно не в своей тарелке. Он невесело признался:
-

URL
2008-09-20 в 00:06 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ничего, мой славный. Я просто немного обкушался этой жизнью. Теперь меня немного ею тошнит. Но я еще уговорю Руди взять меня оруженосцем, вот увидишь!
Жан выпрямился и, больше не обращая внимания на собаку, осторожно толкнул скрипящую дверь. В коридоре его встретила вполне ожидаемая тишина. Придержав шевелящийся берет, он скользнул внутрь,пробрался между натянутых веревок с развешенным бельем – в основном, нижним, сплошь шелк, кружева и батист. Местные мальчики и девочки знали толк в том, как развести клиента на лишний золотой. Чуть не придавив злобно фыркнувшую кошку, неофит Стефана Ветки вынырнул в помещение прачечной.
Здесь в огромных котлах, полных не вылитой с утра грязной воды, стирались развешанные в коридоре вещи. Жан дернул носом, почувствовав знакомые и не слишком приятные запахи, но вместо того, чтобы спешно покинуть эти почерневшие от времени и пыли стены, принялся упорно пробираться среди котлов туда, где находилась большая кованая дверь. Не слишком любопытные местные обитатели никогда не обращали на нее внимания, у них просто не хватало фантазии проникнуть в секреты чуть дальше своего носа.
А вот у Жана – хватало. И он знал, что лестница за дверью вела прямиком на второй этаж – в спальню самого Жабы. Неофит подозревал, что и это – тактический путь к отступлению, так, на всякий случай. Преодолев крутые ступеньки (под сапожками при каждом шаге что-то надрывно хрустело), Жан отодвинул железную задвижку на точно такой же двери – и чуть не задохнулся от пыли. Они здесь никогда не прибирают? Отмахиваясь и ровным счетом ничего не видя, Жан шагнул вперед и обмер, когда ему на голову вдруг рухнуло что-то мягкое. При ближайшем рассмотрении оказавшееся – просто тряпкой из жабовского гардероба.
Из чего Жан сделал логичный вывод, что очутился в шкафу. А за дверью – стало быть, спальня хозяина. Он стащил с себя нетерпеливо дергавшийся берет, из которого на пол вывалился изрядно помятый, взъерошенный и злой нетопырь. Раскрыл клыкастую пасть, явно собираясь выдать что-то на своем зверячьем языке, и в этот момент снаружи раздался отчетливый голос, от которого замерли оба:
-Так значит, старик Кавазини предлагает мир?
Жан еле слышно выдохнул – мда, здесь, пожалуй, даже шепотом не особо поговоришь. Нетопырь, азартно сверкнув красными глазами, светящими в темноте не хуже двух магических шаров, вдруг начал стремительно уменьшаться в размерах. Через миг - возле дверцы сидела большая черная крыса и нетерпеливо поглядывала на неофита. С красными глазами – да уж, Веткин «человек» умеет не выделяться из толпы.
Приложив палец к губам, Жан легонько пихнул дверь ногой. В последний момент закусив губу - черт, а если петли не смазаны? Как ни странно, но им повезло – дверь приоткрылась вполне бесшумно, крыса выскользнула наружу, барабаня лапками по деревянному полу, а неофит, не удержавшись, осторожно приник к образовавшейся щелке в надежде хоть что-нибудь рассмотреть. Он уже и сам начинал получать удовольствие от происходящего – почему-то было совсем не страшно, а очень даже любопытно.
К его удовольствию, крыса так быстро промчалась мимо сидящих в комнате мужчин и скрылась под кроватью, что даже не успела вызвать особых подозрения. Мда, вот что называется – профессионал…
-Зар-раза, глянь – крысы! - проворчал высокий и статный эльф в темно-красном камзоле, откидывая назад блондинистые локоны. В его ухе действительно болталась крупная серьга – откуда-то из воспоминаний Жану в голову приплыла мысль о том, что серьга у брауни означает символ мужественности. – Неужели нельзя навести хоть подобие порядка? Не понимаю здешних воротил – сколько он теряет на детишках, которые мрут у него от элементарного отсутствия гигиены?
-Не так много, Сайлес, - коротко хохотнул второй – на вид явно человек, судя по одежде – завсегдатай подобных мест и выходец из квартала Карузель. – Они тут живучие. А ты, я погляжу, сегодня не в настроении? Не забывай – теперь ты наш. Такой же отброс, как мы все, верно?
-Твоя правда, Арада. Мы в одной связке, - Сайлес провел по лбу рукой с сильными и гибкими, тренированными для меча пальцами. Сам меч болтался прямо на поясе. Как Ветка и утверждал – серебряная двуручка. Жан брезгливо дернул губами – с некоторых пор он здорово недолюбливал серебро. Находиться в одной комнате хотя бы с серебряным блюдом – все равно, что нюхать давно протухший кусок мяса. Поэтому Жан поднимал страшную истерику всякий раз, как Кристиан пытался внести свое оружие, выданное ему как командиру одной из четверок Рудольфа Де Ла Блезе, в собственную комнату.
Не то, чтобы Жан был особенным сторонником порядка в доме, он привередничал из принципа: раз уж взялись жить прилично, так и нечего всякую дрянь туда пихать, где нормальные вампиры живут….
-Да уж, дон Флориндо учудил на старости лет. И что мы будем делать? – поинтересовался Арада, непринужденно развалившийся на кровати Жабы. Надо же, еще и белье помял, как будто так и надо. Ну, Жаба ему устроит, не такой уж он и благодушный тип. Эти двое что, вообще ничего не боятся?...
Чуть не сплюнув, Жан мысленно обозвал себя придурком. Сайлес - ну точно же! Пара обмолвок там, пара – сям, короче, перед ним был сам Главный – тот, кого в Карузель следовало слушаться беспрекословно. Во избежание проблем с вооруженными до зубов ребятками.
Ха, и пусть Жаба подавиться своею кроватью!
-Я над этим думаю, - хладнокровно заметил эльф. – Меня устраивает мир, который хочет Кавазини. Старик миролюбив, не лезет на чужие территории, так что ему можно верить. Это даст нам шанс лучше подготовиться к войне. А война – неизбежна. Рано или поздно этот мясник Ветка сунется к нам. Слыхал, как вампиры разделались с Дюга, когда тот попытался отстоять Ситэ? Кровищи, говорят, на полквартала было.
-У Ветки теперь и Шамбор, и Ситэ, - хмыкнул рабочий по имени Арада. Впрочем, может никакой и не рабочий вовсе. – Это уже становится опасным.
-Вот и я про то же, - Сайлес, машинально погладил гарду двуручки так, как если бы это была его любимая дворняжка. Жан вспомнил о Карадосе – и у него снова защемило сердце. С тех пор, как он благополучно смылся на постоянное место жительства к Крису, собаку явно недокармливали… Впрочем, как и людей, которые здесь жили. Жан прекрасно знал, что такое голод, а теперь – узнал, что такое сытость. Крис никогда не скупился в еде, хотя вампирам это совершенно не обязательно. И положение дел в доме Жабы неофит критически относил к чему-то среднему между голодом и сытостью.
-Мы не готовы к войне, - откровенно выразился Сайлес. – Нам нужно достать нормальное оружие, запасти еду, организовать сборы, обучить людей. Еще - подавить бунты, взять под контроль мелких воришек – снова расплодились, откуда только берутся? Не хватало только, чтобы нам всадили нож в спину в самый ответственный момент только потому, что руки не дошли разобраться заранее…Короче, дел по горло. Не хватало еще сейчас с Веткой связываться. Он мне – очень не нравится.
-Думаешь, только тебе? Кому вообще нравятся вампиры? – подивился Арада. – Говорят, один раз к ним в постель попадешь и все, считай, нет человека. Не съедят – сам от тоски сдохнешь, а пальцем поманят – как милый, прибежишь. А их кровью и вовсе травануться можно или травануть кого – подливаешь понемногу, а потом человек без причины загибается. Нету в них ничего человеческого, это все говорят. Твари они бездушные…
-Идиотские сказки, вампиры – те же люди, - отмахнулся Сайлес, и Жан одобряюще кивнул из-за стенки шкафа, молодец, мол, эльфятина, так держать, будем ваших кусать – тебя, так уж и быть, пропущу… Только напомнить не забудь, а то память чего-то – ни к черту, уж и не помню, где и с кем…
– Ветка – просто человек, только непредсказуемый, - объяснил эльф молчаливо внимающему с хитро блестящими глазами вору. - Никогда не знаешь, что он дальше выкинет. И власть слишком любит. Мне думается, он и в мафию ради власти подался, а то и руки в крови не стал бы марать. Я его запомнил по прошлым «подвигам», сталкивались – чудом выжил. С тех пор – пользуюсь только серебряным оружием, все надеюсь – может, еще раз встретимся…Так вот, Ветка - кровожадная тварь, прирожденный мясник, самоуверенный мерзавец и беспардонный лжец, но – далеко не чокнутый. Он – всегда прекрасно знает, что делает и не станет делать ничего, что выходило бы за его планы.

URL
2008-09-20 в 00:06 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Тогда это – еще гаже, - поморщился Арада. – Власть ради власти. Тупо и без изюминки. Я таких типов с детства не люблю. Может, попробовать его убрать?
- Было бы неплохо, пожалуй, - задумчиво кивнул Сайлес. - Если бы не он, с Кавазини вполне можно ужиться. Коска Тампля не претендует на чужие территории. Но вот, боюсь, насчет мира, предложенного нашим «доном Флориндо»… Чего толку, спрашивается, заключать договор, если точно знаешь, что он будет нарушен? Ветка скорее зальет Карузель кровью, чем даст нам возможность собраться с силами. Говорят, один раз он уже это сделал, помнишь, когда вампиров в Лионе как крыс развелось? Только если Кавазини его уболтает, а старик - может. Но вряд ли это будет надолго – он своих планов даже не скрывает. Ветку красивыми словами не остановишь. Разве что серебряным болтом.
-Подумаешь, - Арада упрямо вздернул подбородок. – Кавазини предлагает встречу на Новом мосту, заметь – ночью. А почему? А потому что очень выгодное место – ничейная территория, по ночам стража перекрывает мост цепями, только дурак рискнет шкурой прямо посреди гвардейского кордона. Особенно не рискнет Ветка – обнаружь стража вампиров – и ребяткам придется ох несладко. Это наш шанс! Суди сам, после вампиров даже трупов не остается. Так – труха какая-то, информация проверенная – сам видел, недавно на Сан-Реми стража вампира прикончила. Представь, мы будем чисты перед нашими славными законами! Никто не придерется. Если расположить арбалетчиков напротив гостиницы, где дон Флориндо назначил стрелку…
-Как они попадут ночью на мост? Спорю на что угодно, днем там все будет осмотрено по приказу Кавазини, муха не пролетит, – саркастически осведомился Сайлес, слушавший, однако, весьма внимательно. Арада одушевленно пожал плечами:
-А домушники на что? Они у нас по верхним этажам – специалисты. Или возьмем универсала, мало их у нас, что ли? Представь, плывет себе под мостом лодка, с нее забрасывается кошка, по веревке забирается человек. Быстро забирается. Даже если из окон уже будут смотреть ребята Кавазини – ну, предоставь это дело мне. Я найду такого домушника, что не побоится руки в крови испачкать.
-Мысль дельная, - Сайлес улыбнулся и в порыве эмоций гулко хлопнул ладонью по столу. Жан отметил, что ногти у эльфа - короткие и чуть ли не обкусанные. Да и вообще – нервный он какой-то. Тяжела, должно быть, жизнь мафиозо…. А впрочем, физиономия у него – очень даже ничего. Холеная, красивая и гордая – как раз под стать брауни.
-Кстати, - Арада невинно посмотрел на главу банды Карузель. - Я все хотел спросить, так что попользуюсь случаем. Скажи, а что делает лесной эльф во главе «отбросов» из рабочих кварталов? А то любопытство разбирает…
«Не тебя одного, приятель», - усмехнулся Жан, быстро оглядывая деревянный пол. Крыски в пределах видимости не наблюдалось – ныкается, должно быть. И, можно поспорить, слушает – весьма внимательно…
-Любопытство, говоришь? – Сайлес бросил на вора очень странный взгляд. На месте последнего Жан не стал бы настаивать на ответе, но, видимо, у кого-то ума было еще меньше, чем у него. Арада во все глаза разглядывал своего предводителя, словно ожидая услышать какую-нибудь красивую историю. И он ее услышал:
- Ты когда-нибудь был на здешней каторге? - эльф дерзко прищурил голубые глаза.
-Нет, не приходилось, Боги миловали, - пожал плечами вор.
-Меня они как-то не сильно миловали. Галеры, - веско сказал Сайлес. – По возвращению из плаванья - деревянные кровати. По трое на каждой, хоть стоя спи. Ядро на ноге, тяжелое, зар-раза И хоть слово против - получаешь по морде от охраны. Бить они умеют – и больно, и ничего не ломают, можно снова на галеры отправлять. Я сам дурак, что вляпался - одному человеку помочь хотел, он когда-то был мне другом.
-Почему был? – непонимающе нахмурился Арада. Усмешка Сайлеса стала еще шире, и Жан почему-то поежился:
-А потому, что помер на той же каторге. У меня на руках. Кровь носом пошла, а здоровье было – человеческое. Жена со мной сразу развелась – по здешним законам так можно. Чистенькой захотела остаться. Ну, я домой потом и свалил. В Миртовый лес. Чтобы расслабиться и про все забыть, начать с чистого листа, умный был, зар-раза...
-Ах, вот оно что, - задумчиво кивнул Арада, а Сайлес снова положил на гарду пальцы, задумчиво побарабанил ими:
–Хожу я посреди всей нашей красоты, вокруг – мои сородичи, все такие благородные, комар носа не подточит. А я, например, точно знаю, что мы тоже не без греха – не все, конечно, но вот этот тип со мной – в соседней камере во время суда сидел. И никого это не волнует. И вообще, пока мы дома – все до одного идеальны. А сами – только глаза хорошо закрывать умеем. Мимо свежачка пройдем, поморщившись: мол, какая гадость, давайте не смотреть туда, а смотреть сюда – тут цветочки. Снаружи – оно как? Оно можно как угодно, хоть раком перед кем-нибудь вставай, к нам – грязь не липнет, мы и себе простим – и себе подобным…
Эльф сжал губы, глядя прямо перед собой начинающими нехорошо полыхать глазами.
- И еще оправдание для себя придумали: мол, надо уважать чужую культуру. Ах, у меня на совести пара убийств и одно ограбление? Да ладно, вернусь – и буду как новенький. И ведь никто ничего не скажет… Вот когда я это понял, тут меня не по-детски тошнить начало. Все, собственно. Уехал я оттуда, чтобы никого особо не травмировать. Пусть думают, что так и надо, а я уж как-нибудь здесь. У вас, по крайней мере, все по-честному, грязь – и есть грязь, и все – такие же подонки, как остальные…
После последних слов Арада прищурился.:
-То бишь, ты – просто мстишь, признайся? За то, что жизнь тебя поимела, а родственнички оказались – порядочным жульем? Хм, брауни тоже разные бывают.
-Именно, - заявил Сайлес, вдруг переставая выражаться, как обычный рабочий. Сразу видно – не одну книгу прочел, и не только сказки…И голос – вдруг стал гораздо холоднее. Жан поежился, а лесной эльф прищурил глаза:
-Кстати, Арада, могу сказать совершенно точно, единственный способ сделать что-нибудь с Карузель – это превратить его в одну большую, хорошо организованную банду. Тогда и дети голодать не будут, и на панель не пойдут, а если и пойдут – то в организованном порядке, а не так, как в этом гадюшнике.
Вор кивнул, словно не замечая изменившегося тона эльфа. Его голос был пронизан ехидцей:
-Чем ты и занимаешься. Ну и умница… Только, знаешь, ежели честно - такие обидки на мир разве что у детей и бывают. Ты же – взрослый умный эльф, Сайлес. На тебя наши чуть не молятся, а ты за химерами гоняешься. Зря – все равно не догонишь! И вот еще что - ты о таких вещах лучше и впрямь помалкивай, наши нытиков не слишком любят.
Внутри Жана почему-то похолодело – интуиция подсказала ему закрыть глаза, и надо признаться, правильно сделала, потому что дальше Сайлес тихо сказал:
– Да, ты прав. Я действительно не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, почему я делаю то, что делаю. Не очень-то полезно для репутации, верно? Так что, если твое любопытство удовлетворено – извини, арбалетчиками на Новом мосту я займусь сам…
Раздался какой-то скользкий свист и короткий всхрип. Охнув, Жан, не удержавшись, приоткрыл один глаз, чтобы рассмотреть бьющееся в агонии тело вора с располовиненной шеей. Мамочки, сколько крови, Крису и в страшных снах не снилось…
Сплюнув, неофит закрыл глаза снова – не хватало еще потом во сне увидеть. Да, Ветка, враги у тебя какие-то нервные, ишь как мечами машут, того и гляди, сами покалечатся. И где этого твоего «сотрудника» носит? Давно уже пора отсюда сваливать.
Вытерев лезвие прямо о простыню на кровати, Сайлес с бешеными голубыми глазами на холеном гордом лице перешагнул через труп, распахнул дверь и громко заорал, подзывая местных. Появился непривычно подобострастный Жаба и двое кряжистых парней лет двадцати. Один из них, то еще стебло с выбитыми передними зубами, в свое время втихую от хозяина трахал на халяву мелкого еще Жана, притиснув его к холодной стенке в темном коридоре – прямо между шмотья на веревках. А второй – наверное, из новеньких. Они ловко утащили тело за ноги и руки, а все остальные – ушли своим ходом. И неофит, наконец, получил долгожданную возможность размять затекшие ступни, злобно фыркая - ну и стоило становиться вампиром, если даже ноги затекают по-прежнему?...

URL
2008-09-20 в 00:07 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И, кстати, кто после всего этого, спрашивается, маньяк? Ветка хоть головы своим подчиненным не отрезает - в профилактических целях! Кстати, насчет вампиров и маньяков – Жан осторожно приоткрыл дверь, высунул наружу звякнувшую золотыми прядями голову и оглядел помещение, где не было драных тюфяков, а стояла вполне приличная кровать с небольшим балдахином и прочая мебель для личного пользования Жабы. И где-то среди этого безобразия раздавалось приглушенный писк с отчаянными интонациями – кажется, этот кретин попал в какую-то ловушку. Что б его… ее? А к черту разница! Оставить здесь, чтобы в следующий раз не был таким лохом! Правда, папочка Стеф за это по голове не погладит…
Он и так-то вряд ли погладит. Несмотря на все заслуги перед родиной. Из Кристиана – и то папочка лучше, несмотря на все его природное раздолбайство. Наверное, только тот, кто рос без отца, может оценить, как это иногда необходимо – чтобы о тебе позаботился кто-то более сильный.
Жан, тяжко вздохнув, вылез из шкафа, огляделся и принялся искать пропажу. Очень скоро неофит определил, что писк доносится из-под кровати. Он мысленно попрощался с обновками, ловко забрался под кровать, чертыхнувшись, перевернул ночной горшок и выпустил узника на свободу.
Крыса с возмущенным писком рванулась куда-то наружу, а вот Жан не успел – на его мигом взмокшую от болезненного пота шею опустилась тяжелая рука.
Несмотря на возраст и вес, Жаба оказался достаточно силен, чтобы выволочь из-под кровати упирающегося по инерции неофита. Скользнув ничего не выражающим взглядом по золотистым волосам (о Боги, только бы не заметил! Только бы не понял!), местный делец подпольного человеческого рынка сосредоточил цепкий взгляд вылупленных, как у земноводного, глаз на переносице своего бывшего работника. У него всегда была такая странная манера – не смотреть на тех, с кем разговаривает, словно общаться с лионскими шлюхами третьего сорта выше его достоинства.
-Ну и за какой надобностью ты туда полез? – ласковым и скрипучим одновременно голосом поинтересовался хозяин спальни. Жан судорожно сглотнул, пытаясь быстро придумать объяснение, но не успел даже сосредоточиться: позади них внезапно раздался оглушающий грохот.
Это Рудольф Де Ла Блезе изо всех сил пнул тумбочку кованым носком сапога для верховой езды. Да, стоит признать – из правой руки Стефана Ветки, главы вампирского Штаба в особняке Шарпантье на улице Гренель выходили исключительно крупные особи звериного рода!
Обернувшись и не выпуская съежившегося неофита из сильных, надушенных чем-то острым рук, Жаба был вынужден поднять глаза, чтобы обозреть двухметровую фигуру вампира. И, судя по изменившемуся виду, вдруг показался самому себе маленьким и невзрачным.
-Здравствуйте, любезный, - решительно сказал вампир, озираясь по сторонам с выражением легкой брезгливости на лице. Он вел себя как истинный аристократ, как будто ненароком вспомнив о благородном происхождении, а прямая, как доска, спина – выдавала потомственного офицера.
– Это у вас можно купить ребенка по сходной цене? Срочно, дело есть, – веско добавил Руди, подняв вверх указательный палец со старинным перстнем.
-Э… - растерянно выговорил Жаба, хлопая выпученными глазами. Вампир понятливо кивнул:
-Я так и думал. Тогда мне такого, знаете, - невысокого, щупленького, желательно с золотистыми кудрями… Этот, думаю, подойдет. Иди сюда, парень.
Фыркнув, Жан ловко вывернулся из внезапно ослабевших пальцев и радостно подскочил к Руди, который тут же сцапал его и прижал к себе. Неофиту захотелось улыбнуться – рядом с правой рукой Стефана Ветки можно было уже ничего не бояться. Он знал это точно. Руди тоже это знал, а вот Жаба, кажется, только начал подозревать.
-Сколько с меня, милейший? – тем временем, уточнил Руди с отчетливыми интонациями существа, привыкшего, что ему подчиняются и даже мысли не допускающего, что может быть наоборот.
-М-м-м, - глубокомысленно протянул хозяин местного борделя, в глазах которого начали отчетливо светиться цифры. Тогда Руди попросту отцепил от пояса кошелек и небрежно кинул его на кровать.
-А… - заикнулся Жаба, чуть не поперхнувшись от собственной жадности. Но орлок тоже оказался не промах, он только покачал головой:
-Нет-нет, любезный, сдачу оставьте себе, - напоследок Руди блеснул белоснежными клыками в сумраке спальни (за окном уже стояла ночь – как и предполагалось, тихая, светлая и призрачно-странная) и оставил хозяина благодарить Богов за чудесное избавление от месье вампира. А Жана пусть забирает, не жалко, таких – полон дом…
Едва они оказались на улице, как Руди от души расхохотался.
-Стоило бы ему, конечно, голову открутить, чтобы свидетелей не оставалось, ну да ладно, я сегодня добрый. Арбалетчики, говорите? – ядовито ухмыльнулся вампир. – Ну что ж, господа. Будут вам арбалетчики. Синие такие и холодные, - он снова издал смешок, а Жан вдруг сообразил:
-Эта… Крис говорил, есть специальные амулеты, чтобы мы в дома не совались. А если они знают, где их купить? И охрана ? Руди, а как ты собираешься…
-Уметь надо, - довольно и совсем не аристократично осклабился Руди, подмигнул смешливым голубым глазом:
– Не думай много – быстро…хм, состаришься. А насчет дела - я душой не кривил. Ты мне действительно нужен. Но это лучше после обсудим, а сейчас – пойдем-ка лучше отпразднуем! Знаю я одно местечко в Марэ, еще во времена Дары там неплохо сидели. И девчонку покрасивее, пожалуй, подцепим - что-то я жутко проголодался, старею, наверное!...



Следуя самым обычным законам логики и исходя из предпосылки, что любовь – все-таки существует, можно предположить также вероятность того, что счастье – тоже есть.
Пусть не здесь, а где-то еще. Хотя, если разобраться, что такое – счастье? Попробуем пофантазировать. Когда просыпаешься с утра после плотного ужина накануне – ты сыт и всем доволен. Но если голодать достаточно долго, а потом вдруг получить огромный аппетитный кусок чего-то ароматно пахнущего и съедобного - на всем свете не будет существа счастливее тебя. Так же дело обстоит и с самим счастьем.
В Виллатерре у Лассэля оставался дядюшка, тоже Хаунга-Минори-Секунда, но из другой ветви. Он был отличным оратором и выбирался на пост трибуна пять сроков подряд, любил красивых женщин и сладких молоденьких рабынь, имел отличную крепкую семью и всегда выглядел счастливым – в отличие от большинства высокомерно задирающих нос сородичей. И вот почему: была у дядюшки Лассэля чудаковатая привычка: раз в год он бросал семью, любовниц, уезжал из города в свой особняк на плантациях и там, переодевшись в лохмотья, выходил на поле вместе с рабами. Около недели он ночевал с ними в бараке, ловил удары хлыстом, жевал безвкусное варево, а затем – возвращался домой, голодный и измотанный – и еще счастливый. Этого запаса счастья ему хватало на год.
В отличие от своих объевшихся роскошью и вседозволенностью сородичей, он знал – что бывает иначе.
Как все это получилось? В тот день Лассэль нанял через агентство двух специальных уборщиц, очень милых в своих розовых коротеньких передничках. Под придирчивым и высокомерным взглядом сида, предпочитавшего не фамильярничать с прислугой, горничные ловко прошлись с влажной уборкой по всем комнатам последнего этажа. В Лионе повсеместно считалось, что чем ниже этаж, тем престижнее и дороже, но эльфу нравилось глядеть на мир чуть свысока. Поэтому после переезда в Лион он снял последний этаж в одном из центральных особняков Шамбора, названном в честь хозяйки Мармонтель, что по сей день располагается рядом с Королевской Площадью и статуей королевы Элоизы.

URL
2008-09-20 в 00:07 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Не успели горничные закончить уборку, как в дверь позвонил портье и сообщил о курьерах из «Мефистофеля», которые привезли самую дорогую, красиво упакованную еду. Винные бары еще не успели опустеть, запас свечей был пополнен накануне. Паркетные полы, серебряные жирандоли, дорогая мебель из палисандра – все просто сияло. Плюшевые кресла манили уютом. Бежевые и нежно-пастельные тона радовали глаз.
А когда сид к вечеру выгнал всех – в чистые, сверкающие апартаменты вползла долгожданная тишина.
Лассэль бродил в одиночестве по огромным пустым комнатам, залитым теплым, мягко-золотистым сиянием магических шаров. В гибких пальцах сид сжимал тонко изогнутую ножку бокала. Потом он все же лег в постель, но долго ворочался среди свежих, надушенных простыней, и, в конце концов, был вынужден встать, закутаться в теплый клетчатый халат с золотым вензелем на груди, привезенный на память из Эйджленда. Остаток вечера эльф провел, сидя на подоконнике, подтянув к себе длинные стройные ноги, положив на колени голову и окутав их россыпью крупных, лоснящихся от постоянного ухода каштановых локонов.
Утром Лассэль поднялся неожиданно рано – как человеческий ребенок вскакивает в зимние праздники, чтобы застать Деда Мороза, кладущего подарки в носки. В голове после ночной выпивки слегка шумело, поэтому Лассэль смешал себе легкий бодрящий коктейль и с бокалом в руках, не одеваясь, прошел в ванную. Сид пил коктейль, кутаясь в пену, смешанную с лепестками роз, которыми потом должно было пахнуть его тело, почитывал лионскую прессу и скептически рассматривал в огромное зеркало на потолке свое красивое, будто сделанное из фарфора, тело. Потом – долго и тщательно подбирал костюм под цвет глаз, лионские кутюрье называли такой – «цвет морской волны», он был довольно моден в этом сезоне. Парикмахер тоже пришел вовремя – он аккуратно удалил концы каштановых кудрей, рассыпал сложный узор комплиментов качеству сидовских волос и исчез со звякающим бархатным мешочком в руках - Лассэль так понял, плату за прогиб. Унося с собой также аромат незнакомых цветочных духов – принюхавшись, сид понял, что он просто обязан на днях заглянуть в парфюмерную лавку и найти такое же сочетание.
Словом, день прошел, как всегда, незаметно. А когда появились долгожданные гости, Лассэль уже сидел на диване, заложив ногу за ногу и для храбрости сжимая в руке бокал с хересом – всего седьмой за сегодняшний день. Глаза эльфа сияли – по ним словно пробегали в режиме прилива-отлива вспененные нервной поволокой морские волны.
-Здравствуй, Тануки, - произнес эльф, стараясь скрыть свое волнение. – Здравствуй, Айн.
-И тебе того же, сид, - демон огляделся демонстративно вызывающим видом. Дурака валял, не иначе. – Недурно у тебя здесь. Впрочем, демонам роскошь вообще ни к чему.
-Так уж и ни к чему? Можно подумать, тебе у Зааля не нравится! – передразнил эльф, избегая смотреть на объект своего обожания. Будто боясь обжечься – иррациональный страх, к которому не было никакого повода – он ведь практически получил то, чего хотел, верно?
Но где-то в глубине души Лассэля сжалась в тугой комок паника – этого не может быть, это невероятно, слишком долго Айн избегал его, что-нибудь – обязательно сорвется…
Что касается самого Айна, то он, одетый непривычно просто, в красные шаровары и серую, до колен, рубаху, перетянутую алым кушаком с бахромой, тем временем опустил на ковер свой дорожный сундук. Кованный железом и инкрустированный бирюзой, довольно небольшой – видимо, у него было не так уж много вещей, которые он хотел бы взять из гарема калифа Зааля.
-Салам, Лассэль, - сказал он привычным ровным тоном и скользнул взглядом по незнакомой обстановке. Удивленно поднял брови. Выбирая место проживания в Лионе, сид непременно хотел, чтобы обстановка соответствовала современным веяниям моды, которая лично ему приходилась вполне по вкусу. Особняк Мармонтель казался идеально подходящим – здесь фигурировали облегченные формы мебели из розового дерева с удивительно плавными линиями, с украшениями в виде цветов и женских гладко причесанных головок, а глубокие кресла-бержеры приводили обожающего комфорт сида в восторг. В целом, комнаты были оформлены в нежно-пастельных тонах, за исключением спальни, которая изобиловала красным и черным.
Айн в своем красочном наряде, словно кричащем о нездешнем происхождении, совершенно не вписывался в декор. Кажется, потомок шейхов и сам сознавал это, и еще - явно не знал, что делать дальше. Должно быть, он привык к своей небольшой, по-восточному обставленной комнате и сейчас ему было не очень-то уютно находиться в другом месте. Лассэль вопросительно посмотрел на Тануки.
-А что я? Я ничего, - демон почесал макушку, встрепав и без того торчащие в разные стороны ярко-рыжие пряди. - Лас, у тебя небось и пожрать есть? Калиф? Он, пожалуй, накормит, потом догонит – и еще раз накормит... Нет уж, сиди, я сам возьму, вы тут пока общайтесь, а то я что, зря сюда мотался?
Лассэль уже не слышал, он отвечал машинально, смотря на Айна с той странной невыразимой смесью тоски и укора, с какой женщины обычно встречают с войны своих мужчин. Безнадежно любя и одновременно припоминая – все одинокие ночи, все невольные слезы, все попытки уйти, забыть, отказаться, убежать… Под этим молчаливым и выразительным взглядом чудесных, как драгоценность, больших глаз, Айн, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, понял, что теряется еще больше. Еле слышно вздохнув, он наклонился, щелкнув тяжелым замком дорожного сундучка, и достал лежащий сверху сверток. Сид, продолжая вальяжно лежать на диване – впрочем, только по привычке, хотя гораздо больше ему хотелось лежать в ногах у этого упрямца из знатного восточного рода, - поставил звякнувший бокал на подлокотник.
-Что это? – спросил он неровным, слегка нервным голосом. Айн сразу же почувствовал исходящий от него незнакомый запах – острый и какой-то сладко-горький, должно быть, оставшийся после стоявшего на подлокотнике напитка. В этот момент потомок шейхов чуть всерьез не пожалел, что покинул гарем - слишком уж незнакомым и чужим казалось это грациозное, существо на диване, рассматривающее его странным укоряющим взглядом.
Чужая комната, чужая страна, чужой мир. Арий понял, что начинает нервничать, и это ему не понравилось:
-Я купил тебе подарок. Попросил Тануки завернуть в лавку. Так было принято в доме моих родителей – тот, кто идет в гости, должен что-нибудь подарить…. Она похожа на тебя.
-Да? – неопределенно осведомился Лассэль, разглядывая статуэтку. Определенно, некоторое сходство имеется, кто-то явно вырезал из слоновьей кости сида, даже ушки не поленился обозначить. Что-то вдруг помешало Лассэлю рассматривать подарок, и прошла еще пара секунд, прежде чем он понял – это навернувшиеся на глаза слезы. Слишком остро, слишком неожиданно - Айн здесь, в его комнате, и ведь это он послал ему письмо, а сам сид уже давно отказался от надежды, с горечью прикидывая, как ему теперь жить дальше и как долго еще страдать от одиночества, никому не признаваясь.
Потому что рассказать об этом – значило окончательно расстаться с и без того оплеванной гордостью. Как и про то, что принесенный Тануки на свадьбу Родриго с Хельгой свиток с тремя летящими по странице иероглифами – равнинный эльф до сих пор держал в секретере и собирался выбрасывать.
Но ведь если есть на свете любовь – то и счастье должно быть тоже? Исходя – из обычной формальной логики…
-Айн… - вырвалось у беспомощно моргающего ресницами сида. Потомок шейхов отвел взгляд и устало опустился на самый краешек кресла напротив - как человек, больше привыкший сидеть по-бхаратски, но не решающийся сделать это здесь, чтобы не нарушить правил игры, принятых в чужом доме. О щепетильности арийских шейхов и их воспитании в Эль-Рийяде ходили целые легенды, однако Лассэль ничегошеньки об этом не знал. Он молча забился в свой угол дивана и, казалось, прилип к плюшевой обивке, кусая тонкие изящные губы.
Оба помолчали, затем потомок шейхов понял, что сид вряд ли начнет разговор первым, и подался вперед, скрестив руки на коленях.

URL
2008-09-20 в 00:08 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты действительно можешь сделать мою жизнь яркой? - подозрительно спокойно осведомился он, и Лассэль понял, что все это время Айн говорил на телугу. – Что я буду должен взамен?
-Займись со мной любовью, - выдохнул Лассэль без малейшего колебания. Он и сам испугался своих слов – черт, это же, в самом-то деле, не сделка! - но было уже поздно.
Безразлично и понимающе хмыкнув, Айн без малейших колебаний встал и быстро стянул с торса рубаху, потянувшись всем сильным, но гибким телом. Красной змеей полыхнул на свете солнца яркий кушак и послушно лег на пол. Звякнули браслеты на руках – это Айн, повернувшись смуглой спиной, неторопливо убирал на бок длинные, ровно постриженные черные пряди.
Далее шейх застыл, словно давая зрителям возможность насладиться зрелищем. Ахнув, Лассэль сжал пальцы на статуэтке так, что костяшки побелели – он вглядывался в развитые мускулы рук, отливающий медью изгиб поясницы, красивые и крепкие бедра, неожиданно небольшие ступни с бледными по сравнению с кожей ногтями, напрягшиеся в ожидании лопатки. Жаль, только рост подкачал – эльф по-прежнему оставался выше на целую голову. Сид пожирал потомка шейхов взглядом, искренне не понимая одного – чего Айн ждет, чего же он, зараза восточная, так медлит…
А когда понял, сиду стало смешно и грустно одновременно – в общем, он и сам не знал, смеяться ему или плакать. Аккуратно спрятав статуэтку между диванных подушек, Лассэль дотянулся до бокала, сделал глоток, обжегший пересохшие губы, поднялся и направился к Айну, на ходу расстегивая рубаху. Он был на голову выше представителя арийской знати, но это не помешало ему, поцеловав раз-другой солоноватые мышцы цвета меди, обвить плечи Айна белоснежными на их фоне руками. Уткнуться лицом в темную, пахнущую восточными ароматами, макушку и оттуда глухо прошептать:
-Возьми меня.
Айн обернулся не сразу, а спустя почти минуту после того, как эльф его отпустил. Влажные глаза горной ламы не изменили бесстрастного выражения, но приподнятые восточные брови говорили о том, что он приятно поражен видом Лассэля: полулежащего прямо на ковре с бесстыдно и широко разведенными в разные стороны длинными ногами. Тонкая батистовая рубаха спускалась с плеч Лассэля, а глаза были совсем синими, когда сид почти умоляющим тоном попросил:
-Пожалуйста. Я и так слишком долго ждал…
У Лассэля было белое-белое тело, похожее на кусок сахара. И гладкая-гладкая кожа, как внутренняя сторона раковины, прошедшей через руки поваров. И страстные-страстные движения, которыми он поглаживал свою бунтующую против правил плоть.
И еще - томные-томные глаза, которые своим выражением почти убедили Айна в том, что он ошибся.
Всем известно, что сиды – как маленькие дети, пока не получат то, чего хотят – не успокоятся. Но в глазах Лассэля было столько горечи, что потомок шейхов внезапно засомневался. Возможно, не все сиды относятся к другим существам, как к приготовленным для них игрушкам? Лассэль вполне мог бы попытаться воспользоваться ситуацией, выиграть побольше, отдавая взамен меньше – любой сид поступил бы на его месте так же. Айн медленно усмехнулся. Кажется, пытаясь заключить довольно простую, особенно после долгих лет в гареме, сделку, он неожиданно получил весьма выгодное предложение.
И недолго колебался, чтобы его принять, - мало еще когда увидишь надменного сида, истинного сына Вечно Юной Земли Тирнанн-Огг, раскинувшимся на ковре и так жалобно умоляющим о частичке любви и тепла.
-Я тебя люблю, - заявил Лассэль срывающимся от страсти голосом, когда Айн неторопливо раздвинул белые мягкие ягодицы и осторожно, еще неуверенно прикоснулся к трепещущей коже. Потомок шейхов не стал долго думать и здесь – гордое, не сломленное, в отличие от духа, тело среагировало на демонстративную податливость сида вполне логичным образом. Когда Лассэль вытянулся в напряженную струну и издал глухой протяжный стон, прервавшийся всхлипом, потомок шейхов был вынужден признать, что начал несколько грубо. Он изучающе посмотрел на лицо Лассэля, и на какую-то секунду во взгляде Айна промелькнуло что-то очень теплое: «Потерпи, - будто говорил этот взгляд. – Я же должен проверить. Я должен убедиться, верно?». Послушно моргнув потемневшими от страсти и боли глазами, Лассэль судорожно сжал тонкие изящные губы и принялся ожесточенно двигать бедрами в такт резким, чувствительным движениям внутри себя Айна.
И вскоре почувствовал, как жесткий напор сменяется непередаваемо нежной силой – от этого неожиданного перехода захотелось кричать, но кричать было некогда – перемежая толчки поцелуями, Айн медленно и умело вел партнера к оргазму, используя все возможные средства. Что касается Лассэля, то он и сам бы не сумел лучше дойти до вершины извращенности, не делая при этом ничего особенного, и это просто сводило его с ума. Буквально на секунду придя в сознание, сид мысленно поблагодарил Зааля. Тот действительно знал свое дело и щедро делился этими знаниями со своими наложниками - в добровольно-принудительном порядке.
А если учесть, что когда-то еще совсем юный, жадный до экспериментов Зааль проходил практику у того же Лассэля, то – в общем-то, неудивительно. Еще тогда молодой калиф был весьма хорош в постели и подавал большие надежды, Лассэля даже развлекало делать из крепкого упрямого мальчика – настоящего аса по части любовных игр. Сид с неохотой признавал, что впоследствии Зааль перещеголял даже его в любви к изысканному, приправленному доброй порцией извращенности, сексу. И, честно говоря, ему сей факт был очень досаден, как и то, что он не может выйти за пределы Спален благодаря все тому же Заалю.
Но вот за Айна – эльф был ему искренне благодарен.
-Блин, я с вас фигею, ребята! - заявил Тануки, появляясь на пороге комнаты с куском свиной колбасы в одной руке и свежей ароматной лепешкой - в другой. Вид у него был такой, будто он сейчас заплачет от умиления.
-Заткнись и выметайся! - выдохнул Лассэль, будучи уже почти на грани.
-Спасибо за помощь, но сейчас уходи, - спокойно сказал Айн, делая вглубь еще один долгий толчок. Тело эльфа трепетало от напряжения, но гладкие, без единого волоска, светлокожие ноги на смуглых плечах оставались расслабленно-покорными, и это было, как минимум, приятно.
- Вот и думай после этого о других! – посетовал Тануки и исчез прямо в позе «демон, пожирающий колбасу».
Да, пожалуй, так оно все и началось.
Как это было? Первые дни Айн не покидал комнат на верхнем этаже особняка Мармонтель. Потомок шейхов часто подходил к окну, смотрел на веселые разноцветные коляски и высокие, облетающие пухом тополя, разделяющие на две части проезжую мостовую, вымощенную крупными булыжниками, на нарядные соседские особняки в окружении пышной листвы и важно расхаживающих между ними румяных цветочниц. Ходил по дому с непонятным видом, порой застывая возле какого-нибудь предмета, не виданного на Востоке, но ничего не спрашивая. Или уходил по утрам с саблей в залу для фехтования и проводил там время до полудня, надежно заперев дверь. Наверное, ему хотелось остаться одному, он слишком часто предпочитал находиться в одиночестве раньше. В любом случае, Лассэлю было не привыкать ждать, он научился этому еще в гареме, поэтому сид просто садился в кресло с бокалом в руке. А когда из коридора появлялся вспотевший Айн с перевязанными в высокий хвост волосами - ему навстречу уже поднимался совершенно счастливый эльф. Бывало, они заканчивали полдень прямо на ковре, с использованием любых подручных средств – Лассэль был сверхопытен, ненасытен и не ведал стыда, как жутко избалованный ребенок. В этот период времени любимым словом эльфа стало: «Еще!», словно Айн представлял собой изысканную восточную сладость, вроде пахлавы, которой невозможно насытиться. За исключением фехтовальной залы, беспокоившийся эльф не оставлял Айна ни на секунду одного - ходил за ним по пятам из комнаты в комнату и справедливо опасался того загадочного выражения лица, которое нельзя было списать на таинственный менталитет обитателей Мира-За-Пустыней. Он не понимал, что Айн – просто обживается в новом месте, как это обычно делает кошка.
И в конце концов, шейх решил, что в этом доме ему - скорее нравится, чем нет.
Нравится, как шуршит под босыми ступнями теплый, незнакомый ворс узорчатого ковра из страны со странным названием Баския. Нравится, когда приходившие по утрам прибираться горничные мило улыбаются, порхают по всему дому с маленькими метелками в руках, выметая пыль с мраморных каминных полок, часов, канделябров, настенных барельефов, и пытаются поговорить с ним, называя «месье». Нравится, что каждое утро цветочницы по специальному заказу наполняют их комнаты пионами и хризантемами, и как вечером те же комнаты, оформленные в пастельных тонах, заливает отражающийся в больших зеркалах, оправленных в роскошные рамы, мягкий и золотистый свет магических шаров, делая их почти праздничными и загадочно-романтичными.

URL
2008-09-20 в 00:08 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ему нравилось валяться в постели с разморенным, утомленным, но – с неутолимой жаждой в зрачках Лассэлем, пить кофе из крошечных фарфоровых чашечек с установленного на кровать изящного серебряного подноса, украшенного чернью, жевать вишни с фаянсовой, расписанной узорами тарелки и капать соком на огромную кровать, а потом целовать вымазанные вишневым соком губы лежащего рядом эльфа. Ему нравилось, когда Лассэль, задыхающийся от стонов и запутавшийся в ворохе смятого черного атласного белья, вытягивался в напряженную струну от его сильных ласк. Нравилось, что Лассэль беспокоится за него и старается не оставлять одного. Нравилось даже, когда невыносимый в своей самоуверенности сид, пользуясь своим почти двухметровым ростом, выключал над ним душ – странную, уходящую в потолок, но весьма полезную конструкцию – и не включал до тех пор, пока не получал ощутимый удар под ребра.
С тех пор, как Айн решил, что ему здесь нравится, все стало куда проще. Сперва он попросил у сида купить ему одежду европейского типа и заявил, что готов выйти из особняка.
-Хочу осмотреть город, - объяснил он все еще на телугу, хотя порой в его речи проскальзывали и лионские слова, Айн считал своим долгом привыкнуть к этому языку как можно быстрее, раз уж он собирается здесь жить. – И не хочу, чтобы на меня все глазели.
Лассэль пришел в восторг от этой мысли и подробно осветил Айну выбор на местном рынке модных во всем мире лионских кутюрье: элитный Дом Рошфор - это было шикарно и дорого, там заказывали одежду придворные круги. Дом Сен-Брийе представлял одежду для деловых людей, Дом Санси хвастался особыми моделями для богемных кругов, там же одевались знаменитые на весь Лион куртизанки. Одежду для молодежи представлял Дом Хельсинг, а Дом Воланж объявил своим лозунгом «моду как искусство».
-Тебе, наверное, больше подойдет Дом Воланж, там подберут все, что угодно, - подумав, добавил эльф, благо в этом вопросе считал себя знатоком.
-Я все равно мало что понял, - кивнул потомок шейхов. – Но я тебе доверяю.
Лассэль широко улыбнулся. Все последние дни глаза у него были - светлые, чистые, зеленые и счастливые.
-Ничего, привыкнешь, - заявил он и потащил Айна на улицу.
Если потомок шейхов и подумал что-нибудь, разглядывая Лион снаружи, то ничем своих эмоций не выдал. Он просто внимательно рассматривал своими спокойными, раскосыми и темными глазами суету и радостную возбужденность обычных лионских будней, навеянную теплыми сентябрьскими деньками, и при этом - даже не улыбался. Сид смутно заподозрил, что Айну понравилась Луара с высокими набережными и рассекающими залитую солнечными бликами воду красавицами-яхтами. Потомок шейхов долго рассматривал все это великолепие с широкого пространства каменного Мельничного Моста, а потом кивнул непонятно чему и отправился дальше – так же неспешно, как делал все на свете. Еще Лассэль отметил, как Айн брезгливо поморщился, когда рассматривал свои шаровары после того, как они сократили дорогу, пройдясь по дощатым мосткам закоулка. Эльф только махнул рукой – узконосые, расшитые бисером восточные туфли на невысоких деревянных каблуках любую ступню делали желанным объектом для поцелуев. Но в условиях привычной грязи лионских мостовых, которую ежедневно месили сотни чьих-то ног, горожане предпочитали крепкую кожаную обувь – например, ездовые сапоги. За исключением аристократов, ездивших в каретах и посему выбиравших модные туфли с золотыми пряжками. Честно говоря, Лассэль, весьма трепетно относившийся к обуви и уже изрядно опустошивший обувные лавки Лиона, тоже предпочел бы проехаться в двуколке, но Айн почему-то непременно захотел пройтись пешком.
В лавке Лассэль отвлекся на разговор с симпатичной кокетливой модисткой о новых веяниях – в город, вместе с первыми караванами, медленно проникал Восток. Казалось, любознательный, как сами черти, Запад постепенно заражался новой эпидемией - смелые образы и непривычные, яркие краски, широкие штаны и затейливые орнаменты быстро завоевывали заказчиков Домов Моды. Пока что восточной одеждой занимался только смелый в решениях Дом Санси, и ее носила исключительно бесшабашная богема, но, как утверждала модистка, совершенно покоренная нездешним видом Айна, недалек тот день, когда весь Лион, а за ним – и остальной мир, начнут носить нечто похожее.
Лассэль только фыркнул, вспомнив, как придирчиво в свое время Зааль расспрашивал его о западной моде и прикидывал, какие элементы можно взять для своих нарядов. Запад и Восток в этом отношении напоминали двух незнакомых детей, с любопытством разглядывающих друг друга каждый со своей стороны улицы, но не решающихся подойти и познакомиться поближе. Что ж, философски решил эльф, возможно, придет время, когда от разницы Востока и Запада – останется только воспоминание…
Хотя нет, пожалуй, это он зря. Зааля или Айна вполне можно переодеть в западную одежду, но от этого они не перестанут быть бхаратцами – вызывающе-горячими, утонченно-нежными и абсолютно непредсказуемыми. Лассэль с ласковой хитрецой посмотрел на потомка шейхов - и ему немедленно захотелось хряпнуть чего-нибудь покрепче виноградного сока.
-М-м-м, Айн? – в голове вертелась куча ласковых эпитетов, но если бы Лассэль хоть раз попробовал назвать шейха чем-нибудь вроде «солнышко», скорее всего, арий только молча испепелил бы его взглядом. Как оказалось, он неплохо умел это делать, и иногда Лассэль специально злил ария (как, например, в случае с душем), чтобы увидеть это не вписывающееся в прежний образ Айна выражение глаз.
-Тебе не кажется, что красное с зеленым – не слишком удачное сочетание? – осторожно намекнул эльф.
-Почему? – искренне удивился Айн, оборачиваясь.
-А желтый шарф – дурной тон, - безнадежно махнул рукой Лассэль. И почему это на Востоке все любят одеваться так, что становятся похожими на попугаев? От нарядов хозяина Спален Лассэля иногда просто выворачивало, и чтобы сохранить душевное спокойствие, сид предпочитал поскорее снять все эти безвкусные тряпки – в обнаженном виде подтянутый, широкоплечий и мускулистый Зааль мог бы удовлетворить притязания самого тонкого вкуса.
Пока не открывал рот, конечно.
-Выбирай сам, - не стал спорить Айн и отошел к окну, заложив руки за спину. Эльф быстро завершил с осмотром тканей, подобрав очень подходящую к смуглой коже и темным волосам светло-синюю гамму, договорился с модисткой о снятии мерок. А затем с видом заговорщика подкрался к напряженной спине Айна, который безразлично вглядывался в широкое, на всю стену окно, выходящее на людную, суетливую улицу, и обнял его, по обыкновению прижавшись сзади и уткнувшись носом в пахнущие чем-то очень вкусным волосы.
-Что-то не так? – тревожно спросил эльф. – Я тебя обидел? Если хочешь, можешь выбрать и красное.
-Нет, мне все равно, - Айн сделал движение головой, и Лассэль почувствовал, как затылок шейха прижался к его плечу. Сид замер, будучи не в силах вдохнуть от острого приступа блаженства. Внизу живота начинало разгораться знакомое приятное пламя. Эльф чуть не застонал – опять? И что, он готов заняться этим с Айном прямо здесь, в ближайшей примерочной кабинке? Это переставало казаться нормальным, но того стоило – в конце концов, Фариз-аль-Фейсал уже много лет лежит пеплом на дне Ганга, а значит, у потомка шейхов просто нет конкурентов на право обладания его, Лассэля, любовью.
Губы Айна шевельнулись, и сид оторвался от своих захватывающих мыслей, чтобы наклонить голову:
-Ты что-то хотел, солнце? – вырвалось у него. При последнем слове Айн, изогнув брови, посмотрел на него, как на идиота, а потом осторожно проговорил:
-Я бы хотел где-нибудь работать. Не будешь против?
-О Боги, нет, конечно. А оно тебе зачем? – сид недоуменно взмахнул длинными томными ресницами. – У меня хватит денег на достойную жизнь для нас обоих. Закончатся – еще у матери попрошу. Так что не вижу смысла. Или… или тебе со мной скучно? - в груди сида резко похолодело. Он тревожно глянул вниз. В который раз восхитившись – такое прекрасное, узкоглазое и решительное лицо, оно не потеряло своей мужественности даже в гареме. Далеко не у каждого это получалось.
Сейчас, вот прямо сейчас, через секунду этот гордый и жаркий в постели мужчина скажет «да» своим спокойным ровным голосом, все встанет на свои места и всему найдется разумное объяснение, непохожее на этот сентиментальный бред в розовых тонах…
-С тобою не соскучишься, - заметил Айн, глядя на перепугано молчавшего сида снизу вверх и неожиданно улыбаясь. – Таскаешься за мною, как слоненок за мамочкой. Ничего, я привык, ты и в Спальнях так делал. Я давно не жил, как все люди. Надо бы попробовать, да и висеть у тебя на шее не хочется, у нас так не принято. Ты поможешь? Я здесь даже одежду сам не могу подобрать, боюсь, и с этим в одиночку не справлюсь. Не знаю, для чего я могу пригодиться…
-

URL
2008-09-20 в 00:09 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Для борделя - шучу, конечно! Попробую поговорить с охранными агентствами, - вовремя сообразил Лассэль, съязвивший исключительно от облегчения и рискующий быть испепеленным взглядом. – Им всегда нужны люди, хорошо владеющие оружием. А ты к тому же экзотично выглядишь.
«А что, каков антураж! К примеру, на приемах сопровождать, и главное – никакой опасности. Я бы такого нанял», - про себя усмехнулся сид. Уж он-то позаботиться, чтобы так и случилось. В прежние годы Лассэль не раз бывал в Лионе, и у него сохранились некоторые связи. Большинство его знакомых с тех пор, конечно, умерло, люди – такой недолговечный и скоропортящийся продукт эволюции природы!... Но ведь оставались и те, кому хватало денег для покупки Вина Молодости или чего-нибудь еще более дорогого из ассортимента зурбаганских магов. Пожав плечами, Лассэль удовлетворенно улыбнулся – что и говорить, с деньгами – все возможно.
Сид чуть не засмеялся от радости, когда ощутил, как расслабляется тесно прижатый к нему потомок восточных шейхов. Как будто до этого Айн был очень напряжен и не знал, как Лассэль отнесется к его просьбе. А это могло значить только одно – он, в свою очередь, тоже боялся: сделать что-то не так.
А если еще конкретнее, это значило, что мнение эльфа вместе с самим эльфом ему – не безразличны…
Так и повелось: Лассэль просыпался ближе к полудню среди измятого, пахнущего их страстью черного и красного атласа, счастливый и порядком измотанный после той бурной страсти, которой неизменно заканчивалось их: «Спокойной ночи, Айн» и «Хороших сновидений, Лассэль». Потомка шейхов рядом уже не было – Айн уходил на работу рано и никогда не будил эльфа, предпочитая делать это незаметно. До вечера сид наслаждался бездельем, валяясь в постели, принимая ароматные ванные, читая прессу и пролистывая модные в столице авантюрные любовные романы – словом, вел обычную жизнь среднестатистического сида, привыкшего жаловаться на легкую скуку, но и пальцем не шевелящего, чтобы что-нибудь изменить.
А к вечеру, каждый раз – в новом камзоле, Лассэль брал открытую двуколку и отправлялся к одному из богатых особняков Шамбора, хозяин которого еще помнил веселые деньки и как славно они гуляли по лионским кабакам с одним весьма развратным сидом. Теперь там жил – Почетный гражданин Лиона и порядочный семьянин. Просто удивительно, насколько быстрые эти люди – жители Тирнанн-Огг вряд ли способны так радикально поменять жизненные установки за какие-то несколько лет!
Хотя, если вспомнить, как быстро Лассэль в свое время покинул Тирнанн-Огг - сорвался с места буквально за одну ночь. И хорошо еще, Айн не подозревает, почему его работодатель и его любовник так странно обмениваются взглядами, хотя всего лишь пожимают друг другу руки. Это если они встречались, но чаще - Лассэль останавливал двуколку у чугунной, обильно украшенной завитками решетки здания напротив. Там он курил одну за одной тонкие дорогие сигары, вальяжно развалившись на сиденье и дожидаясь, пока из ворот не покажется Айн с саблей в искусно украшенных бирюзой восточных ножнах за поясом.
И подходя ближе, Айн первым делом награждал Лассэля за ожидание – крепким, сочным поцелуем, пахнущим счастьем.
Они летели домой на двуколке во весь опор, улыбаясь и переглядываясь. В особняке Мармонтель Айн переодевался в свежую одежду и принимал теплый душ, зачастую – на пару с соскучившимся, не в меру страстным эльфом. А потом они снова куда-нибудь ехали.
Иногда это были местные маленькие и уютные ресторанчики, которыми Лион славится по всему миру. Эльф заказывал шикарный ужин на двоих из трех-пяти блюд, с анжуйским, ликером и свечами, и весь вечер водил под столом кончиком ступни, обтянутой шелком и вынутой из туфель на модном каблуке, по сапогам и бедрам Айна. А потомок шейхов только загадочно улыбался в ответ, обещая этой улыбкой всевозможную месть, но только – дома, в постели, на черном атласе...
Иногда они посещали оформленную в пурпурных тонах ложу для специальных клиентов в Опере, где сид на втором акте принимался тихо хлюпать носом, а потом до конца пьесы промакивал выступившие на глазах слезы батистовой тканью под пристальным взглядом странно молчащего Айна. Словив катарсис, Лассэль, как и все его сородичи – большой любитель зрелищ, сдавленным голосом кричал актерам: «Бис!», а потом непристойно отдавался потомку шейхов в ближайшем безлюдном переулке, упираясь холеными ладонями прямо в грязную каменную кладку стены, - потому, что «ему было совершенно необходимо куда-то деть эмоции».
Или они могли поехать на ипподром, где разгорались уже глаза Айна, а его чуткие ноздри начинали раздуваться, словно чувствуя будоражащие запахи лошадей и азарт предстоящей скачки. Он никогда не брал у Лассэля денег на ставку, как бы эльфу не хотелось доставить удовольствие любовнику. Потомок шейхов отдавал букмекеру бережно отсчитанную часть своей зарплаты и прочно приклеивался к месту в их отдельной ложе. Казалось, ничто не могло побеспокоить ария, пока он сидел там, с гордой прямой спиной, как изваяние в Долине Мертвых Царей, с небольшой, украшенной перламутром подзорной трубой в руках.
Тем временем Лассэль спускался в открытое кафе и непринужденно восседал там с фужером бургундского вина в руке и такими же беззаботными прожигателями жизни, как он сам. Циничный, если дело не касалось Айна, сид прекрасно знал, как завевать доверие последних: щедро поставляя халявную выпивку, он узнавал самые невероятные подробности - о конюхах, которые за определенную плату вполне могут подсыпать наркотик в воду для питомцев, о плохо подкованных задних ногах, о жокеях, отлично разбирающихся в характере своих лошадей и знающих, как сделать так, чтобы они – ни в коем случае не пришли первыми…Возвращаясь, Лассэль сладким хмельным голосом просил Айна сходить к букмекеру и поставить за него деньги на какую-нибудь ничем не примечательную Звездочку, немало удивляя потомка шейхов тем, что ни разу не ошибся. Вдвоем они порой выигрывали за вечер небольшое состояние – арий отлично разбирался в лошадях, а Лассэль – в закулисной ипподромной жизни.
Домой они, беззаботные и ленивые, как кошки, возвращались уже под утро, начиная игриво обжиматься прямо в двуколке на глазах бесстрастного кучера. Воздух вокруг становился темно-синим и загадочным, от Лассэля терпко пахло хорошим вином и парфюмом, а сам он выглядел таким довольным и сонным, что Айна хватало только до момента, когда за ними закрывалась дверь на верхний этаж. Длинное, умевшее так замечательно трепетать от напряжения, со всех сторон – прекрасное тело сида, разложенное на ковре и укутанное в крупные каштановые локоны, его бесстыдные, просящие глаза, бархатные вкрадчивые интонации, отточенная годами практики вальяжность и в один миг сменяющая ее искренняя порывистость, - все это вкупе доводило Айна порой до настоящего исступления. С каждым разом заниматься с Лассэелем любовью нравилось ему все больше – правы были родители, утверждавшие, что к плохому – привыкать легче и быстрее. Он и сам не подозревал, что может быть с партнером почти грубым, например, ему нравилось стискивать пальцами мягкие и щекочущие, как шкура маленького жеребенка, пряди волос эльфа, прижимая того к полу и не давая двинуться с места. Их горячий клубок страсти на ковре освещала еще не успевшая скрыться бледная и таинственная Луна, мерцающая из-за окна. Только она видела, как кривятся от мучительного удовольствия чуткие изящные губы эльфа, только ей был доступен вид играющих на темной, мускулистой спине Айна напряженных мышц.
Зато звуки – о, звуки их страсти слышал весь дом, не исключая ночевавшей в мансарде хозяйки, вдовой мадам Мармонтель – весьма романтичной особы, страдающей днем приступами желчи, по ночам - по ночам бессонницей, и частенько почитывающей от скуки столичные авантюрные бульварные романы. Наверное, поэтому, когда она встречала Айна и Лассэля, поднимавшихся в обнимку на свой этаж – то делала глаза, достойные девы-мечтательницы с картин прозвучавшего в том сезоне Эжена Делакруа.

URL
2008-09-20 в 00:09 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
При всем при том Айн всегда был очень осторожен, он берег идеально сложенное, сухощавое, тонкокостное и умопомрачительно красивое тело Лассэля - как какую-нибудь дорогую и красивую вещь из фарфора, которую было бы обидно и жалко разбить. В тот момент, когда Лассэль с глазами, словно выкрашенными синькой, начинал судорожно извиваться под ним, пытаясь не то отстраниться, не то, наоборот, - податься как можно ближе, принять как можно глубже, застонать как можно громче, Айн начинал понимать калифа Зааля-аль-Фейсала, который когда-то не отпустил сида на свободу из своих Спален. Потомку восточных шейхов совершенно не хотелось причинять боль – для него было достаточно открытой демонстрации силы. Только один раз он нарушил свое собственное правило, серьезно задумавшись о чем-то после возвращения из элитного ресторана «Мефистофель», хозяином которого был баск - любимчик ветреной стервы Фортуны. Потомок шейхов просто не заметил, как слишком сильно прижал эльфа к краю постели и слишком быстро завершил их совместный танец страсти с необычайно яростным напором. И очнулся только когда услышал глухой вскрик уткнувшегося лицом в подушку эльфа, увидел крепко стиснутые в кулаки тонкие музыкальные пальцы и обнаружил капли яркой на бледной коже крови.
Сердце потомка народа Древних Царей вдруг дрогнуло. Он и сам удивился - шайтан, и когда уже успел так сильно привязаться к этому сладкому, как пирог с вишней из ближайшей лавки, красавчику с неверными, меняющими цвет глазами?...
Ответ пришел неожиданным озарением. Словно вынырнул из глубин души, из той части, которую потомок шейхов прятал даже от себя.
Все еще прижимающий к себе чужое, разгоряченное сексом тело, Айн передернул плечами: признавать очевидное оказалось - довольно мучительным и сложным процессом. Этому сопротивлялось все: и гордость, и самоуважение, и совесть, утверждавшая, что такого просто не может быть – не с ним, с воспитанником древнего рода. Однако, мрачно рассматривая гибкую, мраморно белую спину и кокетливо выступающую по ней цепочку позвонков, Айн только вздохнул – в конце концов, его с детства учили: если ты совершил ошибку, сам же должен ее исправить. Он оперся на локоть, перегнулся через пытающегося отдышаться эльфа и осторожно приподнял за подбородок ставшее привычным лицо с правильными точеными чертами и слишком острыми для человека ушами.
В глазах Лассэля обнаружились выступившие слезы, в них все еще плескалась темно-синяя, как море в шторм, боль. Но губы эльфа – уже улыбались в блаженном изнеможении и тянулись за десертным поцелуем.
-Извини, я вел себя как последняя тварь, недостойная милости Эля, - тихо признался Айн, сам не зная, о чем он в данный момент говорит, а Лассэль искренне удивился:
- С какой радости? Мне совершенно не за что тебя прощать. Хотя, если ты хочешь, я это сделаю. Я вообще сделаю все, что ты захочешь. Так что случилось?
-Разве тебе не было больно? – ответил вопросом ошарашенный шейх, словно заново рассматривая красивое, жаль, чересчур высокомерное лицо сида. Лассэль только хитро усмехнулся, заправляя за уши вьющиеся, мокрые от пота локоны.
-Не так больно, как когда я жил без тебя, - издал смешок он, осторожно устраивая голову на подушке и закрывая глаза. Айн задумчиво провел пальцем по позвонкам устало ссутуленной спины, по грациозной пояснице, мягким и податливым ягодицам. Когда палец добрался до раскрытой, все еще влажной дырочки, дремлющий Лассэль болезненно скривил губы, не открывая глаз, и сделал инстинктивную попытку отстраниться. Айн понял, что на сей раз – он действительно перестарался. Снова сведя брови к переносице, он положил голову виском на уже не такую горячую, но все еще влажную и расслабленную спину сида. Всерьез задумался.
Лассэль.
Красивый, как калифский демон, холеный не хуже самого калифа, высокомерный с окружающими его людьми, как какой-нибудь высший чиновник Синего дворца.
И - теплый, как молочная лепешка, только что вытащенная из очага в родительском доме, ласковый, как мать, укутывавшая маленького ария в верблюжье одеяло перед сном, добрый, внимательный и заботливый, как любимый пес, - когда дело касается Айна.
Потомок шейхов мысленно признал себя не только последней тварью, но и – законченным идиотом. Надо было сообразить еще в Спальнях – но кто же знал, что все обернется именно так? Он последовал примеру сида – закрыл глаза и, сделав паузу, честно признался:
-Мне сегодня показалось, я видел Повелителя. Наверное, я ошибся, потому что этого не может быть, к тому же мужчина был одет как европеец. Но мне вдруг… мне стало страшно. А если я сошел с ума и на самом деле все еще сижу в своей комнате в Спальнях? Я вполне мог бы сойти с ума там. Знаешь, мне нравилось только – смотреть в небо, больше меня ничего не интересовало, сам не понимаю, как я жил…знать, что в любой момент в комнату могут войти и сделать со мной все, что угодно… что ты – никто, и интересуются даже не тобой, твоим телом… я его просто ненавидел, это тело, поэтому так истязал на тренировках, мне хотелось, чтобы ему было больно… но больно было – только мне…
Щеку вдруг обожгло неяркой болью. Пощечина была не болезненной, но – очень обидной, беспричинным насилием живо вновь напомнившей о Спальнях, поэтому Айн изумленно встрепенулся и широко, как мог, распахнул раскосые глаза.
И тут же – его раскрывшиеся в возгласе возмущения губы накрыло волной сногсшибательной нежности.
-Ну и что с того, если ты даже его действительно видел? - резко спросил Лассэль, выдохнув после поцелуя и не поднимая глаз от подушки. – Калифы иногда покидают Бхарат, они ничем не отличаются от остальных, что бы там не говорили. Я встретил отца Зааля в одном из грязных портов в лионских колониях, мы оба были пьяны, он – чуть меньше, и всю ночь играли в карты. Тогда-то он и увез меня с собой…Ты свободен. И что, теперь всю жизнь будешь вести себя как ребенок, которого один раз выпороли, и он не может об этом забыть?
С минуту потомок шейхов разглядывал его странным взглядом и молчал, и сид уже успел всерьез испугаться, как вдруг Айн прижался к нему всем телом, крепко обхватив руками и почти болезненно прижав к кровати. Лицо арий спрятал где-то между его лопаток, и, несмотря на силу объятий, в этот момент показался сиду - абсолютно беззащитным.
А еще – впервые открывшимся и доверившимся ему, тому самому эльфу, которого успешно избегал в гареме в течение нескольких лет. Лассэль перевозбуждено вздохнул. И они еще долго лежали так, в обнимку, Лассэль глухо шептал какие-то убаюкивающие слова о своей любви, а Айн молчал, все сильнее, до хруста в нежных сидовских ребрах, сжимая объятия. Так, словно боялся отпустить и потерять то, что у него вдруг появилось – их счастье, только для двоих, только в Лионе, только этой осенью...

URL
2008-09-20 в 00:10 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
То самое, настоящее счастье, эксклюзивное – как горсть редкого здесь зимой снега или как одежда от Дома Рошфор. Они были вполне щедры друг с другом в ту странную, мерцающую сентябрьскую ночь и наслаждались своей неожиданной близостью – не слиянием тел, а временным слиянием душ - под тихое шуршание занавесок и заунывное мяуканье с крыши бродячих котов, с которыми ничего не могли поделать городские власти. Красивая и нелепая сказка о двух существах, заключенных магом в игрушечный хрустальный шар, который как ни переворачивай – они все равно останутся нежиться в объятиях друг друга, осыпаемые крошкой из мелко нарезанной, изображающей звездопад серебристой бумаги. И так будет продолжаться бесконечно…
Пока не придет злой владелец игрушки – маленький ребенок с сухими глазами - и не разобьет ее маленьким, игрушечным молотком.




Остаток дня я непринужденно валялся на мягких лионских перинах, грыз круглые, фруктовые, обильно засахаренные леденцы «бон-бон» из бархатной коробочки на подносе – и взахлеб зачитывался тонкостями западного этикета.
Оказывается, я был еще более-менее свободен в Запретном Дворце – как и все остальное, свобода оказалась весьма относительной величиной. Главное, было бы с чем сравнивать - предыдущий король Лиона сделал все, чтобы испортить жизнь своим подданным. Жизнь в Блуа была подчинена строгому этикету – только для того, чтобы подать королю бокал анжуйского, требовались пять человек и четыре поклона. И это в то время, как у нас хватало всего лишь одного раба и падения ниц!
Даже удивительно, что Филипп встретил меня всего лишь с охраной и месье Севинье, должно быть, он тоже делал это неофициально. Просыпаясь, наш циничный малыш, вероятно, обнаруживал себя в окружении толпы придворных, из которых половина была – послами иностранных государств. Все они должны были стоя присутствовать при королевском завтраке, ближайший родственник короля – я так понял, при нынешнем положении дел это был молодой варвар с диким глазами Шарль, - обязывался подавать ему воду для умывания. И даже принцу крови не разрешалось сесть в присутствии короля. Строгое расписание, которому следовал Филипп, поразило меня до глубины души – здесь было расписано все: от часов, в которые подавался обед и количества разных блюд на каждую неделю, до полагающихся увеселений и собственноручной кормежки охотничьих собак.
Удивительно, как они не расписали часы посещения королевского будуара для жен, бывших жен, будущих жен и – просто так себе любовниц? Или расписали, просто я еще не дочитал? И после этого они смеют говорить о том, что короли их тиранят? Ну знаете, наши традиции порой тоже предусматривают потерю множества времени на абсолютно нелепые вещи, вроде Дивана и парадных выездов, и даже на Черном Столбе Пророка порой встречаются весьма странные вещи (ну что, что, спрашивается, моему великому предку сделали несчастные коровы?)…
Но в такой удушающей обстановке – я бы просто не выжил. Да и к чему такой геморрой в юные-то годы? Это – вдобавок ко всему прочему? Нет уж, увольте.
Что касается придворных, то у них тоже было полно дел при дворе: изо всех сил сохранять пышность одежды, огромный штат слуг, в поте лица заниматься веселой праздностью и на свой страх и риск предпринимать карточные партии с огромными ставками, которые, как оказалось, были здесь настоящей страстью. На зеленом столе рассыпались тысячи новеньких, только что с королевского печатного двора, золотых франков, и было бы настоящим позором не поставить больше, чем это сделал партнер. Нет, конечно, большинство местных дворян доблестно числились в гвардии и были обязаны носить оружие - в качестве парадного украшения. Они были также должны как можно больше времени проводить при своем короле, в Блуа – жить вдали от королевского замка считалось фрондерством или опалой. Теперь-то мне стало ясно, что Шарль делает в столице, хотя его гораздо легче было бы представить где-нибудь на свободе, среди роскошных зеленых полей, на огромном жеребце, таком же неистовом, как он сам. Должно быть, в столице парню куда менее уютно, чем дома, рядом с любимыми винными погребами.
Ближе к вечеру в дверь постучали. Рабы как раз заканчивали ловко перевязывать на моей талии украшенный золотыми нитями и янтарем кушак цвета солнца. Филидор, которого, видимо, назначили отвечать за мое хорошее настроение, вошел в комнату почти бесшумно. Я только порадовался - в этом дворце все носили высокие модные каблуки и порядком раздражали своим перестуком по полу – как будто в огромных и почти пустых залах Блуа гарцевал табун-другой резвых лошадок. Серые глаза ошеломленно распахнулись, глядя, как двое смуглых и гибких ариев уже надевают на мои ноги узконосые, расшитые жемчугом туфли. Еще один раб держал наготове яркое, разноцветное опахало с синей бахромой - лучше сразу пустить пыль в глаза, чем потом отбиваться от нескромных предложений вроде: а не хотите ли, мол, дать себя колонизировать? Это ведь – совсем не больно. Больно сознавать, но даже симпатичный малыш Филипп в момент решения сложного внешнеполитического вопроса говорил - как вполне взрослая и опытная гейша, соблазняющая ради денег наивного юношу.
Вот только я все-таки привык быть в несколько иной роли.
-Ты собирался что-то сказать? – уточнил я, поскольку парнишка молчал, пялясь на то богатое великолепие, которым меня во дворце порядком извел Джетта.
-Я приказал подать вам карету, эфенди, - ответил паж, встряхнув головой, как собака после купания, и приняв более приличествующий вид. – Я отвезу вас на место бала, пешком туда будет далековато. Кажется, я вам не говорил - торжество решено устроить в садах. Там уже подготовлены шатры, и, судя по взмыленному виду нашего церемонемейстера месье Кальпренеда, готовиться что-то сногсшибательное. Он лично обещал сиру какой-то грандиозный сюрприз.
- А чем вы обычно развлекаетесь? – поинтересовался я, наклоняя голову, чтобы рабам, не достигавшим моего роста, было сподручнее одевать и закреплять на густых, привычно ложащихся на плечи смоляными прядями волосах ярко-желтую чалму из атласа с огромным малиновым пером. Поморщился – никогда не любил чалму. Смотрится, конечно, красиво, придавая лицу что-то неуловимо благородное, но она же – весьма неудобная штука. А вы никогда не пробовали таскать на голове несколько слоев тяжелой атласной ткани?
-Месье Кальпренед – весьма творческий человек. Он каждый раз придумывает что-то новое, - спокойно ответил Филидор. –На прошлой неделе были морские сражения, охота на кроликов, ловля рыбы, отличная пьеса про Принцессу Тернинку и барбекю… Извините меня тысячу раз, эфенди, но вам не кажется, что ваш костюм… м-м-м… несколько режет глаз?
-Мне - не режет, - твердо заявил я, мысленно усмехнувшись. Значит, нужный эффект достигнут. В природе агрессивная окраска предупреждает, что перед тобой – хищник. Должно быть, потому белые тигры так непопулярны. Что ж, в конце концов, как я понял, здешние обитатели – большие любители перещеголять друг друга в роскоши. Мы сели на удивительно мягкие бархатные сиденья в отрытую карету, куда четверками была впряжена дюжина белоснежных коней в сбруе из алого шелка, расшитого алмазами и отделанного золотыми пластинами. И я первым делом посмотрел вокруг – было любопытно разглядеть то, что в западных книгах называли «Дворцом Бесконечного веселья».
Блуа оживал – за нами следовали другие кареты, запряженные такими же великолепными, как у нас, восьмерками. Где вальяжно помещали свои пышные яркие газовые юбки женщины и их мужчины - в одеждах, настолько богатых вышивкой, что я бы затруднился назвать ткань, из которой они были сшиты. Вся эта неугомонная, пахнущая разнообразными духами, напудренная и веселая толпа смеялась, шумела, кое-кто уже распивал вино, подносимое быстрыми и юными пажами с лицами, еще не испорченными многочисленными слоями пудры и румян. Под колесами карет, ничуть не боясь быть раздавленными, шныряли быстрые борзые, белые важные доги, холерические спаниели, а зло сверкающие черными глазенками болонки предпочитали отсиживаться на холеных ручках своих хозяек.
На полпути нас встретили звуки литавр и скрипок. Я прищурился, откидываясь на сиденье и периодически подцепляя мармелад из бархатной шкатулки, которую держал на коленях вытянутый как струна, почему-то напряженный Филидор. В руке я держал сигару, мою единственную дань западной культуре, делал задумчивые затяжки и время от времени принимался расспрашивать Филидора о происходящем. Раз уже его приставили ко мне – пусть хотя бы послужит гидом в местном веселом омуте, полном подводных камней, красивых рыбешек и злобных маститых раков.
Так, непринужденно болтая, мы проехали по усыпанной крупными цветками роз дорожке и выбрались на полянку, где ловкие королевские конюхи уже расседлывали лошадей. Паж открыл мне дверцу, помог спустится с раззолоченных ступеней, не зацепившись шароварами, ловко нацепил мне на грудь небольшой, но изящно оформленный букетик фиалок. У него и самого был такой же, их следовало дарить дамам, и та, у которой оказалось больше всего букетиков, могла считать себя победительнице в этом импровизированном конкурсе красоты. А затем меня подвели к королю, представили всем присутствующим, потом всех присутствующих представляли мне, а я в это время скучающе разглядывал напудренные лица с одинаковыми сеточками мимических морщин – должно быть, эти люди привыкли много улыбаться, втайне пожираемые завистью, алчностью и другими пороками.

URL
2008-09-20 в 00:10 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Сам король казался еще более юным в зеленом камзоле, расшитом лилиями, с роскошной перевязью и отличным мечом в инкрустированных драгоценностями ножнах. Он выглядел вполне оживленным, зажимая в руке бокал с анжуйским и окруженный болтающими без умолку придворными дамами от семнадцати до пятидесяти лет. Севинье поблизости не было – наверное, ушел строить мрачные козни или чем он там занимается на отдыхе. Зато я сразу увидел Шарля Валуа – буйное Дитя Природы, ошивавшееся за спиной короля и вызывающее у дам томные взгляды, тут же помахало мне рукой, не забыв откинуть с лица каштановые пряди и громовым голосом сообщить, что «там стоит его друг». Я даже немного удивился: когда это мы успели стать друзьями, что-то не припомню такого факта.
А у самых ног короля в блестящих и невероятно изящных сапогах на модном каблуке - свернулся уродливый карлик-горбун в красном миниатюрном камзоле и колпаке с бубенчиками.
Словом, внешне все выглядело вполне благопристойно, я и сам бы не смог сыграть свою роль Великого и Ужасного Правителя Всея Государства столь блестяще. Корона Филиппа в виде золотого обруча-дуги с яркими драгоценными камнями ничуть не раздражала взгляд, а белокурые волосы лежали ровно, прядь к пряди, чуть вились на концах и ничуть не напоминали то встрепанное великолепие, которое я видел, когда прижимал Его Величество к сырой траве в Зеленом лабиринте под сполохи фейерверочных огней. Походя ближе, я напомнил об этом Филиппу насмешливым взглядом, и малыш прекрасно понял – чересчур оживленные после вина глаза как-то виновато моргнули в сторону болтающих на своем птичьем языке дам, а щеки вдруг окрасились легким досадливым румянцем.
- Надеюсь, Блуа пришелся вам по душе, эфенди? - ловко вывернул он разговор на светскую дорожку. Я лениво кивнул:
-Да, пожалуй, у вас тут очень мило. И сразу видно – любят гостей. А как обстоят дела с моей просьбой?
-Севинье все узнал, - известил меня король. Я вопросительно изогнул брови – похоже, даже я смог уколоть его только ненадолго. У мальчика – крепкая нервная система, он далеко пойдет - возможно, когда-нибудь, лет через десять, если доживу, я не узнаю его при встрече.
А может быть, узнаю в нем – второго себя. Когда-то я тоже был подростком, все еще способным смущаться, но уже давно не считающим, что для этого есть хоть малейший повод.
-Нам повезло, в Лионе как раз находится маг, который занимается в том числе оживлениями. Правда, он заявил, что до сих пор у него не было подобных заказов – оживить демона, - Филипп прищурился, глядя на меня с некоторой тревожностью, будто бы снова ожидая какой-нибудь выходки. – И что он готов отказаться от денег ради интересного эксперимента, но просит времени на подготовку и снимает с себя всяческую ответственность за результат.
-Меня вполне устроит, пусть делает все, что в его силах, – нахмурился я. Под сердцем тоскливо кольнуло – Цини, сладкий персик на золотом подносе моих будней…
-То есть, вы согласны? – король как-то очень изящно махнул рукой в сторону Филидора, и королевский паж покорно встал передо мной на одной колено и протянул на вытянутых руках серебряный поднос с небольшой шкатулкой.
Потом все вопросительно уставились на меня, замолчали даже вездесущие придворные дамы. Не понимая, отчего такой ажиотаж, я хмыкнул, осторожно погладил узоры на холодных боках тяжелой шкатулки и медленно приподнял крышку. Нахмурился – странно, то же самое ощущение, которое охватило меня в спальне хозяина «La Lune», когда я снял дервишские амулеты.
-Что это, сир? – я поднял глаза на Филиппа. Король весело улыбнулся, с любопытством наблюдая за моей реакцией. Вместо него ответил непривычно серьезный Филидор:
-Весьма распространенная на Западе, хоть и дорогая вещь, эфенди. Почти у всех здесь есть такая или попроще. Называется «палантир», их изготавливают на заказ лионские маги. Простые модели – слишком большие, неудобные в обращении. Поэтому сейчас очень популярны маленькие и изысканные, вроде этой…
-Как действует? – я повертел в руках обтянутую красным шелком вещицу, похожую на плотно сомкнутую морскую ракушку. Филидор протянул ладонь – я вдруг заметил, что пальцы у пажа длинные, бледные и тонкие, должно быть, он неплохо играет на каких-нибудь струнных инструментах, - и нажал на небольшой алмаз.
С легким щелчком вещица разомкнулась, как раковина, скрывающая жемчужину.
-Это зеркало – там вы увидите образ человека, с которым хотите поговорить. Чтобы связаться с ним – достаточно нажать на этот камень. Сюда – говорить. Когда маг закончит с подготовкой и оживит вашего демона, он сообщит об этом по палантиру.
-Хм…Очень забавно, - я все еще разглядывал западную диковинку, почти целиком уместившуюся в моей большой ладони. – Действительно, весьма удобно. Но мне говорили, что вещи, сделанные с помощью магии, не слишком долговечны? Эта вещица может отказать?
-Да, но тогда нужно просто сходить к магу и заплатить, - паж отступил ближе к Филиппу, а король вдруг скривился, закрыл рот рукой и оглушительно чихнул, уронив при этом бокал с вином на богатый жилет какого-то не вовремя подвернувшегося рядом придворного. Отшатнувшись от неожиданности и побледнев, придворный толкнул даму с невообразимо пышной юбкой. Последняя, в свою очередь, взвизгнув, не удержалась на ногах и наткнулась в падении прямо на стол с щедро разложенными напитками и паштетом на тонких кусках хлеба. Под звон бьющейся посуды придворные ринулись вперед, при этом было снесено еще полшатра, но гонку выиграл стоящий ближе всех Филидор. На платке из белоснежного батиста, который он быстро подал королю, был вышит вензель – какие-то буквы и среди них – поющий соловей. Должно быть, родовой герб или что-то в этом роде. Высморкавшись безо всякого стеснения, король, вдруг потеряв ко мне интерес и ничуть не обращая внимания на маленький погром в его шатре, ласково взглянул на пажа:
-Филидор, она приезжает завтра. Моя Амалия приезжает!
-Да, Ваше Величество, - кивнул паж, еле заметно усмехаясь – тонкими бескровными губами. Филипп снова посмотрел на меня, и его глаза сияли каким-то неземным светом, который бывает только у сумасшедших, пророков и - безнадежно влюбленных:
-Желаю вам хорошо повеселиться, эфенди. Все, что может дать Блуа – сегодня в вашем распоряжении. В конце концов, этот бал – в вашу честь!
-Благодарю вас, сир, - я наклонил голову и отошел в сторону, оставив малыша беседовать с окружившими его дамами. Филидор тенью следовал за мной, готовый ответить на любой вопрос. И я тут же задал первый:
-Да кто она такая, эта Амалия? Этот ваш дикий кузен тоже о ней говорил.
Паж помолчал секунду перед тем, как ответить:
-Есть такие женщины, при встрече с которыми лучше отвести глаза и уйти в сторону, - признался он. – Графиня Де Мельсон именно такая особа. Кузен короля давно влюблен в нее, с тех самых пор, когда она впервые приехала из своего родового замка года три назад. Король, похоже, тоже стал ее жертвой, - паж неодобрительно покачал головой и добавил самым мрачным тоном, без тени ехидства:
-Когда они гуляли в последний раз наедине по саду, началась гроза. Король и графиня укрылись в ветвях дерева, и сир в течение двух часов держал над нею свою шляпу. Из-за нее я теперь вынужден ходить без носового платка, - паж возмущенно фыркнул.
-А ты откуда знаешь? Они же гуляли наедине. Никак шпионишь? Филидор, а ведь тебе она тоже нравиться, разве нет? – я весело взглянул на пажа, однако, парень на провокацию не поддался:
-Рано или поздно Амалия Де Мельсон сама выроет себе могильную яму. Вопрос только в том, скольких она захватит с собой.
Я искоса взглянул на него – так вот оно что. Да он явно без ума от этой особы! Ну что ж, дело молодое, паж-то – не намного старше своего короля. Палантир приятно грел ладонь, как будто был живым и внушающим надежду, но у меня почему-то вдруг резко испортилось настроение. Должно быть, я просто соскучился - по одному очень милому, пушистому и наивному существу. Звуки музыки вдруг показались слишком громкими, разряженная толпа – чересчур равнодушной. Людей такого сорта я навидался за свою жизнь, поверьте, предостаточно. В их глазах знающий грамоту взглядов человек не смог бы прочитать ничего, кроме презрения к себе подобным. В истинно лионских эмоциях, заставляющих их кружиться в этом вечном празднике жизни, не было настоящих чувств, только – насквозь фальшивая игра.
Этого мне и дома с лихвой хватало. Я вдруг почувствовал себя не слишком хорошо, понимая, что еще пару минут назад был не прочь еще раз попробовать едва начинавшее мужать тело Филиппа и уже успел оценить по достоинству практически всех особей своего пола на этой безумной вечеринке. Почти забыв про мертвое и холодное тело с такими милыми ушками.

URL
2008-09-20 в 00:11 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Где у вас тут можно побыть в одиночестве? - мрачно поинтересовался я у Филидора. Паж махнул рукой:
-Ну, например, около выхода из сада. Там есть прекрасная тихая галерея с не пропускающими звуки сводами. Наши архитекторы – мастера по баловству с акустикой. Пойдемте, эфенди, я провожу вас.
В галерее, куда привел меня Филидор, действительно было тихо. Почти не были видны огни праздника, слышались лишь отголоски шума, зато открывался отличный вид - на теплое сентябрьское небо. Я облокотился на перила, приказал рабу подать мне сигару и закурил, выпуская клубы ароматного дыма и щурясь на звезды. Здесь даже они были незнакомыми – не такими крупными и величественными, как в Аль-Мамляка-Бхарате, а больше напоминавшие росинки, скопившиеся в узлах тонкой паучьей сети из белесых, как волосы Филидора, облаков. Глядя на них, я ощутил острую тоску по дому – и по котенку, свернувшемуся у меня на груди в черный, пушистый кошачий клубочек с едва заметным мурлыканьем. В человеческом облике - красивому, высокому, чрезвычайно сексуальному. Единственному существу, пробудившему во мне нечто большее, чем просто временная похоть.
Если кого-то это до сих пор удивляет – что вы, я сам был в шоке. А всякая перемена, как известно, почти сразу прокладывает путь другим переменам. Я курил и молча страдал, а потом мое ухо вдруг разобрало знакомое слово, и мне пришлось оторваться от собственных страданий, чтобы заинтересованно заглянуть вниз.
Гвардейцы короля. Я уже видел таких – на улицах города и в Салоне, где мы вели переговоры с Филиппом и Севинье, они носили красивые синие плащи с вышитыми на них белоснежными лилиями – гербом этого сказочного города. Странно, что бы им здесь делать? Сад в этом месте был наполнен сумеречной тишиной, и поэтому стоило только немного напрячь слух, чтобы услышать:
-А почему он так нелепо выглядит? – спросил самый молоденький из гвардейцев, задирая голову и пытаясь рассмотреть мою фигуру, неподвижно застывшую высоко на галерее. Ему ответил более взрослый приятель с простым и смелым лицом:
-Они на востоке все так одеваются. Варвары.
Я возмущенно скривился. А новичок не успокаивался:
-Кто это с ним? Почему их так много? Это не опасно?
-А почему мы сейчас здесь? – усмехнулся в усы старший. – Правители никуда не ходят без охраны, дело житейское. Кстати, ты бы лучше по сторонам смотрел. Вдруг он прямо сейчас возьмет и появится?
-Не болтай ерунды, - недовольно вмешался третий. Покачал головой, грустно заглядывая в свои карты: - Вскрываемся, и не дай Боги ты опять выиграешь… Если он понял, что его ловят, то, уж наверное, не побежит по открытому пространству. Скорее, попытается скрыться переходами. Да ты не боись, все равно отловим. Не зря же Гийом все казармы среди ночи поднял. Муха не пролетит. И главное, как все хитро проделано - эти, похоже, ничего не подозревают! Слышишь, как им весело?
-Наш Гийом – профи, - подтвердил второй. – Хорошо, вскрываемся.
-Каналья! Селье, ты же выиграл все мое жалованье!
Снизу донеслось довольное ржание и звуки ругани. Я сделал задумчивую затяжку. Ночь по-прежнему была звездной, но теперь почему-то показалась мне тревожной. Королевские гвардейцы (а королевские ли? Кажется, здесь бы я поставил на месье Севинье) явно не подозревали, что я понимаю лионскую речь. Поэтому говорили откровенно. А на самом деле я не понимал немного другого:
-Кого ловят-то? – повернулся я к Филидору. Паж повернулся ко мне – оказывается, он занимался тем, что задумчиво крутил в тонких бледных пальцах снятый с рубахи и уже безжалостно помятый букетик фиалок. Лицо у пажа было отсутствующее:
-Пардон, эфенди, что вы сказали? А, ну я думаю, наваррского шпиона. Вы, наверное, ничего не знаете. У нас то и дело кого-нибудь вешают за шпионаж. Особенно старается Наварра, вы видели ее посла – его трудно не увидеть, он слишком напоминает бочонок на ножках. Раньше Наваррская Марка была частью Лионского королевства. Потом устроила бунт, выиграла войну, добилась колоний, нашла там золото, купила наемников и теперь сама засматривается на наши границы. Вообще-то, тамошние короли слишком много кушают.
-В смысле? – не понял я, и Филидор задушевно пояснил:
- В смысле - вконец зажрались. Их посол скоро лопнет от собственной важности.
-Тогда все понятно, - сигара дотлела в моих пальцах, и я выкинул окурок вниз. Прогулка принесла мне облегчение – вот как, стало быть, и у малыша Филиппа есть могущественные враги? В наше время трудно быть правителем и оставаться без них. Можно сказать, ты и живым-то можешь себя считать, пока у тебя есть с кем воевать…
–Ну что ж, нужно вернуться. Я еще не увидел обещанного вашим устроителем праздников сюрприза.
-А уже скоро. Сюрприз назначен на полночь. Когда мы уходили, всех уже просили перейти в Салон Роз,- сказал Филидор и улыбнулся с легкой хитрецой. Наверняка что-то знал, я бы поспорил на что угодно, что парень – большой любитель подслушивать и подсматривать. – Вам понравится. Вы ведь любите все необычное, эфенди?
Я направился следом за ним, хмуро припоминая, говорил я это или он сам догадался? Так и не вспомнил – иногда я бывают чудовищно рассеян и пропускаю мелочи мимо ушей. Но чем дальше - тем больше я был уверен в том, что Шарль прав, и Филидор – самая темная лошадка в этом дворце.
Не спрашивайте, почему я так решил. Просто мне показалось - если Тануки когда-нибудь действительно был молодым медвежонком (что вряд ли, скорее всего, он уже родился взрослым здоровым хамлом), он выглядел и вел себя именно так…
В непомерно огромном Салоне Роз, освещенном тысячью свечей, которые отражались в зеркалах и было совершенно непонятно, сколько их на самом деле, уже действительно собрался весь цвет лионского двора. Мраморные, с золотыми прожилками, перила балконов были увиты гирляндами огромных живых роз. Розы были даже на огромной золоченой люстре над нашими головами, занимающей чуть ли не полпотолка. В воздухе висел их пряный аромат, и я всерьез восхитился умением месье Кальпренеда, высокого, седого и неулыбчивого человека, сделать праздник – настоящим торжеством.
Сам церемонемейстер появился на центральном балконе среди строгих музыкантов, когда позолоченные механические часы на стене показывали без пяти полночь.
Махнул рукой – и музыка стихла, слуги перестали разбрасывать с балконов алые и белые лепестки, а толпа оживленно задвигалась: каждый пытался подойти ближе, с громким шуршанием сминались складками пышные юбки дам, кто-то шутил, кто-то ругался сквозь зубы. Несмотря на просторность Салона, нас здесь было слишком много – графов и графинь, герцогов и герцогинь, прочей знати, их слуг, камер-лакеев и пажей. Краем глаза я заметил Филидора, паж как-то очень грациозно для такого тощего тела прислонился к мраморной колонне и сжимал в руках парадный меч короля Филиппа. На его груди уже не было букетика фиалок – должно быть, подарил какой-нибудь девчонке помоложе, надеющейся через него получить доступ к королю. С Филидора сталось бы использовать чью-нибудь наивность – я безоговорочно верил Шарлю, считавшему пажа способным и не на такую гадость. Вот только мне показалось, что принц Орлеанский от этого – просто в восторге. Ах да, они же были знакомы с детства… Должно быть, тогда принц был довольно неуклюжим, похожим на маленького звереныша, нелюдимым мальчиком, который с восхищением и завистью смотрел на выходки более младшего и энергичного приятеля.
Его Величество находился где-то в первых рядах, среди своих приближенных, и оружие могло ему только помешать. Думаю, Филипп сильно бы расстроился, если бы убил кого-нибудь ненароком. Или не сильно? С этими … гм, правителями всегда так трудно сказать что-либо конкретное!

URL
2008-09-20 в 00:12 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я тоже шагнул вперед – не столько из-за желания разглядеть обещанный сюрприз, сколько машинально повинуясь поднятой толпой волне движения. За мной тут же сомкнулась, как вход в зачарованную пещеру сорока разбойников, стена придворных, окончательно отрезав меня от моих же рабов. Ну и ладно, невелика потеря. Хуже, что кто-то тут же наступил мне на ногу модными туфлями с золотой пряжкой. Они тут что, все на золоте помешались? Даже Филидор носил такие пряжки с двумя переплетенными змейками! А ведь, судя по отсутствию положенного этикетом количества свежих батистовых носовых платков - пары сотен, не меньше, выполняющих различные функции: от знака для интимного свидания до повода подраться на какой-нибудь дуэли, деньги у рода Д´Аламберов – водились разве что в виде сладких воспоминаний о былой роскоши.
К локтю прижалось чье-то теплое и, похоже, женское тело, одуряюще пахло западными духами и пудрой. На балконе месье Кальпренед с загадочным и суровым видом снова взмахнул рукой с зажатым в ней - все тем же батистовым белоснежным платком.
И вокруг все замолкло, как по мановению волшебного посоха. Я вздернул подбородок, рассматривая толпу с высоты своего роста, а потом - внимательно прищурился сквозь сияние сотен свечей и мельтешение красок в одежде придворных в сторону балкона. Где седой церемонемейстер, наверняка, переживший не только Элоизу Лионскую, но и ее злосчастного, обманутого женщиной мужа, открыл рот.
Прокашлялся.
Я, как и все, затаил дыхание с отчаянно колотящимся в ожидании сердцем. Месье Кальпренед тяжело поднял руку с платком – и медленно, словно смакуя это движение, опустил ее вниз.
Залу наполнил некрасивый пронзительный скрип, от которого закладывало уши.
Доносился он откуда-то сверху, со стороны высокого, украшенного росписями известных мастеров, потолка, поэтому я машинально поднял голову. И невольно зажмурился – на скулы вдруг упала, обжигая, капля расплавленного горячего воска. Видимо, не успевшая остынуть в полете.
Снова распахнув глаза, я увидел, как вслед за каплей с люстры начала падать накренившаяся свеча. Вновь раздался страшный скрип – это лопались, скользя друг по другу, толстые, переплетенные нити тяжело провисших над нашими головами веревок-тросов. Где-то в толпе раздался приглушенный вздох - и показался совершенно лишним: странно, но все молча стояли и, задрав головы, смотрели, как огромная люстра неторопливо и плавно, будто дело происходит во сне, опускается все ниже и ниже, пока не срывается вовсе…
В полной тишине странная и сложная конструкция из металла, серебра, хрусталя и драгоценных камней достигла своей цели – первых напудренных, вычурно украшенных, заплетенных в хвост с ярким бантом и заколотых крупными золотыми шпильками мужских и женских голов.
И сразу же начался ад. Гробовую тишину разорвал оглушающий звон, от которого барабанные перепонки сжались, что твой член после бурной любовной схватки. Когда я резко обернулся на звук, причудливо изогнутые, невероятно красивые в свете уцелевших свечей канделябров осколки стекла легли прямо перед носами моих туфель – неожиданно ровным слоем. Пара небольших кусков оставила на шитье туфель глубокие царапины. Некоторые из них были окрашены острыми кусками в красный цвет, словно их окунули в варенье. Но ни один из них не попытался причинить мне вред, будто бы даже неживое стекло знало, что я – калиф Бхарата, оберегаемый Великим Элем…
Вопли стали сильнее, а я, вдруг очнувшись, с содроганием понял, что Эль, похоже, опять развлекается в теплой постельке из туманов и облаков, совершенно не думая обо мне и моем государстве, и не сделай я буквально полминуты назад одного-единственного, случайного шага навстречу балкону – то очутился бы прямо на пути сверкающей и искрящейся смерти.
Огромной, упавшей со своих тросов люстры - символа мании величия прошлых лионских королей.
Так, как очутились многие из придворных. А самые большие куски дымчатого стекла – достались не мне, как и вся остальная тяжелая конструкция, весом с приличного боевого слона. И что удивительно, мой ум просто отказывался воспринимать за правду то, что творилось в раззолоченной зале. Еще ни разу при мне так глупо и бессмысленно, за один момент, безо всяких причин и предупреждений, не гибло столько людей. Даже во время землетрясения в Эль-Харре, моей второй столице. Там были тонущие люди, уносимые водой, но со стороны это смотрелось очень естественно - просто природа отбирала у людей то, что они пытались отнять у нее – свободу и жизнь.
Здесь - даже бедствие походило на дурно поставленный на потеху придворным спектакль: запах свежей крови, похожий на то, как пахнет ржавчина, перебивал даже цветочный аромат. Кровь была везде, пятнами на мертвых искривленных лицах, разводами на белых рубахах живых, на моих когда-то узорчатых туфлях. Белые грязноватые подтеки на мраморном полу, в которых глаз без труда узнавал то, что обычно выплескивается из размозженной головы. От свечей уже пылали бархатные драпировки и цветочные гирлянды, залу заполняли клубы едкого, неприятного дыма, от которого резало глаза.
Мои уголки губ сами собой поползли вверх, рождая истеричный смешок: какая очаровательная пьеса! Какие шикарные декорации! Браво, месье Кальпренед! Браво, король Филипп! Жаль только, некому особо аплодировать, да и грим на лицах у актеров – излишне бледноват.
Чьи-то ноги, красные от крови, еще судорожно подергивались в последней агонии совсем рядом со мной, а лица не было видно – его скрывал остов люстры, оказавшейся именно такой большой, как это виделось снизу. В довершение повсюду шныряли гвардейцы, и снова Де Севинье оказался на высоте - эта ходячая рептилия спокойно, даже не сдвинувшись с места, отдавала гвардейцам распоряжения. Наверняка, еще получит похвалу за оперативность – никто же не знает, что все это время эта часть Блуа была окружена плотным кордоном из королевской гвардии. Впрочем, гвардейцы были единственными, кто сохранял хладнокровие, вытаскивая из-под люстры раненых, гася языки пламени и выводя тех, кому посчастливилось остаться в живых. Рядом с канцлером король, ужасно выглядевший, но – вполне живой, сбросив камзол, в одной шелковой белой рубахе с черными пятнами копоти, отбивался от придворных, уговаривающих его покинуть полное смерти и гари помещение.

URL
2008-09-20 в 00:12 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А на балконе музыканты, побросав все, откачивали рухнувшего с закатившимися зрачками там же, где стоял, месье Кальпренеда..
Я бросил загадочный взгляд в сторону Филиппа, снова начиная как-то странно улыбаться. Вот это я понимаю – сюрприз. Неплохо, однако, развлекаются осенью в Лионе!
Это было так глупо, что хотелось лично отыскать западных Богов и строго поинтересоваться: какого, спрашивается, шайтана? Но если только предположить, если только на секунду задуматься – кто же, шайтан и черт нас всех возьми, мог перерезать тросы? Наверняка где-нибудь неподалеку, на верхних этажах, есть помещение, где слуги вытаскивают люстру через специальное отверстие, вон оно виднеется, чтобы укрепить и зажечь свечи. Если перепилить или перерубить один трос, остальные не выдержат – слишком сильно накренится вся конструкция. В зале у многих имеется оружие – парадные экземпляры, специально для числившихся в армии и придумавших способ выглядеть мужчинами в своих собственных глазах графов и герцогов. Редко кто из них за исключением, разумеется, королевского кузена Шарля, был выше меня хотя бы на фалангу пальца.
В первый раз жизни я стал свидетелем покушения – и при этом покушались не на меня! Вру, второй, первым – был труп моего отца в далекой и таинственно мерцающей по ночам крупицами небесного Железа, зарытыми в песках, Великой Пустыне. И все равно - странное ощущение. Нет, не исключен, конечно, несчастный случай, но моя интуиция, привыкшая избегать такого рода опасности, все-таки настаивала: вот уж эти сказки рассказывайте другому, мне, пожалуйста, что-нибудь более реалистичное…
Тогда – кто же этот счастливчик? Остался ли он в живых? Король Филипп – вряд ли, это же очевидно, что он будет в первых рядах, хотя здешние короли до такой степени боятся за свою шкуру, что даже пустили байку: мол, кто прольет королевскую кровь – навеки будет проклят Богами. Да плевать Боги хотели, мой ненаглядный Эль сегодня доказал мне это как нельзя лучше. Или, может, Севинье? Больше похоже на правду. Канцлер держался подальше от основной массы придворных подхалимов и жаждущих «тепла и ласки» дам, здесь его тоже явно недолюбливали и боялись. Филипп, похоже, и то слегка стеснялся своего вечного опекуна и только виновато пожимал плечами, встречая издалека неодобрительный хищный взгляд.
Навррский посол? Вполне возможно - вон он, болтает о чем-то со своими секретарями, судя по повадкам - относящимися к столь не любимой Шарлем категории «евнухов». Вид у посла – как у человека, у которого достаточно врагов, чтобы спать с кинжалом под мягкой подушкой и не есть за столом ничего, кроме принесенного личными слугами.
Принц Орлеанский? Помилуйте, это же глупо… Шарль помогал гвардейцам, казалось, с его ростом и силой можно было бы растащить обломки в считанные минуты. На его загорелом лице не было и тени улыбки – принц относился к делу весьма серьезно и как раз осторожно вытаскивал из ноги корчащегося придворного огромный кусок стекла. Ну какие у него могут быть враги? Тогда кто? Неужели… Да нет, быть того не может. Филидор – слишком мелкая сошка. Да и вообще – сколько в этом зале высокопоставленных особ, о которых я ровным счетом ничего не знаю? Кстати, куда запропастился паж? Должен же кто-то вывести меня из этой залы, в которой от копоти и гари – уже ровным счетом ничего не разобрать…
Филидор лежал на боку, крепко обхватив себя руками. Мне сразу бросилось в глаза то, что стройные ноги в обтягивающих белых лосинах покрывали неряшливые, словно разбрызганные по ткани темно-красные пятна. И без того лишенное красок, лицо королевского пажа посерело, он еще судорожно, со всхлипами, дышал, но в лихорадочно блестящих зрачках – пульсировал панический ужас.
Он знал – прекрасно понимал, что умирает. Знал это и я. Поэтому, должно быть, сел рядом на корточки, осторожно поднял голову пажа и посмотрел в запрокинутое лицо.
Странно, но сейчас он казался почти красивым. Обескровленные, в отличие от всего остального, губы Филидора шевельнулись. Он оторвал одну сжатую в кулак руку, дрожащую и выпачканную кровью, от своего живота, медленно поднес к лицу, с невыразимым изумлением посмотрел на нее, а потом нащупал мою ладонь.
-Передайте Амалии… Завтра в полночь… Зеркальная галерея… Настенные часы…- я едва успел принять вещь, которую всовывал мне паж, а потом задумчиво проследил, как ладонь последнего вдруг разжалась и вяло упала на пол, царапнув белый мрамор острым камнем дорогого кольца.
Филидор плотно закрыл глаза светлыми ресницами и, казалось, просто расслабился в моих руках.
Я осторожно опустил голову мертвого пажа на пол, сжал кулак с шелковистым, явно женским локоном оттенка свежих плодов хурмы – просто прядь волос, ничего больше. Поднялся и бросил злой и веселый взгляд вокруг. Шипя, плавилась позолота, нежные лепестки роз быстро сморщивались от жара и превращались в отвратительно воняющие угли.
Невероятно. Мы можем бесконечно строить планы и менять их, барахтаться в реке жизни и выплывать, всегда выплывать – почти так же верно, как снова тонуть. Но в одном хитрые арийские дервиши, эти прячущиеся в норах скорпионы, ждущие, пока наша цивилизация сама задохнется от собственной гордыни, правы.
Сколько не барахтайся, каким искусным пловцом не будь, а рано или поздно появится огромная, прожорливая рыба Смерть и утащит тебя на дно.
Этого не вольны изменить даже звезды.




Когда Жан добрался до Нового моста, неожиданно стало прохладно – ветер гонял по серой Луаре легкую рябь, и он довольно быстро продрог в своей легкой одежде. Вздохнув и стянув на худой мальчишеской груди полы красного жилета, неофит в который раз подумал: ну и стоило для этого становиться вампиром?
Он завистливо скосил глаза на Руди. Опираясь на трость, орлок стоял возле каменной статуи льва с таким видом, будто сам был из той же породы – с гордой и прямой спиной, пальцы сжимали золотой набалдашник трости. Сильно сжимали – так, как будто это была рукоять меча. А белокурые, тонкие, распущенные и ласково льнущие к бархату, волосы и серо-голубые глаза говорили о нем, как о потомственном аристократе. Жан давно подозревал, что - откуда-нибудь из близкого к королям рода. Хотя сам Руди, кажется, об этом и не вспоминал, будучи полностью предан Стефану Ветке и его делу. Как, впрочем, и не вспоминал о своей карьере военачальника – так, обмолвился как-то по пьяной лавочке и сам, похоже, удивился.
Поскольку давным-давно махнул рукой на свое прошлое. Отныне Рудольф Де ла Блезе был предан Стефану Ветке, точно так же, как раньше – Даре, а до нее – армии и Лионскому королевству.
Жан понятия не имел, да и не хотел – сколько Руди лет и каким образом тот умудрился поменять гордую смерть на бранном поле от вражеской стрелы - на бесконечное существование лионского вампира. От Руди веяло чем-то эпическим, а что касается Жана - он даже не помнил толком лиц тех людей, которыми его периодически великодушно подкармливал правая рука сира, стоило только неофиту наведаться в штаб.
Обычно это бывали женщины. К этому времени они напивались на деньги Руди до состояния «Луара по колено» в каком-нибудь дорогом ресторане, а трупы затем, хохоча, выбрасывали прямо из кареты на городскую свалку, распугивая бродячих котов и местных оборвышей – таких же, как сам Жан когда-то. А потом – вновь ехали пить. Жан смутно сознавал, что для Руди он не больше, чем - собутыльник и что-то вроде оруженосца. На большее он и не претендовал, сыто рассматривая благородное и пьяное лицо орлока напротив со своего обитого бархатом места в карете, управляемой кучером-вампиром. И только тупо удивляясь тому, как им весь вечер везло – конечно, снять шлюху возле самого ресторана, у всех на виду, - было ужасным риском, но ведь это был Руди…
Правая рука Стефана Ветки был неплохим парнем. Но находится рядом с ним – значило быть защищенным от все, кроме самого Руди. Иногда орлок мог выкинуть такое, что никто вокруг не мог понять, зачем это ему понадобилось? Разве что гвардейское прошлое. Руди сам вряд ли был в состоянии ответить – просто иногда ему становилось абсолютно необходимо идти на какой-нибудь безудержный, бессмысленный риск. И тогда он пожимал плечами с самым очаровательным видом: «Что ж… Иногда нужно сделать что-нибудь плохое, чтобы понять, что ты еще жив, не так ли?». Но Жану, привыкшему таиться ради спасения своей маленькой и никому не нужной жизни, этого было не понять. Поступки Рудольфа его шокировали и обезоруживали своей непосредственной, какой-то просто детской глупостью. Вот зачем, к примеру, Руди вдруг приспичило, чтобы Жан влез в дом Кавазини? Наблюдательность Жана сыграла ему на руку – он сразу вспомнил, что это имя звучало в разговоре Сайлеса и Арады, но это наблюдение не дало ровно никакой пищи для умозаключений. Сам же Руди ответил на этот вопрос несколько удивленно:

URL
2008-09-20 в 00:13 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Он наш непосредственный конкурент, а конкурента перед важной встречей всегда приятно слегка побесить, - вампир поправил небрежно затянутый на шее ослепительно-белый платок и улыбнулся:
- Мне думается, дон Флориндо решил помирить нашего Стефа и этого ублюдка из Карузель. Наивный нашелся. Впрочем, тебе этим голову забивать вовсе не обязательно, - почти повторил он любимую фразу Кристиана, и Жан почувствовал раздражение. Сговорились они, что ли? А чем ее тогда забивать? Глупыми сказками из той дурацкой книжки?
-Да я и не забиваю, - тем не менее, послушно ответил он. – Значит, ты планируешь ограбление? Мост – удобная штука, чтобы обсуждать такие дела, здесь всегда такая толпа… А Стеф знает?
-На самом деле, Стеф приказал осмотреть это место, - открыто признался Руди. Вид у него был слегка отсутствующий, Жан даже заподозрил, что орлок отвечает на его вопросы машинально. И потому прислушался – всегда полезно узнать что-нибудь о том, кто сейчас находится рядом с тобой. Однажды эта информация возьмет – и поможет выжить…
–Видишь гостиницу? На следующей неделе эти двое ненормальных вцепятся здесь друг другу в глотки. Это неизбежно, и было бы весело, чтобы Кавазини тоже принял участие. Миротворец, понимаешь, выискался. Наконец-то мы займемся настоящими делами! После того, как я разобрался с переполнившей город мразью, делать стало совсем нечего. Вернее, проблем много, но вот Стеф… Чего он ждет? Не понимаю. Я его хорошо знаю - если б он только начал действовать в полную силу… город уже был бы в наших руках!
-Ага, так Ветка не знает про ограбление? - догадался Жан. – Хочешь стравить их и заставить его пошевелить задницей?
Орлок взглянул на Жана так недоуменно, словно только что заметил. С ветром он тут, что ли, только что разговаривал? Или уже настолько пьян, что не соображает, с кем и о чем треплется? С обычным неофитом – о лионском сире? О чем он вообще думает? Или он вообще не думает – тогда какого черта Ветка сделал его своей правой рукой? Руди со всех сторон был – классным мужиком, с которым Жан был готов лечь в постель или даже на каменную лионскую мостовую в любой момент, но рядом с ним никогда не знаешь, на какой из двух вопросов ответ «Да» будет – правдой.
-Хитрая шельма, - удовлетворенно кивнул Руди. Когда он улыбался – между белоснежных зубов мелькали острые клыки, чего орлок совершенно не стеснялся. – Знаешь что, малыш? Я тебе сейчас все как на духу выложу, но – это между нами, ладно? В последнее время Стеф явно не в ударе. Мы столько работали…Уже все подготовлено: мои четверки теперь, когда обучены дисциплине и как оружие держать, - это же целая небольшая армия! Ткни пальцем на врага - на клочки разорвут! Народ проверенный. Мы могли бы взять город в свои руки уже сейчас, к чертям Филиппа, Стеф сам так говорил – нам надо строить свой мир, для себя, без дурацких человеческих правил! Ты хоть представляешь, что это было бы такое?! – Руди еще сильнее сжал пальцы на набалдашнике трости и мечтательно прищурил глаза, глядя куда-то вдаль, а Жан осторожно заметил:
-Звучит неплохо, - неофит сидел на перилах, прислонившись спиной к фонарю. Вокруг него справа и слева возвышались стены домов в два этажа. Нарядными зданиями, к слову, был застроен весь Новый мост, они шли почти вплотную друг к другу, оставляя только небольшие кусочки с перилами, в одном из которых они сейчас надежно укрылись от посторонних глаз. Здесь были и лавки, и меблированные комнаты для сдачи внаем, и трактиры, даже гостиницы. На глазах Жана из окна одного из домов вдруг вылетела деревянная бадья и с громким звуком плюхнулась в воду, погрузившись туда почти наполовину. Истошно заскрипела лебедка, вновь поднимая ее вверх. Жан лениво усмехнулся - жизнь на Новом мосту шла своим чередом.
И еще здесь всегда было полным полно людей, обитателей домов и просто прохожих. Кстати, где-то здесь, вроде, живут двое басков из «La Lune» - Саншу с Дорианом, а, стало быть, постоянно ошивается Крис. Ну, будет только хорошо, если именно сейчас он здесь не ошивается. А то вдруг нынешний официальный любовник Жана увидит объект своей постельной страсти - рядом с огромным белокурым мужчиной с лениво-аристократичными повадками и военной выправкой, к тому же – непосредственным начальником? Четверки на задания отправлял Руди, Штабом заведовал тоже он, а Ветка – появлялся там все реже, от чего, как заметил Жан, в общем-то, никто особо не страдал.
Впрочем, они ведь не обговаривали с Крисом условия совместного проживания? Если тот будет трезв, то, скорее всего, ехидно изогнется: «Поздравляю! Ну и кто кого?». И будет бесполезно объяснять, что они – всего лишь в шахматы играли. Замучает насмешками, язык у Кристиана всегда был подвешен как надо, Жан так не умел и иногда, когда болтливый Урожденный его доставал, очень жалел об этом.
Неофит вздохнул. Мир, который собирался построить Стефан Ветка, был еще далеко. А Рудольф Де Ла Блезе – слишком близко. Натурал, не Кристиан и – отличный чело… вампир, явно нуждающийся в том, чтобы с кем-то поговорить по душам…Мозги Жана не привыкли решать сложные дилеммы, поэтому он, воспользовавшись моментом, тихонько подвинулся ближе к созерцавшему реку Рудольфу.
Сразу же почувствовав исходящее от его большого и по-мужски красивого тела тепло – должно быть, совсем недавно Руди сытно кушал. Так сказать, изволил принимать завтрак аристократа – где-нибудь на задворках одного из многочисленных лионских ресторанчиков.
-Стефа очень сложно понять, - с горечью признался Руди. Ожесточенно стукнул тростью по железным завиткам перил. – Он то читает проповеди о нашем общем будущем, надо признать, трепаться он умеет, и глаза – прямо горят. То – молчит, как пленный наваррец на допросе. В последнее время – больше второе. Я уже даже не знаю, что мне думать. Может быть, ребята правы, и в этом действительно виновата ваша забегаловка? Вино там отменное, но, уж извини меня, на мужика ваш хозяин – ну никак не похож.
Жан уставился на сапоги Руди. Значит, Тапи не похож на мужика? А он, Жан, - похож, что ли? Дурак ты, Руди, и сапоги у тебя дурацкие, такие уже лет сто как никто не носит…
-В Штабе любят языком почесать, - хмыкнул Руди и выругался: – Мердэ, да мне-то как раз все равно! Пусть он трахает кого угодно и как угодно – хоть боком, хоть раком, только пусть при этом хоть что-нибудь делает!
Жан издал смешок – образ Тапи и Ветки в одной постели показался ему невероятно комичным. Тем более, что воображение услужливо подсунуло ему следующую картинку: Тапи живо представился в розовом женском белье из модного батиста, с оборками и черной кокетливой мушкой на бедре. А рядом Жан представил себе стоящего на коленях с букетом роз в руках и идиотской ухмылкой на лице Ветку. С перебитым носом. Не выдержав, неофит рассмеялся, чуть не рухнув с перил прямо в речку.
Если бы бывшая уличная шлюшка, ныне – подчиненный сира Лиона и герцогства Иль-Де-Франс, мог знать, насколько он близок к истине, - наверное, Ветка стал бы куда менее значимой фигурой в его нехитрой картине мира…
Руди тоже улыбнулся – весело и открыто, словно вдруг разом забыв про свои претензии к боевому товарищу. В зрачках орлока плясали шальные огоньки – кажется, он все-таки был здорово пьян.
-Вот потому я и хочу его слегка расшевелить. А заодно позлить старикана из Тампля.
-Ну, а я тут причем? – лениво поинтересовался пригревшийся возле его тела Жан. Рудольф кивнул:
-Теперь к делу. В последнее время Кавазини развил прямо-таки ненормальную активность. Вот только вчера я узнал… как это откуда? А крысы-мыши на что? Хозяин может видеть глазами своего неофита, ты разве не в курсе? Дурачок, что у Ветки дел больше нет, как на нас с тобой пялиться? Так вот, вчера к «дону Флориндо» доставили неслабую порцию редкого наркотика. И с чего бы, спрашивается, у темноморского эмигранта вдруг наладились связи с восточными контрабандистами? Не важно, порошок сейчас лежит в его спальне, в секретной нише за картиной. Небольшая такая шкатулочка. Шкатулку надо изъять, но открывать на месте не советую – наверняка, с сюрпризами. Этот Кавазини – хитрая шельма. Так что видишь – все продумано…

URL
2008-09-20 в 00:16 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да? Ты это всерьез? И как я, по-твоему, залезу в спальню? – скептически осведомился Жан. – Не могу же я туда просто влезть! Поймают же, да и нет у меня такого опыта. Я же не домушник какой-нибудь…
-А зачем влезать? Ты туда влетишь, - просто сказал Руди. Жан захлопал длинными, рыжеватыми без косметики ресницами:
-Это как?
-А вот так, - с этими словами Руди вдруг резко подался вперед. Жан даже зажмурился от неожиданности и приоткрыл рот, как будто его собирались поцеловать. Но вместо поцелуя он ощутил сильный толчок в грудь и понял, что перил под ним больше нет, а есть – холодный свистящий воздух, обжигающий нежную кожу щек и торчащую из проймы воротника шею.
Широко распахнув изумленные васильковые глаза, Жан увидел прямо перед собой приближающуюся, уже не серую – подозрительно темную, гладкую и наверняка холодную воду – как если бы зеркало положили в ледяной погреб. По коже Жана на лету, очень быстро побежали мурашки – он прекрасно понимал, что не умрет. Он не умрет, даже если его закопают живьем в могилу (не дай Боги, конечно). По крайней мере, не сразу. Теперь-то об этом не стоило так беспокоиться…
Наконец-то!
Но – врезаться лицом в эту гладь и разбить зеркало на тысячи осколков - почему-то тоже очень не хотелось. Инстинктивно попытавшись избежать столкновения, Жан расправил кожистые крылья и быстро взмыл обратно. Сверху его ждало по-доброму усмехающееся лицо Рудольфа де Ла Блезе. Через минуту неофит уже стоял на Мосту, хмуро рассматривая промокшие сапоги – должно быть, все-таки коснулся воды лапками, пока был летучей мышью.
-Придурок, - буркнул он, успокаиваясь. – А если бы заметила охрана?
-Не думаю, - покачал головой Руди. Орлок стоял, привалившись к перилам, и улыбался чему-то своему. – Ты слишком маленький. Это я – крупная особь. Меня – точно заметят, а вот тебя могут и пропустить.
-Да? А если не пропустят? – придирчиво спросил Жан и тяжко вздохнул. – Так и быть. Будешь должен. Слушай, а я только в летучую мышь могу или во что еще?
-Пока что – только в летучую мышь, - серьезно ответил Руди, но глаза у него смеялись – отражая темную, неверную и покрытую рябью воду, светлое огромное небо и яркое летнее солнце. Как два осколка давно разбитого зеркала. Остаток дня они провели вместе, дегустируя сорта пива в одной из «Заварух», и Жан расспрашивал Рудольфа о вампирах, смутно подозревая, что ветреный и не обладающий особой последовательностью Крис много чего забыл рассказать.
Что касается Ветки, тот и не думал ничего рассказывать. Когда Жан пришел в себя уже вполне готовым вампиром, вулин сдал его с рук на руки бледному Кристиану, который тут же замучил неофита приступом нежности. А сам (Жан помнил это очень хорошо) ушел вместе с рыжеволосым, ярким в своих вечных богемных шмотках, нетерпеливо постукивающим каблуками по полу - Тапи, владельцем «La Lune» обетованной. В тот момент, и это Жан запомнил тоже, он от всей души возненавидел наглого вампира, который вот так запросто увел с собой мужчину, в руках которого уличный подросток-шлюха, много чего повидавший на своем коротком веку, только что испытал самый невероятный оргазм в своей жизни.
Наверное, Тапи тоже знал о процедуре превращения в вампира – что при этом чувствуют будущие неофиты. Иначе с чего бы он, и без того не слишком милостиво относившийся к Жану, вдруг стал после обращения вести себя с ним так, будто при малейшей попытке нарушить правила игры собирался расстрелять безо всякого сожаления у ближайшей стенки? Ревнует, что? Странно, было бы к чему…
Но, слушая хмельную болтовню Руди, Жан забыл и о том, и о другом. Жизнь вампиров, с которой он успел столкнуться, но еще толком не разобрался, раскрывалась перед ним, как карта незнакомой страны перед великим путешественником. В частности, он узнал о том, что, помимо отсутствия необходимости дышать, кушать и пить, вампир вполне может научиться контролировать свои температурные ощущения. Так что мерзнуть или страдать от жары – совершенно не обязательно. Что кровь бывает разной на вкус и выбор клиентуры напрямую зависит от пристрастий данной особи. Например, кровь басков с их звериным началом - абсолютно бесполезна и не питательна, но есть в ней что-то такое, что находятся любители, готовые за нее отдать свою бессмертную душу. Что на вампира не действуют алкоголь и наркотики, если не смешать их с некой дозой крови. Исключение – тот самый восточный «бандж», похоже, он делается из чего-то столь ядреного, что действует даже на мертвое тело. Что находится на солнце дольше пяти часов кряду все-таки нежелательно - можно заработать волдыри. На то и существуют зонтики, широкополые шляпы, перчатки, кремы и всякие другие штучки, придуманные вампирами, а отнюдь не людьми, чтобы избегать прямого попадания солнечных лучей. Что иногда нападавшая на Жана сонливость – банальная необходимость немного полежать в темном уголке и подремать в полузабытьи. На восхищенный вопрос Жана: «В гробу?», Руди только пожал плечами: «Можно и в гробу, почему нет. В конце концов, у каждого в голове - свои тараканы. Лично я предпочитаю кровать».
Что при отсутствии своевременного питания вампир меняется - он бледнеет, затем сереет и начинает покрываться морщинами. Становиться малоподвижен и вял, на третьи сутки – уже не может подняться и медленно умирает еще через пару дней, исхудав, как скелет. Услышав последнее, Жан только хмыкнул – ну уж, по крайней мере, это не хуже, чем умирать от покрывающей твое тело золотой корки.
День прошел незаметно, а вечером они уже стояли возле особняка Кавазини на одном из четырех островов, разделяющих университетский городок на четыре отдельные части. Как-то само собой получилось, что на острове с непритязательным названием Верхний располагались обшарпанные дома со съемными квартирами для беднейших студентов, всевозможные трактиры и игральные заведения. Острова Тампль и Нижний занимали собственно университетские здания, а остров Мартен, где они сейчас находились, был полностью застроен небольшими особняками, где жили преподаватели и обеспеченные студенты.
Этот остров почти ничем не отличался от узких улочек Ситэ – здесь было довольно спокойно, тоже цвели акации, многие дома обрамляла живая изгородь. Особняк Кавазини в этом плане мало отличался от остальных – к его аккуратно выкрашенным в белый цвет стенам льнули розы и жимолость, стволы деревьев в небольшом саду обвивал плющ, а тщательно ухоженные цветы наполняли воздух вокруг чудесным ароматом. Казалось, здесь не может обитать никто, кроме очень счастливых людей – и, вспоминая грязь и нищету кварталов Карузель, Жан вдруг с какой-то злобой подумал о том, что со стороны Судьбы, или как ее там, было довольно нечестно лишать одних людей буквально всего и давать другим – возможность жить в таком спокойном и тихом месте.
-Не заблуждайся, малыш, - словно угадав его мысли, тихо сказал Руди, разглядывающий особняк из-за крупного ствола бука. – Я кое-что узнавал, когда мы с Веткой только начинали партию. Этот тип приехал в Лион с пустыми руками и кучкой родственников откуда-то из темноморских княжеств. Тогда ему было лет двадцать от роду. Уж не знаю, что заставило эту компанию покинуть свою жаркую родину, наверняка, какая-то темная и запутанная история, одно точно - поначалу им пришлось туго. В столице полно всякого сброда, но немногие из эмигрантов добиваются хоть какого-нибудь положения. И вот, чтобы не стать завсегдатаями Карузель, наши Кавазини принялись доблестно подминать под себя Мартен. Почему именно Мартен? Ну, здесь всегда было полно темноморцев, и среди студентов, и так. И каждый - готов за «дона» глотку перегрызть. Чем он заслужил такую преданность – представления не имею, странный все-таки народ. Так что все это великолепие на крови и костях строилось… Кстати, среднее окно – его спальня. Не перепутай, видишь парней у входа? Они здесь не просто так, есть много желающих, чтобы старик отдал Богам душу.
-А как я узнаю, что в спальне никого нет? – обеспокоился Жан, искоса поглядев на орлока. Руди прищурился, словно пытаясь определить опасность. Потом медленно кивнул:
-Темноморцы – большие любители традиций. Сегодня у них праздник – у одного из мафиозо родился сын. А дон обязан в таком случае нанести визит и подарить счастливой семье дорогой подарок. Так что Кавазини в данный момент пьет анжуйское где-то в районе Верхнего Острова, а у нас – есть реальный шанс в его отсутствие забраться в спальню.
-Ну да, конечно, - Жан задумчиво покривил губы. – Ну что, я полетел?
-Погоди, - Руди обернулся, и неофиту пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в его лицо. Суровые черты – и насмешливые глаза. Неофиту пришло в голову, что Руди очень похож на Ветку – по крайней мере, внешне, должно быть, тот или та, которая их кусала, любила один и тот же тип мужчин.
Который, к слову, нравился и Жану тоже.
-Возьми это, - голос Руди отвлек неофита от приятных фантазий. Он с недоумением посмотрел на побрякушку, которую орлок уже одевал ему на шею. Обычная, ничем не примечательная цепочка с маленьким, светящимся изнутри камушком.
-А что это такое?
-Амулет, только и всего, - разъяснил Руди. Издал веселый смешок: - Маги никогда не работают только на одну сторону. Есть амулеты, отпугивающие вампиров, они продают их горожанам и продают дорого. Но мало кто из горожан знает, что одновременно они продают вампирам другие амулеты. Против первых. И считают, что поступают вполне справедливо и этично…
- Примерно так же, как сейчас мы, - съехидничал Жан.
-А я считаю, все правильно, - жестко отрезал Руди. – Если мы не вмешаемся, порошок в шкатулке попадет в руки молодым студентам, у которых впереди вся жизнь…
-А так ты недешево продашь его взрослым любителям удовольствий из Шамбора и будешь вполне доволен? – невинно поинтересовался Жан. Руди снова посмотрел на него с ласковой ехидцей.
-Хитрая ты шельма, малыш. Лети уже – и, ради Богов, будь осторожнее, наш Кавазини не так уж и выжил из ума, как ему хотелось бы показать.

URL
2008-09-20 в 00:17 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Кивнув, Жан закрыл глаза и представил себе безоблачное небо, в которое можно окунуться с головой. И в следующий момент – уже наслаждался бьющими в лицо потоками прохладного осеннего ветра, прислушивался к тихому, почти бесшумному хлопанью собственных крыльев и разглядывал стремительно приближающийся особняк, мелькающие внизу кусты роз и окно, в которое ему предстояло влететь. Оно было распахнуто настежь - либо в этом доме совсем ничего не боялись, либо существование амулетов для вампиров действительно стало бы для дона Кавазини сюрпризом. Благополучно обогнув острые зубцы крыши и не попавшись на глаза охране у входа, Жан нырнул прямиком в окно – и приземлился уже на ноги посреди просторной комнаты. Не медля ни секунды, огляделся, готовый в любую секунду рвануть обратно.
Руди оказался прав – залитая лучами солнца комната и впрямь была пуста. Обстановка свидетельствовала скорее о любви хозяина к старомодному комфорту, чем к современной роскоши. Солнечные лучи на полу сплетались в причудливые узоры, и Жан подумал, что, в целом, был бы не против жить в подобном месте. Он скривился – мимолетная мысль о чьем-то счастливом существовании не доставило ему особой радости.
Взгляд неофита, бесцельно блуждающий по комнате, упал на картину над кроватью – там было сразу несколько людей, все – улыбчивые, более смуглые, чем коренные лионцы, темноволосые и зеленоглазые. Двое из них явно представляли собой семью и держали на руках такого же зеленоглазого ребенка. Жан решил, что третий, который стоял чуть боком и весело вглядывался в никуда глазами оттенка неспелого крыжовника, - и есть тот самый «дон Кавазини», только еще очень молодой. Об этом свидетельствовала манера держаться – художник весьма верно схватил самую суть, подчеркнув напряженную стать спины, нервность охватывающих костяной набалдашник трости пальцев и высокомерно вздернутый подбородок .
Жан решительно шагнул по направлению к кровати, покрытой медвежьей шкурой. Зло и весело прищурился – это был совсем не детский взгляд, впрочем, неофит и сам не заметил, как между какими-то по счету клиентами вдруг закончилось его детство. В любом случае, верняк: если в этой комнате и есть сейф, то только здесь – за рисунком, повествующем о безоблачной семейной жизни обитателей дома. Порядком нервничая при воспоминании о вооруженной до зубов охране внизу, Жан сразу взялся за дело: встал на одно колено на кровать, протянул руки, чтобы сдвинуть картину в сторону, и – замер, прислушиваясь.
Острый слух существа, привыкшего быть всегда настороже, не подвел его – сразу за шагами раздались тихие голоса. Кто-то приглушенно и беззлобно рассмеялся, а вслед за этим – начала поворачиваться резная ручка тяжелой дубовой двери.
Тело Жана среагировало раньше, чем в голове неофита успела сформироваться какая-нибудь нехитрая мысль. Он расширенными глазами проследил за тем, как ручка застыла, издав глухой щелчок, успел услышать скрип открывающихся дверей (петли, что ли, маслом бы смазывали), а уже через миг - глотал пыль, забившись под кровать, в самый темный угол, и прижимаясь спиной к чему-то теплому и живому.
Живому… Мердэ! Вывернув голову, Жан уставился в глаза, которые смотрели на него в упор, почти не мигая. Глаза были красивыми - миндалевидной формы, с густыми темными ресницами, ясными и зелеными. Даже зеленее, чем у дона Кавазини на семейном портрете - одним словом, Жан еще никогда не видел такого чистого, без посторонних примесей зеленого цвета.
Усилием воли заставив себя сосредоточиться, он разглядел ниже глаз – пухлые, вполне детские щеки, украшенные азартным румянцем, задорно улыбающиеся яркие губки, острые скулы, слишком упрямый для женского пола подбородок и две растрепанные косички, на одной из которых каким-то чудом держался красный газовый бант.
Девочка лет двенадцати сложила губки бантиком и моргнула, не переставая изучать лицо неофита своими странными, словно нарисованными глазами. Жан молчал, не зная, что ему предпринять дальше. А затем – по зеленым глазам пробежала лукавая рябь, девочка медленно подняла руку и приложила к губам маленький кукольный пальчик. И, смешливо улыбнувшись, спряталась за спину неофита так, как если бы он был просто предметом, за которым можно спрятаться. Жан ощутил ее горячее, оживленное дыхание кожей спины под взмокшим от пота шелком рубашки и постарался успокоиться.
Кажется, не ему одному очень хотелось не быть обнаруженным теми, кто сейчас входил в спальню и чьи сапоги – две пары, одни на пару размеров больше других, застыли в центре комнаты. Хорошая, кожаная обувь, явно купленная не в самой дешевой лавке. Звук, раздавшийся со стороны сапог, чуть не привел у одного юного неофита к припадку истеричного смеха – кажется, там только что состоялся глубокий и спокойный поцелуй из тех, какими обмениваются старые и хорошо знающие друг друга любовники.
-Девочки…- нервно выдохнул затем чей-то голос. Строгий, но хорошо поставленный, эмоциональный и даже приятный. Второй, низкий и хрипловатый, спокойно ответил:
-Твои чудовища в полном порядке. Мы играем с ними в прятки. Они такие же упертые, как ты, так что раньше чем через час не выйдут. Главное – не сильно шуметь. Радость, я люблю твое тело…Да не дергайся так! Никому не придет в голову прятаться в спальне дона Флориндо.
-Этим придет в голову любая глупость. И что самое страшное, они ее – обязательно сделают. Они же – в меня, - скептически пробормотал второй, а девочка с зелеными глазами издала за спиной Жана приглушенное хихиканье. А Жан – только вздохнул, сообразив, что за пределами кровати сейчас происходит нечто, чего, вообще-то, не полагается видеть маленькому человечку, если он, конечно, не из юных работников Жабы. Неофит повернул голову, скосил глаза на лежавшего тихо, как мышка, ребенка, снова тяжело вздохнул и перевел взгляд на усеянный солнечными зайчиками пол в комнате Флориндо Кавазини.
Судя по расположению сапог, тихим выдохам-вздохам и легкому шуршанию ткани, парочка как раз приступила к активным действиям. Потом низкий голос заметил:
-А чего это мы меняем правила?
-Ты против? – насторожился второй. Ответом ему стал смешок:
-Да нет, в общем-то, как хочешь. Тогда начинай первый.
Жан прищурился, пытаясь разобрать, что же там происходит. У обладателя строгого голоса и небольшой ступни были вполне аппетитные бедра и гладкая, ничего себе задница, особенно, когда он стоял на коленях, чуть разведя в сторону длинные тощие ноги. Небольшие ступни – у второго размер ноги явно был побольше. Тонкие холеные пальцы, не знавшие физической работы, прошлись по ногам второго от лодыжек куда-то вверх, поглаживая их ласково и осторожно, наверное, это было приятно – с такой-то нежной кожей, и Жан услышал первый шумный всхлип.
-Ты – моя радость, - сдавленно пробормотал низкий голос с придыханием. Все, приехали, подумал Жан и решительно повернулся к девочке, любопытно высунувшей голову из-за его спины. При этом неофит искренне постарался закрыть от нее обзор комнаты.
-Тебя как зовут? – шепотом спросил он. Ребенок моргнул и перевел взгляд на него.
-Мари, - ответила девочка тоже тихо. – Я здесь прячусь. Мы должны были поехать на праздник у дядюшки Бонано, но у Лидии заболел живот. А ты?
-Я тоже прячусь, - честно признался Жан, в голове которого было удивительно пусто. Он понятия не имел, чем можно занять ребенка двенадцати лет, который рос в приличной семье, где детям в столь раннем возрасте не рассказывают об отношениях между мужчиной и женщиной. А уж тем более – между двумя мужчинами. Со стороны комнаты донеслось возбужденное:

URL
2008-09-20 в 00:22 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ох, Керим… Боги, ты такой аппетитный с этого ракурса! Ты сам не представляешь. На кровать?
-Почему, вполне представляю. Да, это будет получше ковра, мне же на нем пузом валяться, - без колебаний решил второй. «Ну вот и умницы», - успокоившись, одобрил Жан. Скрипнули пружины. Мари задумчиво запустила руку в волосы, черные, как содержимое корзинки угольщика. Встрепав их тем самым еще больше.
-А тебя как зовут? – спросила она совершенно спокойно, похоже, ничего не замечая.
-Обычно - Жаном, а вообще, кто как, - ответил неофит, продолжая машинально прислушиваться к возне сверху. Кем бы ни приходилась дону Кавазини эта парочка, настроена она была серьезно. Кровать мерно скрипнула, потом скрипнула еще раз, скрипы заполнили комнату, повторяясь с определенной периодичностью, кто-то тяжело и хрипло застонал, и Жан поморщился.
-Ты здесь живешь? – спросил он наобум, чтобы что-нибудь спросить. Девочка кивнула:
-Ага. Расскажешь мне сказку? – сама придумала она выход. – Все равно придется ждать, пока папа и Керим уйдут.
-Точно, - облегченно заулыбался Жан. – Сказку, говоришь? Чего-то я ни одной не помню… Ну, слушай. Жил-был маленький мальчик…
-Где жил? – придирчиво уточнила Мари. Неофит пожал плечами:
-В деревне он жил. Есть такая деревушка – Мон Вилляж. Это не так далеко от Лиона.
-А-а, - понятливо кивнула девочка. – Я была в деревне. Там красиво, много цветов и эти, страшные... коровы. И ягнята – просто лапочки, папа хотел купить одного мне и одного - Лидии, только мама была против. А что он там делал, этот мальчик?
-Голодал, - честно признался Жан, устраиваясь поудобнее, поскольку, судя по звукам сверху, там развлекались на полную катушку и останавливаться не собирались. Честно говоря, раз уж все началось так жарко, он бы на их месте тоже не остановился. Хорошо еще, что ребенок попался дотошный, Жану совершенно не хотелось делать за ее родителей грязную работу и объяснять, в какую такую игру сейчас играют «папа и Керим».
-У него не было денег? – нахмурился ребенок. – Как это?
-Да он даже не знал, что такое деньги! - фыркнул неофит. – Маленький еще был. И глупый. Вернее, не то чтобы глупый… Просто его никто ничему не учил. Он жил у кормилицы – обычной крестьянки, у нее самой было таких штук десять. Только все – чумазые и чернявые, а мальчик вышел - синеглазым и беленьким. Знаешь, людям не слишком нравится, когда среди них есть кто-то непохожий… В общем, его там не очень любили. Поначалу он не замечал, хотя слышал, как его называли «барчуком». Ему прямо сказали, что каждый месяц красивая карета привозит деньги от какой-то барышни на его содержание. Наверное, так мать заботилась о своем сыне, но мальчик об этом сильно не задумывался. В общем-то, ему было неплохо, пока однажды карета не приехала. И на следующий месяц не приехала. И больше не приезжала вообще… И тогда его перестали кормить. Совсем.
-Бедный, - посочувствовала Мари. Она слушала очень внимательно, разглядывая Жана яркими зелеными глазами. В своем запыленном, но дорогом шелковом платьице она походила на бабочку и, несомненно, никогда не знала отсутствия родительской ласки. Должно быть, потому и была такой смелой и жизнерадостной. Жан лег на спину, заложил руки за голову и уставился на скрипящую над ним кровать. Сверху единым потоком лились звуки: тяжелое дыхание, невнятное бормотание, низкие приглушенные стоны и Боги знают что еще. А ему – было очень грустно… И, словно почувствовав неладное, Мари прижалась к Жану ближе, положила голову ему на грудь и сделалась очень серьезной.
-Что было дальше? – потребовала она и заметила: - Надеюсь, это - сказка с хорошим концом? Иначе – нечестно.
-Давай я дорасскажу, а потом сама решишь, хороший конец или плохой, - предложил Жан. Мари согласно кивнула, грея подростка своим детским доверчивым теплом – как если бы у него на груди лежал маленький умильный котенок, и неофит продолжал:
-Чтобы не умереть от голода, мальчик клянчил еду у деревенских, подбирал отбросы в придорожном трактире и скоро понял, что обязательно сдохнет, если что-нибудь не произойдет. Однажды он упал в обморок – прямо рядом с трактиром. Никто даже не подошел посмотреть, не умер ли он – наверное, потому что мальчик был таким маленьким и худеньким, что лежащего у конюшни ребенка просто не заметили. А когда он очнулся, то увидел, как из конюшни выводили огромную белую кобылу из породистых. И какая-то красивая девушка в городской одежде стала ее кормить - большой, вкусной, белой булкой… У мальчика от голода кружилась голова, не хотелось ни есть, ни двигаться, а только спать, но в этот момент он вдруг подумал: если есть на свете город, чьи жители могут кормить лошадей булками, значит, и ему нечего здесь голодать.
-Он пошел в Лион? Молодец! – одобрила Мари, а сверху громко выругались, кровать издала глухой звук, будто на нее навалилось сразу два тела, раздался смех и тихая болтовня. Парочка отдыхала после тяжких трудов.
-Дальше! – потребовал ребенок. Жан подавил усмешку – правильно было сказано, дети в этом доме упрямые, кажется, Мари была готова пожертвовать каким угодно временем, лишь бы ее не нашли. Он кивнул:
-Так вот. Все, кто уходит в Лион и если их гонит голод или нужда, считают, что в этом городе – золотые слитки падают с неба. Ну, не знаю, может, они и падают, но только чтобы больно ударить по голове. Первые недели мальчик ночевал под пустыми лотками на базаре и воевал с местными нищими за все те же отбросы. Он сам не понимал, что заставляет его жить, это было бы так просто – лечь, закрыть глаза и тихо умереть. А потом его нашел один человек. Нашел и покормил отличным бульоном в ближайшей забегаловке, даже не спрашивая имени. Да у мальчика, собственно, и не было имени, кроме ругани – он уже давно ничего вообще ничего не слышал.
-Это был хороший человек? – Мари моргнула заинтересованными глазами. – Он взял мальчика к себе?

URL
2008-09-20 в 00:23 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да, взял… – невесело хмыкнул Жан. – Не совсем, правда, к себе… в общем, он взял его на работу. Глаза разглядел, паскуда, потому что остальное – было под слоем грязи. Он привел мальчика в Большой Дом, там жили другие дети и еще взрослые. Там мальчика долго рассматривали, ощупывали и отмывали. Это были хорошие дни: его кормили как на убой, дожидаясь, пока из тощего тела не перестанут выступать косточки, и обращались ласково, хоть и насмешливо. Его готовили к… важному заданию. А мальчику, собственно, было все равно – он давно уже разучился нуждаться в чем-то, кроме сытной похлебки. Он ел, пока живот не раздувался и не приходилось отбирать у него тарелку. И был даже благодарен хозяевам Большого Дома – умирать почему-то не хотелось. Ну, не то чтобы… Какая-то сила гнала его вперед пинками и заставляла жить дальше, переступая изо дня в день, как уставший крестьянин идет по дороге. А потом – потом он начал работать.
Неофит замолчал, стараясь подавить растущее чувство негодования.
Его даже не обманывали – Жаба сразу честно рассказал, чем мальчику придется заниматься. И ведь тогда - ему действительно было все равно.
Кто и обманывал, так это – сама жизнь. Сперва она лишила его матери, потом – еды и мечты о прекрасном городе, полном добрых людей, а затем – подкинула еще одну мечту, недоступную, неосуществимую, потому что Жан, ей-боги, не мог придумать, как ее осуществить.
Ему было всего около двенадцати (возраст Мари), когда его впервые продали – и, надо заметить, недешево. Уже потом Жан узнал, что Шамборская мафия и коска Тампля не занимаются проституцией детей, словно брезгуя столь отвратительным занятием. И любители экстравагантных развлечений идут за ними – в кварталы Карузель, где возможно все, и даже - одолжить на время беззащитного ребенка.
Дни в спальне огромного дома, наглухо укутанного в сад из старых вязов, текли в сладком ничегонеделанье. Мальчик ел от пуза, особенно предпочитая сладости, и много спал, набирая вес после блужданий по Лиону. С ним не разговаривали – прислуга молча приносила еду и сладости, по ночам его силой, минуя попытки сопротивления и слезы, брали на пышной кровати с балдахинном, золотыми кистями и легким бельем из газа, отдавая только отрывистые приказы, куда и как повернуться. В конце концов, Жану даже стал нравится этот резкий прокуренный мужской голос – его владелец был единственным человеческим существом, кто проявлял к Жану хоть какое-то, весьма извращенное внимание.
Зато днем, после того как проходила боль, было на что полюбоваться – великолепная обстановка, мягкие диваны, гобелены на стенах, позолота на колоннах и лепнина на потолке, старинные портреты, канделябры с гроздьями магических шаров и тянущиеся от пола до потолка зеркала. Иногда Жану нравилось возиться с попугаем в огромной и тоже позолоченной (тогда Жану еще нравилось золото) клетке. Попугай был неплох – он умел говорить «Салют» и «Мердэ!» голосом хозяина, что было, пожалуй, больше, чем Жан услышал от самого хозяина за все время, пока лишался девственности и остатков совести в этой богатой спальне. Но и попугай надоедал, как и все остальное. Тогда мальчик либо ложился спать, либо вертелся перед зеркалами, корча гримасы и принимая разные позы. Однажды он стащил с кровати бархатное покрывало, завернулся в него как в плащ и одел на голову хозяйский бархатный берет огненно-красного цвета с огромным пером. После чего подбежал к зеркалу, шлепая босыми ступнями по мраморному полу и чуть не запутавшись в покрывале.
Это было ошибкой – как только синие, будто васильки среди пшеничных колосьев волос, глаза Жана упали на собственное отражение, позади себя он увидел крупную фигуру хозяина спальни. Мужчина был одет в охотничий костюм и, видимо, вернулся за забытой в спальне вещью.
Сжавшись под безразличным взглядом, Жан беспомощно опустил глаза и принялся стаскивать берет с взбитых перед зеркалом локонов, как вдруг почувствовал на своей голове тяжелую руку. Которая вовсе не была намерена наказывать или ласкать – она просто придержала движение Жана.
И берет остался там, где только что был.
-Оставь себе, ты неплохо смотришься, - сказал мужчина, непристойно прищуриваясь и оценивающе оглядывая мальчика с головы до босых ступней, торчащих из-под бархата. А позади него странным видением возникла прекрасная дама. У Жана чуть не закружилась голова от облака духов, но он был рад появлению роскошного призрака – во-первых, мужчина не стал безжалостно заламывать ему руки и тащить в кровать, а во-вторых, редко еще когда полюбуешься на такую красоту. Наверное, такой же красивой могла бы быть его мать.
Как утверждали злые языки, она была настоящей «барышней», причем говорили они это с таким пренебрежением, что Жан был вполне уверен – это слово ругательное.
Единственным, что сразу испугало мальчика в незнакомке – были холодные глаза. Такие же, как у его кормилицы в деревне, которая, ничуть не озаботя этим свою совесть, бросила его на произвол судьбы. Жан почему-то был более, чем уверен, что эта прекрасная незнакомка сделает то же самое.
-И вы говорите, что нашли его в Карузель? - мелодичным голосом спросила дама. - Потрясающе, какие прелестные создания могут выйти из самой глубины мрака! Жаль, что ему придется туда вернуться. Как вам не стыдно, дорогой Голиаф, вы станете первым, кто научит его ценить свое ремесло.
- Се ля ви, графиня, - не то, чтобы очень озабоченно ответил господин по имени Голиаф. – Общество купило себе нового раба. А я – всего лишь часть общества. Ни разу не видел, чтобы волк заботился о волке.
Они ушли, а Жан еще долго стоял возле зеркала. Его уши пылали, а смазливое, еще детское лицо странно морщилось, будто бы он пытался подумать – и не мог. То, что случилось, стало своего рода озарением. До этого Жан не воспринимал окружавшей его роскоши как чего-то, к чему стоит привыкать и чем стоит наслаждаться. Ему, скорее, было скучно здесь, среди мрачноватой пышности и ледяного молчания, как и всякому чересчур живому ребенку.
Но подаренный за просто так берет - красивый, из чистого дорогого бархата, стоивший для Жана целое состояние, – это уже было слишком. Стало быть, есть все-таки в этом мире люди, которые могут позволить себе столь щедрый, почти королевский подарок? Мечта появилась раньше, чем Жан успел ее осознать. Собственно, он никогда не пытался оформить ее в слова. Он и сейчас толком не осознавал, чего хочет. Но только – упорно шел вперед, выбираясь на более престижные места на набережной, очаровательно улыбаясь клиентам, откладывая нехитрые сбережения на дорогую косметику и привычно пресмыкаясь перед Жабой и его ребятами.

URL
2008-09-20 в 00:24 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Сверху снова завозились, кто-то признался кому-то в любви, а девочка недовольно нахмурилась.
-Это грустная сказка. А где же хороший конец?
-Так она еще и не кончилась, - просто сказал Жан. – Мальчик вырос и стал красивым юношей. И заработал проклятье от Богов: стащил кошелек у жреца, тот его проклял – мол, если хоть раз прикоснешься к золоту, быть тебе золотой статуей. В результате юноше пришлось стать вампиром. Сейчас у него есть… м-м-м, хороший человек, вернее, тоже вампир, с которым он… м-м-м, живет.
-Как папа с Керимом? – спросила девочка. Жан удивленно глянул в ее сторону – надо же, какие умные нынче пошли дети, и кивнул:
-Как папа с Керимом…
-У тебя – золотые волосы, - вдруг заметила Мари. Неофит опять согласился:
-Они - единственное, что осталось после того, как проклятье было снято, а золотая шкурка – аккуратно срезана. Было больно, но вампира таким – не убьешь.
-Так это сказка про тебя? – уточнила девочка, внимательно вглядываясь в васильковые глаза неофита своими – ярко-зелеными и начинавшими подозрительно разгораться.
-Ну да. Меня назвали Жаном у Жаб… в Большом Доме. Там все – или Поли, или Жаны, сами уже путаемся. А что?
-Если ты подождешь, пока я вырасту, я выйду за тебя замуж, - спокойно и уверенно сообщила Мари. И почему-то Жан ей поверил - такая смелая и глупая девочка рано или поздно вырастет. И превратиться – в женщину, достаточно смелую и глупую, чтобы выйти замуж за первого приглянувшегося ей проходимца.
– Ты мне нравишься, - добавила Мари. - Еще я бы хотела выйти замуж за Керима, он – такая лапочка!
-Сомневаюсь, что твой папа будет рад, - пробормотал Жан, ухмыляясь.
-Вот и я чего-то сомневаюсь, - рассудительно сказала Мари. – А Лидия хочет замуж за дядю Поля, с которым ночует мама. Но мне он не нравится – он дурак, хоть и красивый. А ты - красивый и умный.
-Знаешь, мне часто говорили, что я красивый, но еще никто не называл умным, - признался Жан и улыбнулся. А ребенок – улыбнулся в ответ, неожиданно засияв.
-Тише, кажется, они уходят, - наклонила она голову набок. Жан прислушался – двери действительно скрипнули, выпуская тесно идущих рядом любовников. Интересно, сколько прошло времени? Долго же они развлекались. Руди, должно быть, уже с ума сходит! Он же всегда принимал его за неопытного и нуждающегося в помощи ребенка.
Или нет? Иначе с какой бы радости отправил в дом Кавазини в одиночку? Или просто не подумал? Ох, Руди, хотелось бы знать, что творится в твоей голове….
-Тебе придется перепрятаться, - озабоченно заявил Жан девочке. – Сама видишь, здесь тебя чуть не нашли.
-Я так и хотела, не дура, - сказала девочка. - Ну, ты меня выпустишь? Иначе, боюсь, мне придется тебя поцеловать. А это уже страшно – вдруг ты заколдованный принц и превратишься в лягушку?
Выбравшись вслед за неофитом, она быстро побежала к двери, стуча по паркету каблучками маленьких сапожек. Ножки у нее были худенькие и миниатюрные, должно быть один из героев-любовников с небольшим размером ноги – действительно был ее отцом. Уже у самой двери она, словно вспомнив, обернулась и послала Жану воздушный поцелуй:
-Чао, принц! Я помню, ты обещал вернуться, и буду ждать!
«Когда это я такое обещал?» - изумился Жан, но было уже поздно, Мари скрылась в коридоре. Он только озадаченно покачал головой - ну и фантазия у ребенка! Принц, да еще и заколдованный, надо же! Обычный бастард, каких в каждом лионском предместье пруд пруди. Вдобавок – уличная шлюха с набережной Пляс-Пигаль. Да если бы все сказочные принцы делали такую карьеру, куда бы, спрашивается, покатился этот мир?
Неофит застыл возле двери, приникнув ухом к замочной скважине. Сперва все было тихо, потом раздался радостный детский визг, топот маленьких ножек, явно – не одной пары, а потом знакомый голос придушенно воскликнул:
-Хаким, сними с меня своих маленьких чудовищ! Они тяжелые, как слоны!
-А я видела принца! – возбужденный голос Мари звенел на весь коридор, как перезвон серебряных колокольчиков на почтовой карете. Жан испуганно вздрогнул, но тут в ответ раздалось точно такое же звонкое:
-Не верьте ей, мама сказала, она – все время врет! Так и сказала – у нее, мол, больное воображение, надо с этим что-то делать! Я слышала!
-Не врет, а фантазирует, дорогая, - рассеянно отозвался обладатель строгого голоса. – Где ты так испачкалась, детка? Лидия, прекрати немедленно, ты его задушишь! Керим, вот ты же сам им позволяешь, потом не жалуйся! Все, дети, все трое, пошли обедать!
Дружный детский смех, звук удаляющихся по коридору тяжелых мужских шагов, и снова все стихло. Едва слышно вздохнув, Жан снова забрался на кровать, встал на колени, почему-то стараясь не испачкать бархатное покрывало сапогами и подкроватной пылью. Осторожно снял картину, мельком оглядел содержимое углубления в стене, удивившись отсутствию хоть какого-нибудь приличного сейфа, удержался от соблазна отсыпать немного в карман из туго набитых мешочков (по счастью, в его одежде не было карманов) и взял то, что нужно. А именно – небольшую шкатулку из отполированного красного дерева на маленьких резных ножках. Еще раз удивился – надо же, как все, оказывается, просто! Как Руди, собственно, и говорил…
На сей раз, интуиция жестоко обманула своего хозяина – слишком поздно сообразила и словно ударила обухом по голове. В тот же момент Жан оцепенел с широко раскрытыми глазами, его спина покрылась крупными мурашками нехорошего свойства – кто бы там ни стоял за нею, у него явно был «дурной глаз». По мнению народа, обладатели такого глаза запросто могли наслать порчу, хотя Жан почему-то сильно сомневался, что дело обойдется одной только порчей.
-Кто здесь? – наконец, нашел в себе силы спросить Жан шепотом. А вот на то, чтобы обернуться – сил уже не хватило. И, что самое удивительное, ему ответили.
-Не бойся, я тебя не трону, - отрывисто сказал голос. Это был странный, неестественный голос, точно безжизненный, он будто скользнул по шее неофита в районе позвонков. Как если бы к коже прикоснулось холодное лезвие кинжала. И Жан вдруг понял, что перестал дышать. Совсем.
А потом с ужасом осознал еще кое-что – в комнате вообще не раздавалось звуков дыхания. Это могло значить только одно: тот, кто стоит позади него, - тоже не дышит.
Еще один вампир? Это было бы слишком просто. Крис утверждал, что вампиры чувствуют друг друга. Он приводил пример: два вампира могут сидеть в одной зале на разных концах, среди шумной толпы, и знать, что где-то поблизости - свой. Но ведь интуиция молчала, пока взгляд, упирающийся в спину, не стал слишком тяжелым и словно чего-то ждущим? Стало быть, за спиной - нечто, чего Жан еще никогда не видел.
-Честно не тронешь? – переспросил он уже от отчаянья, и голос с насмешливой интонацией, не переставая быть таким же безжизненным, подтвердил:
-По крайней мере, не сейчас. Я подожду, пока ты уснешь.
Жан так удивился, что даже перестал бояться. Да с чего он взял, вампирам почти не нужно спать, разве что, как и кушать, - чисто для удовольствия! Так подумал неофит и опустил вмиг потяжелевшие ресницы вниз, всерьез задумавшись - стоит ли их поднимать обратно?
Машинально, пытаясь всего лишь побороть сонливость, неофит резко обернулся навстречу опасности. Золотые волосы больно хлестнули по спине. Это отрезвило Жана и разозлило одновременно. Нет, мы, конечно, не жалуемся, но умирать на той же медвежьей шкуре, где еще десять минут назад трахал своего любовника отпрыск семейства Кавазини? Это как-то уж совсем не комильфо, знаете ли.
И вообще, ну и дом! Здесь что, вообще нельзя остаться одному?

URL
2008-09-20 в 00:24 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты еще кто такой? – процедил неофит, оскалившись и крепче прижав к себе шкатулку. - Только не говори, что – дон Флориндо Кавазини, все равно не поверю. Темноморские мафиозо не могут быть оборотнями!
-А почему, собственно, нет? – парировал баск. Все тем же неприятным, безжизненным голосом, словно напрочь лишенным эмоций. Жан опустился на кровать, вдруг почувствовав смертельную усталость. Шкатулку он, впрочем, так и не выпустил. И, зевнув, критически обозрел фигуру баска.
-И костюмчик неподходящий. Судя по нему, ты – грабитель, - заключил неофит, отчаянно зевая.
-А вот и не угадал, - почти весело сказал баск, облаченный в подобие доспеха и, невзирая на жару укутанный в плащ. – Я здесь работаю.
-Пугалом? – съехидничал Жан, а баск, перестав улыбаться, поднял брови:
-Да нет. Защищаю имущество хозяина дома и собираю души.
-Чего собираешь? – не понял Жан, снова начиная смутно подозревать какую-то опасность. Взгляд баска сделался тяжелым, а воздух вокруг вроде бы сгустился:
-Души. У нас договор с доном Кавазини: из его сейфа ничего не пропадает, а я могу забрать себе души грабителей и мелких воришек, а также, по случаю – наемных убийц. Так что я – Ловец Душ. Впрочем, можешь особо об этом не волноваться – я никого не убиваю. Ты просто заснешь – и не проснешься, это безболезненно и быстро…
-Эй, думай, что говоришь, - Жан сумрачно посмотрел на шкатулку, начиная ее ненавидеть. Если бы не просьба Руди… - Зачем тебе душа такого, как я?
-Мне подойдет любая, - откровенно сообщил баск. Без удовольствия, без раздражения, как если бы говорил с деревом или камнем. Каким-нибудь валяющимся на дороге булыжником. – И твоя в том числе. А теперь – спи.
-Ладно, пошутили и хватит, - Жан дернулся встать, но почему-то передумал. И с ужасом отметил, что сейчас, должно быть, не сможет даже пошевелить ногой. Поэтому жалобно добавил:
–Ловцы Душ – это всего лишь глупые байки, их народ придумал детей пугать…
-Ага, и сейчас эти глупые байки кое-что у тебя заберут, - сказал баск и назидательно добавил: - Но ты сам первый начал. Кто тебя просил забираться в посторонний дом с целью хищения чужого имущества?
Ноги у Жана словно действительно не желали больше функционировать в заданном режиме и намертво приросли к кровати. Липкий холодок, словно к спине прилипла морская плоская рыбина с ледяной и мокрой чешуей, прополз по всему телу и прочно осел в душе. В той самой, которой неофиту, кажется, все же предстояло лишиться в этой просто обставленной спальне.
И, словно желая подтвердить свое право отбирать души у залетных вампиров, баск медленно развел в стороны полы плаща. Такого серого и запыленного, словно в нем прошагали не одну милю по всем дорогам мира.
Кажется, таких существ с ветром в голове и кошельке называют «приключенцами»: без определенной цели, повинуясь только своей свободе, они пересекают мир наискосок в поисках приключений и смерти. Некоторые даже умирают. Если честно, умирает большинство. Но их почему-то никогда не становится меньше.
В своей жизни Жан видел много такого, чего больше не хотел бы видеть. Убивал и сам – вернее на пару с Руди. Но огромная дыра в груди поразила даже его, в общем-то, не по-детски крепкие нервы. На секунду мелькнула любопытная мысль: а вот интересно, чем они пробили надежный с виду доспех из прочных металлических пластин? Ах да, вон же края обуглились! Огненный сгусток, не иначе. Да, парню не повезло нарваться на умелого мага, и это надо же - все ребра всмятку, каша из внутренностей и какие-то подозрительно торчащие оттуда белесые шнурки. А «герой» все еще ходит и даже улыбается, алчно и с ненасытным блеском в глазах, как у людей, которые долго о чем-то мечтали, и вот, наконец, обрели…
-Наконец-то я буду жив, - медленно произнес баск. Одну руку он запустил под плащ и что-то там искал. – Спи, я позабочусь, чтобы ты не проснулся, когда я начну…
-А кто тебе сказал, что у вампиров есть душа? – из последних сил буркнул Жан. Надежда уснула раньше, чем разум. Ну и кому, в самом-то деле, нужна такая паршивая жизнь? Казалось бы, чего проще – все равно что уснуть навеки. Сколько раз это уже могло с ним произойти – за последние два дня уже второй случай. Вчера его запросто мог прикончить страдающий от своей роли цепного убийцы Кристиан. Сегодня – этот тип. Так чего уж теперь-то бояться? Может, чем раньше – тем лучше?
Но какая-то сила, неведомая и неподвластная ни разуму, ни чувствам, темная и инстинктивная, приказывала: «Не спи, дурак! Ты не для этого голодал в Мон Вилляж!...». Жан и сам удивлялся ее напору, но это – было выше, чем разум. Потому он и пытался тянуть время – даже несмотря на то, что надежда уже сама спала крепким сном.
-А почему ее не должно быть? - откровенно удивился баск. Он вынул из-за пазухи флейту и удовлетворенно кивнул своим мыслям. – Только баски умеют жить без души – и оставаться живыми. И то – пока не умрут. Мне, надо сказать, крупно повезло. Я, понимаешь ли, уже мертв. И поверь, умирать мне не понравилось. Второй раз буду осмотрительнее. Что касается вампиров, вы же пьете кровь, а с ней – забираете душу. Или ее часть. Ловцы Душ делают то же самое, но без крови. Мы – одинаковы, каждый убивает – чтобы не быть мертвым. И кстати, я хочу еще раз увидеть детей…
«Но можно ведь и не убивать, мало ли вампиров пользуются донорами», - хотел возразить Жан, но промолчал – говорить уже было лень. К тому же в голове почему-то крутилась одна и та же фраза, запомнившаяся из далекого и странного, укутанного в дымку забвения детства: «Общество купило себе нового раба. А я – всего лишь часть общества. Ни разу не видел, чтобы волк заботился о волке».
Чертова жизнь. Чертово общество, где на самом деле – никто никому не нужен, и каждый – цепляется за свою никчемную маленькую жизнь, подминая под себя остальных. Все одинаковы. Ради прокорма и просто так Руди убивает - столь же легко, как травит похабные анекдоты и улыбается своим вечно меняющимся секретаршам в особняке Шерпантье. Дон Флориндо, родственник такой милой девчушки с зелеными глазами по имени Мари, чтобы выжить, стал кровавым убийцей – невозможно быть главой мафии и не привыкнуть к виду крови. Ветка строит мир, в котором ему самому будет нравиться жить. В этом, стало быть, ему жить не так уж и не нравится. Из-за него Крис так страдает, возвращаясь с заданий, парень – не большой любитель насилия, не смотри, что – Урожденный. Из-за бредовых идей о новом мире – каждый вампир в городе живет будто бы под прицелом арбалетного болта, послушно беря в руки серебряный меч, как только прозвучит приказ именем Стефана Ветки, их «любимого» сира. А уехать из города – Крис разболтал и об этом – означало неминуемую смерть, Ветка не хотел, чтобы мир узнал о его грандиозных планах и на всех границах диаспоры были кордоны из верных ему вампиров.
Еще один хищный паук, медленно плетущий свою паутину. Вот уж этот не станет потакать обществу, скорее, и впрямь его изменит – потому что выжить в нем он сможет только так. По-другому – он просто не умеет. И Руди не умеет, и дон Флориндо, видимо, не сумел…
А Жан – сумел. Ради выживания он уже давно продал все, что можно. И после этого - столько пафоса о дерьмовой жизни и волках. Смешно даже…А последнее – его душу – готов был отобрать этот баск, чтобы выжить самому. В другое время – наверняка, отличный отец и друг, они там, у себя, все такие, Баския – маленькая горная феодальная страна со своими понятиями о том, как нужно жить…
Неофит улыбнулся своим мыслям. К черту. Можно ведь и не жить вообще. Так будет легче – зачем это и без того замусоренному миру лишние отбросы? Приложенная к мертвым, но еще ярким губам баска флейта издала волшебный звук – и ресницы Жана сами собой опустились вниз. Он еще успел бросить последний взгляд на вдохновенно играющего на своем чародейном инструменте баска, словно пытаясь добавить: «А знаешь, я тебя понимаю. Я уже давно знаю: если вас не любит жизнь, то уж будьте уверены – эта старая шлюха смерть подбирает всех, кто попадется на ее пути»…
-Ну, положим, не так уж и всех, - негромко засмеялся кто-то приятным баритоном. Надо сказать, подозрительно знакомым. И Жан понял, что говорил во сне.
-Никогда не любил дешевых шлюх, - добавил голос.
-Руди? Ты тоже умер? – сонно удивился Жан, вскинулся от неожиданно острого удовольствия и вынырнул из дремы так же моментально, как в нее погрузился… а сколько времени назад это было? Неважно.
Довольно жмурясь и почти мурлыкая, Жан неторопливо, смакуя, посасывал из разрезанной чем-то острым кожи, особенно нежной в районе ложбинки между плечом и шеей, горячую и сытную кровь. Он лишь смутно сознавал, что лежащая в его объятиях девушка одета в черное платье и белый передничек горничной. Все, что он хотел знать – это вкус крови, оказавшейся удивительно пряной. Когда неофит сумел заставить себя оторваться от девушки, она даже не пошевелилась. Упала на кровать, как сломанная кукла, хотя Жан уловил в ее теле остатки жизни.
Он поспешно отвел взгляд – теперь, после Ловца Душ, кстати, тоже лежавшего в комнате и мертво смотревшего вбок презрительно сощуренными раскосыми глазами, неофиту уже не хотелось кого-либо убивать.
-Руди… - как-то совершенно беспомощно сказал он, садясь и складывая на коленях руки. Еще недавно вполне бодрый труп баска, теперь – молчаливый и холодный, очень контрастировал с залитой светом комнатой. Вместо огромной рваной раны на груди остался только нещадно смятый доспех, сквозь который просвечивала смуглая кожа. А прямо в центре груди Жану увидел дорогую рукоять кинжала, принадлежавшего некоему Рудольфу Де Ла Блезе.

URL
2008-09-20 в 00:25 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-А почему ты его просто не укусил? – сморозил Жан, которого захлестнула волна облегчения.
Голод, драки в рабочих кварталах, тюрьма, золотое проклятье, укус вампира…Теперь еще и это, и ведь – выжил же! Вдруг захотелось смеяться – но на глаза почему-то навернулись слезы.
-Вот еще, - поморщился Руди. Он как раз пытался достать из баска кинжал – очень осторожно, чтобы не запачкать дорогую одежду. – Я не ем мертвечину. А он был все-таки скорее мертв, чем жив. По крайней мере, до того, как высосал из тебя душу. Извини, что не вмешался сразу, пришлось подождать, пока он оживет, да и найти тебе свежую кровь в этом доме так, чтобы не заметили, было - совсем не просто. Кстати, я вовремя успел – если б он закончил свое дело, извини, малыш, ты бы долго не протянул, без души-то.
Осмотревшись и подумав, он принялся заталкивать труп под кровать.
-Руди, кто это? – тихо спросил Жан, все еще разглядывая мертвое (и похоже, не с сегодняшнего дня) тело. Девушка на кровати рядом с ним шевельнулась – ей явно хотелось снова потянуться к тому, что принесло такое наслаждение. Жан пересел ближе к краю, стараясь не смотреть в ее сторону.
- То, что он говорил про вампиров – правда?
-Ну да, мы – что-то вроде них, но… человечнее, что ли, - Руди выпрямился во весь свой двухметровый рост, встряхнулся, как большая вальяжная собака после купания, и взглянул на Жана. Обеспокоено нахмурился и добавил:
- Как бы то ни было, в нас больше живого, чем в них. Ты и сам, наверное, в курсе – у басков нет души, но почти все они - отличные колдуны. А колдовство, малыш, имеет существенное отличие от той же магии. Там – тонкие материи, тут – грубая природная сила. Если ее вовремя не обуздать, она может принести своему обладателю много проблем. Как тебе, например, идея испепелить все вокруг огненным дождем, только потому, что ты разнервничался? Бедняги вынуждены учиться ею управлять - ради собственной безопасности. Большинству хватает азов, но некоторые – доучиваются до очень крутых типов. Я таких уже видел, приходилось, – после смерти они не умирают. Но толком и не живут – с каждым днем тускнеют и, под конец, растворяются. Их единственный шанс спастись – сожрать чью-нибудь душу раньше, чем погаснет упрямый огонек, который заставляет их идти вперед даже после смерти. Еще одно доказательство тому, что оборотни – удивительно живучие существа!
-Ну да, конечно, - кивнул Жан. Глаза уличной шлюхи стали вдруг очень большими и невероятно печальными. – Руди… Почему меня все время хотят убить? И моя кормилица, и тот жрец с его проклятьем, и даже Крис… Это что - совпадение или злостная закономерность? Они все - как сговорились!
Неофит умолк, понимая, что почти сорвался на крик. А Руди – окончательно сдвинул брови к переносице, подходя ближе и задумчиво рассматривая расклеившегося неофита.
-Не обобщай, - сердито заявил он. – Я же не собираюсь тебя убивать. Только не обижайся, но порой ты кажешься таким беспомощным. Знаешь, ты напоминаешь мне одного такого же пацана, он был моим оруженосцем, погиб на моих руках – шальная стрела. Славный такой пацан, все своей девушке письма писал… Тогда я не смог ничего сделать. Наверное, поэтому мне все время хочется тебя защищать. Не обиделся?
-Переживу как-нибудь, - пробормотал Жан, и по его губам скользнула слабая улыбка. Мердэ, а почему бы и нет? Руди так близко, он так величествен сейчас, когда, наконец, выпустил наружу свое стремление позаботиться о своих, как и полагается приличному Командору. С ним так тепло, и даже не потому, что поел, а просто – кто-то рядом.
Действительно рядом, а не просто делает вид или платит деньги. Это даже сексуально…
Какой-то удивительно разумной частью мозга понимая, что ему, скорее всего, просто врежут по наглой физиономии (в конце концов, Руди – мало что не гей, так еще и сам признался, что дешевых шлюх не любит), Жан потянулся губами навстречу открытому мужественному лицу. По-детски, будто изумляясь, приоткрыл губы, прикрыл ресницами глаза в предвкушении…
И – отшатнулся, чуть не упав на вяло раскинувшуюся по медвежьей шкуре девушку.
«Отлично, ты подобрался к нему почти вплотную, - строго и удовлетворенно сказал ему голос. Прямо внутри бедной, замученной головы. – Надо же. Меня он теперь так близко не подпускает… Не имеет значения. С этой минуты ты начинаешь за ним следить. В случае малейшего отклонения от обычного поведения – сразу сообщать. Просто позови – я услышу. Все понял?».
«Да, сир», - безнадежно подумал Жан, болезненно щурясь и вглядываясь в ничуть не изменившееся лицо Рудольфа. Крупная широкоплечая фигура, длинные светлые пряди, славный характер и повадки хладнокровного убийцы. В чем Ветка его подозревает? Да Руди же мухи не обидит – ну, так, сожрет раз за день какую-нибудь беззаботную горожанку, так ведь не со зла. Ну, четверками командует и жестко командует, надо заметить. Так ведь по приказу Ветки. Ладно, повторяя слова сира: «Не имеет значения».
-Не забивай себе этим голову, малыш, - неожиданно сильная рука легла на холодные волосы Жана и погладила их. Не то, чтобы нежно, а так – чтобы успокоить.– Лучше пойдем-ка, вечеринка у Бонано скоро кончится, а если не кончится - вдруг еще кому потрахаться приспичит, или служанку искать начнут, или мимо комнаты кто пройдет и голоса услышит. В общем, пора нам отсюда сваливать, я так думаю…
У Руди была очень тяжелая рука – такая же, как у некоего месье Голиафа, большого любителя посетить рабочие кварталы Карузель в поисках детей, «вышедших из мрака». Не в силах больше выдерживать напор эмоций, Жан закрыл лицо дрожащими пальцами и нервно засмеялся – а мир вокруг, обычно благополучно плевавший на неофита со всех своих колоколен, неожиданно отреагировал: завертелся, как детская юла, в василькового цвета радужки брызнули искры, казалось, их высекала какая-нибудь яркая радуга. Страшный ветер мог сбить с ног и, чтобы этого не случилось, Руди крепко прижал худое тело неофита к своей широкой груди, и Жан получил шикарную возможность узнать, как пахнет это большое, широкоплечее и вальяжное тело.
От Руди пахло - истинно мужской силой, дорогим вином, горячими конями, смертоносной сталью, боевыми умениями, безудержным весельем и безудержной же похотью, здоровой злостью и свежей кровью.
А потом их обоих выбросило прямо на траву с неба, если точнее - с высоты не менее пятнадцати дюймов…
Выбравшись из колючих травинок, неофит недовольно отфыркался – в нос ему забилась какая-то букашка. Рядом приятным баритоном засмеялся Руди:
-Ну повезло тебе, я скажу! А ты не знал, что умерший колдун передает свою силу? Обычно – кому придется. Не расслабляйся, с ней еще управляться надо уметь. Ну да ладно, вернемся в Лион – ох чую, нам сейчас до него всю ночь лететь придется, не иначе, мы в какой-нибудь глуши под городом - так я тебя к обучению пристрою. Есть у наших пара хороших колдунов. Не стоит благодарности: гвардейцы – своих на войне не бросают!…



Это случилось намного позже, спустя почти полгода и почему-то произошло зимой, необычайно холодной и радостной. И самое странное в том, что это случилось как раз в тот момент, когда им обоим казалось – еще чуть-чуть, и расстояние между ними сократиться настолько, что будет стоить только протянуть руку.
-Лассэль! – раздался веселый и показавшийся смутно знакомым возглас в зимнем, морозном, прозрачном и оседающем на губах воздухе. В это время сид как раз пытался без помощи ладоней, которые он грел под мышками, откусить огромный кусок от мороженого, круглого, фруктового и щедро посыпанного мелкой крошкой. С утра для разнообразия выпал мелкий, хрупкий и рассыпчатый снег, и тонкие длинные пальцы эльфа отчаянно мерзли даже в кожаных перчатках с меховой опушкой. Расслышав собственное имя где-то на другом конце катка, довольно далеко от их скамейки под опустившим темные ветви тополем, он чуть не подавился. И в этот момент снова услышал:
-Лассэль! Махаон!

URL
2008-09-20 в 00:25 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Сид замер. Медленно оглянулся, прищуриваясь. Это уже было нечестно – никто, кроме обитателей Валатерры не мог знать его юношеского прозвища. О котором он и сам уже успел благополучно забыть, слишком уж давно у него не было повода вспомнить о длинных белых каменных стенах, прямых дорогах между лесистых холмов и плантаций, о правилах поведения в обществе, справедливых законах и радостных оргиях, словом обо всем, чем жила и дышала вечно юная страна Тирнанн-Огг.
К тому времени они уже довольно долго просто сидели на одной из скамеек на Сен-Дени - возле спуска к замерзшей Луаре, нагло поедая уже пятую порцию мороженого из ближайшей кондитерской. Оба почти ничего не говорили и молча смотрели на высокое небо, края которого подернулись малиновым светом начинавшего сгущаться раньше обычного вечера. А также - на веселую, восторженно вопящую толпу высыпавших на улицу прохожих. Пользуясь редким случаем – в последний раз снег выпадал еще при Карле Кровавом, а уж речка замерзала и того реже - горожане от души развлекались, обкатывая Луару с помощью неких приспособлений, называемых «коньки», и думать не думали о том, что тонкий неверный лед под ними вполне может и провалиться.
Для Айна и снег, и коньки, и то, как от мороза щеки Лассэля покрылись бледно-розовым румянцем – все было внове, и он вот уже полдня отказывался уходить с набережной, испытывая непонятное ликующее чувство от этого выверта природы. День был странным, как и его настроение – почему-то хотелось смеяться, валять дурака и делать вещи, совершенно несовместимые с воспитанием в семье потомственных шейхов. Как будто бы он снова стал маленьким ребенком, для которого нет большей проблемы, чем закончившаяся порция мороженого – должно быть, во всем был виноват морозный, продирающий до костей и непонятно бодрящий ветер с его одухотворяющей свежестью. Завороженный всем происходящим, Айн не почувствовал ни малейшей тени беспокойства, несмотря на то, что Лассэль мигом посерьезнел и как-то очень надменно сжал губы.
-Кто это? – спокойно уточнил он, вглядываясь в приближающуюся высокую фигуру. – Кажется, кто-то из твоих сородичей?
-Не знаю, - рассеянно и, пожалуй, нервно ответил Лассэль. – У меня здесь уже давно нет никого из знакомых сидов… Хотя… Погоди-ка. Кузен Давиэль?
-Он самый, но лучше называй меня на лионский лад - Дэви, - обворожительно улыбнулся «кузен Давиэль», подъезжая ближе на дорогих серебряных коньках, сверкающих на не успевшем закатиться солнце и бросающих на лед неясные веселые блики.
Айн внимательно оглядел второго сида – проведя полжизни в доме родителей на окраине Аль-Мамляки-Бхарата, рядом со степями и возле Великой Стены, он еще не сталкивался ни с одним из этих существ, предпочитающих невольничьи рынки в столице отдаленным уголкам, за исключением, разумеется, Лассэля. В Бхарате их не слишком любили – но и не трогали, как одну из неплохих статей дохода для эль-рийядских торговцев и государства.
Зато очень много слышал – от болтушки Райлиса, от остальных, которым время от времени было совершенно нечем заняться в условиях Спален, а посему – занимались бесконечным чесанием языков. Возможно, так открыто пялиться казалось невежливым, но потомок шейхов не мог упустить редкий шанс получше разглядеть Детей Дроу, про которых ходили легенды – мол, это непохожие на своих отцов, когда-то безжалостно выбракованные ими из-за своей непохожести существа, живущие в неприступных, отторгающих чужаков городах на полуострове Лиций. Их города, по слухам, представляли собой причудливое сплетение живого, умеющего дышать камня, были украшены прекрасными висячими садами и окружены плантациями. Говорили, ни один чужеземец не сможет пройти за Вал, окружавший два города - Валатерру и Патрию без разрешения их своенравных обитателей.
Про самих обитателей тоже ходили самые разные сплетни: о томном обаянии (у Лассэля его было с лихвой), о повышенной ловкости и выносливости, о том, что они брезгуют другими расами и ненавидят полукровок так, как сами сознают себя таковыми. Но – любой сид скорее откусит себе язык, чем признает это вслух. Гордые, высокомерные, ехидные снобы с кучей комплексов, обитающие среди роскоши и лени за счет труда рабов-илотов и магии своих папочек. Бросив быстрый взгляд на Лассэля, потомок шейхов заметил высокомерно сжатые губы, чего не было еще пару секунд назад, и лоб ария прорезала озабоченная складка.
Общаясь с милым и заботливым Лассэлем, он как-то все время забывал, что перед ним – тоже сид.
Айн не был полным идиотом, поэтому прекрасно понимал, что вся заботливость и доброта сида распространялась только на него. Эльф весьма умело очерчивал грань между своим миром и миром окружающих его существ, словно создавая некие круги – «те, кого я люблю», «те, кто имеет право на мое уважение», «те, до кого мне нет никакого дела». И обращался с ними соответствующим образом, хотя Айн сильно подозревал, что наиболее очаровательным Лассэль бывал именно в тот момент, когда его что-нибудь раздражало.
Для сида это была – тактика, позволяющая жертве расслабиться перед наступлением. Он мог с обворожительной улыбкой на точеном лице выговаривать горничной, целенаправленно довести ее до слез, не меняя при этом мягкого тона. Давая мальчишке-портье чаевые, он делал это с такой легкой брезгливостью – будто только что отпихнул носком дорогого замшевого сапога дохлого мышонка. Разговаривая с продавцами в лионских лавках, Лассэль вел себя чрезвычайно мило, сперва обволакивая словами, будто нитями сладкой ваты, зачаровывая манерами и красотой, а потом – безжалостно бросал меткую фразу, из которой хозяин лавки неожиданно понимал, что сид зашел сюда из чистого любопытства, но ему здесь очень не понравилось. При этом эльф словно не замечал своего поведения, а стоило ему намекнуть, - удивленно и искренне пожимал плечами. В такие секунды эльф казался Айну чужим, далеким и непостижимым.
Айн никак не мог понять, как в сиде уживаются два разных существа: то, которое оставляло за собой расстроенных горничных, оскорбленных хозяев лавки, униженных портье, которому словно доставляло удовольствие лишний раз подчеркнуть разницу между ним – Сыном Дроу, и этими несчастными созданиями, неизвестно по какому праву заселившими землю.
И второе – которое ничего не имело против того, что Айн – отнюдь не эльф.
Вздохнув и постаравшись отогнать ведущую в тупик мысль, потомок шейхов снова посмотрел на молодого сида. Первое впечатление оказалось верным - ему сразу показалось, что он увидел копию своего любовника. Второй сид был столь же рослым, худощавым, чуть более темноволосым, но густые роскошные пряди вились по спине крупными локонами - точно так же, как у Лассэля. Точеные высокие скулы, гордый подбородок, такая же мягкая и самоуверенная одновременно улыбка. Интересно, все жители Тирнанн-Огг – похожи, как близнецы?
Вот только глаза у «кузена Давиэля» были совсем другие – тоже миндалевидные, будто обведенные контуром бархатных ресниц, но – болотисто-зеленые, кажущиеся двумя взбудораженными комками тины. И нос – с небольшой изысканной горбинкой, в отличие от Лассэлевского идеального профиля.
Айн нахмурился – он был готов поспорить, что спокойствие сида – деланное, а под слоем тины в глазах плещется что-то живое и очень любопытное, не забывшее, в свою очередь, внимательно оглядеть их обоих, не упустить ничего из виду и сделать выводы. Почему-то Айну показалось – не слишком лично для него лестные. Вовремя подняв глаза, арий увидел стремительно приближающуюся женскую фигурку на таких же роскошных коньках – красивая зеленоглазая эльфийка с мягкими чертами лица уцепилась за руку поднявшегося ей навстречу Лассэля. Заливисто засмеялась, целуя его прямиком в замерзшие губы.
-И моя дражайшая кузина Тирнаннэль? Вот так радость! – улыбнувшись чуть более искренне, Лассэль любезно сделал вид, что прикоснулся губами к тыльной стороне хрупкой женственной ладони. А затем сид выпрямился, и Айн увидел, как Лассэль, видимо, повинуясь какому-то импульсу, со странным выражением лица протянул руку к лицу кузена. Медленно накрутил на палец выбившуюся из прически прядь, задумчиво склонив голову набок. А молодой сид – неожиданно опустил вниз густые черные ресницы.
-Ведь у тебя не вились волосы, Дэви? – уточнил Лассэль прямо-таки медовым голосом. Айна передернуло – такого голоса, словно обливающего собеседника патокой, он больше не хотел бы слышать у любовника никогда, ни при каких обстоятельствах. Вновь подняв ресницы юный сид неожиданно задорно улыбнулся большим ярким ртом.
-Теперь – вьются. С магией – нет ничего невозможного, - он лениво и грациозно повел головой, заставив кудри, похожие на шелковые нити, какие бывают на голове у искусно сделанных фарфоровых кукол в лионских лавках, всколыхнуться и рассыпаться по спине.
-

URL
2008-09-20 в 00:26 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-И назад ты их больше не зачесываешь, - Лассэль, словно опомнившись, отпустил прядь, оглядывая Давиэля с ног до головы. Насмешливо фыркнул - так и есть, вызывающе подкрашенные ресницы, высокие сапоги с пряжками-бабочками, а под плащом - бежевый камзол из дорогой ткани, неярко расшитый цветочными узорами, и золотые пуговицы.
Сид весело прищурился, вспомнив, как он первым начал носить человеческую одежду в Тирнанн-Огг, прямо по геометрически правильным улицам Валлатерры, на удивление публики. Его так никто и не осудил, хотя многие косились с неодобрением – направленным на любое веянье, пришедшее из мира людей. Варварские обычаи, варварская одежда, туника и плащ – куда утонченнее? Да, они вполне могли бы подвергнуть остракизму осмелившегося бросить вызов принятому порядку юному выскочке, просто из принципа: в конце концов, если хочешь чего-то необычного – да пожалуйста, только зачем так афишировать?
Так бы и случилось, если бы не то, что Лассэль - роскошно смотрелся в бежевом камзоле из замши, с торчавшими ворохом вокруг шеи роскошными лионскими кружевами и со сверкающими, как его глаза, пуговицами из чистого золота. Куда как шикарнее, чем в приевшейся тунике из мягкой белой шерсти и алом, изрядно надоевшем плаще, предназначенном для спасения от внезапных в тех жарких краях ливней. Для его родичей это был - удар поддых. В Валатерре могли осуждать тех, кто якшается с людьми, проигрывает на дискуссиях и высказывается против старших, да, в принципе, за что угодно, тамошние правила всегда были весьма размытой вещью, везде свято соблюдался принцип: «Если нельзя, но очень хочется, то можно, при этом – желательно не позоря своего рода». И, как у любого правила, у этого – тоже были исключения. Красивый сид – никак не мог быть позором рода, что давало определенную степень свободы от любых правил. Выходка Лассэля могла стоить ему и его матери репутации, но он – прекрасно знал, что делал.
Секрет его успеха в Валатерре составлялся из трех основных элементов: красота, обаяние и беспросветная самоуверенность, порой доходящая до обычной наглости. По принципу: если все время повторять, что ты здесь – самый лучший, в конце концов – многие поверят. И ведь – работало!
-А ты начал носить зеленое, Махаон? – как-то очень жадно поинтересовался Давиэль. Он смотрел на Лассэля, не отрываясь, в отличие от явно не способной долго сосредотачиваться на чем-либо одном сестры, смотрел – так, будто запоминал. Сид снова прищурился – на сей раз болезненно, пытаясь сообразить - что же в его прошлом было такого, о чем он никак не может вспомнить? В чем причина странного ощущения, которое лионцы называют «де жа вю»?
Он что-то упускал - какую-то деталь, мелкий факт, возможно, не имеющий значения. Но то, что он не мог вспомнить – порядком раздражало и даже начинало немного пугать.
-Еще увидимся, - вдруг безо всякого предупреждения кивнул Давиэль и, обернувшись, легко скользнул в обратную сторону. Его сестра Тирнаннэль тоже помахала укутанной в перчатку ручкой:
-Пока, кузен!
Оба, смеясь, отдалились почти молниеносно, и только тогда Лассэль перевел дух. Какое счастье, что они предпочли убраться, чем разводить долгую светскую болтовню! Честно говоря, сиды довольно часто покидали Тирнанн-Огг в поисках развлечений, тем более, что церемониться с людьми и прочими тварями за пределами Вала – не считалось таким уж обязательным.
Но встретить здесь именно Давиэля было крайне неприятно. Нет, они никогда не занимались любовью, хотя Лассэль довольно быстро распробовал прелести секса с сильными мужчинами и стройными, как веточки лавра, юношами. Он не был особенно скрупулезен в выборе партнеров, однако, Дэвиэль – был его родственником, к тому же сыном тетушки Друззиэль, весьма склочной особы, с которой уж точно не стоило связываться. Если ее боялась даже мама, стало быть, следовало опасаться и ему. Что касается кузины – Лассэль смутно подозревал Тирну во фригидности, хотя никогда не озвучивал этого вслух, не имея никаких улик, кроме весьма косвенных.
В любом случае, славно, что Дэвиэль так просто уехал, даже не спросив, кто такой Айн и почему этот человек только что кормил сида с руки мороженым, а сид счастливо улыбался и старался откусить как можно больший кусок за раз. Дэви словно и не заметил – может, и впрямь не заметил. Ни один сид не станет замечать человека без лишней необходимости. Наверное, принял Айна за телохранителя – за поясом шейха покоилась тяжелая сабля, конечно, горожанам не разрешалось носить на улицах оружие, но для сотрудников охранных агентств, как и для полиции, делалось исключение, а добыть лицензию с деньгами – было не так уж сложно.
В последнее время поведение любовника приобрело черты, характерные для мужей, довольных своим браком - арий выглядел сытым, удовлетворенным и потому самоуверенным. Лассэль часто ловил улыбку, пробегавшую по отвыкшему улыбаться лицу. Порой Айн даже переигрывал, как сегодня с мороженым, - он так давно не совершал глупостей, что теперь делал их с большим азартом и огромным наслаждением: бросался снежками, пока они шли домой, и иногда притрагивался пальцами к ненормально разрумянившимся от холода щекам эльфа, судя по выражению лица – фантазируя о том, каким способом будет отогревать их сегодня ночью.
А когда они подошли к особняку Мармонтель, то были немало удивлены – у парадного входа стояла закрытая карета с бархатными занавесками, явно новенькая и похожая на дорогую, изящную и красивую игрушку. Несколько портье из обслуги особняка под присмотром хозяйки таскали внутрь огромные круглые коробки, перевязанные бантами.
-Кажется, у нас новый сосед, - заметил Айн, будучи совершенно не в силах избавиться от дурашливого тона.
-Или соседка, - хитро скосил на него ярко-зеленые глаза сид. Лицо у него было серьезное – но возле губ подрагивала веселая складка. – Будет чем заняться, пока ты доблестно охраняешь месье Мейера. Вот интересно, от кого?
-В основном, от себя самого,- Айн прищурился. – Он слишком много пьет. Ему нравиться, что рядом есть кто-то, кто может вовремя отобрать бутылку.
-Дожили, - возвестил Лассэль неизвестно кому, закатывая расчудесные глаза к небу. – Мой любовник работает сиделкой. Это уже, знаете ли, как-то унизительно! Впрочем, он всегда был алкоголиком и порядочным сукиным сыном…
-Так ты с ним знаком? И поэтому он взял меня на работу? Скотина! - Айн свирепо сдвинул брови. И Лассэль не выдержал: крепко обхватил потомка шейхов за спину, притянул к себе и впился в замерзшие губы жадным поцелуем, одновременно пытаясь полапать Анна за место ниже талии и смутно жалея о том, что на нем перчатки, а на Айне - плотный замшевый камзол, мешающий ощутить восточную гладкость кожи.
Надо признать, по ночным впечатлениям - довольно нежной кожи. На ощупь – похожей на прохладный, скользкий и приятный атлас. Лассэль хитро прищурился и продолжил целовать любовника с нарастающей агрессией, целенаправленно будя в любовнике слабое, нуждающееся в заботе создание. В каждом мужчине есть такое создание – оно остается от ребенка, которым все когда-то были. Среди сидов тоже находились идиоты, которые считали, что поддаваться на чувства этого маленького ребенка в себе самом – не есть занятие, достойное мужчины. Они с удовольствием тайком охаживали чужие сладкие задницы, например, молодых рабов или даже соседских детей, сманив их обещаниями и подарками, но, как огня, боялись подставить свою. Потому что, таким образом, считали они, можно лишиться всей мужской гордости и превратиться в одно из изнеженных женоподобных существ, которыми, увы, приходилось признавать, были переполнены оба сидовских города.

URL
2008-09-20 в 00:26 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Кто-кто, а Лассэль был абсолютно убежден все это полная чушь. Знали бы они, как приятно: когда ты ни за что не отвечаешь и ничего не должен делать, когда это тебя – берут и укладывают, и переворачивают, и заботятся - о тебе, и облизывают – тебя, и наказывают – тебя, а тебе самому остается только принимать чужую, взрослую заботу и нежиться в ней, как маленький довольный ребенок, потому что ты – этого достоин…
Ну и при чем, здесь, спрашивается мужественность? Женоподобные мальчики были такими с детства, а Лассэль на подобные разговоры еще в Валатерре только пожимал плечами: мол, я сам решаю, с какого боку и как мне быть, потому что я красивый и сильный. А кто не согласен – вон из очереди на мою постель! Следующий!
-Сам же говорил, нельзя целоваться на таком холоде, губы потрескаются, - с усмешкой произнес арий в перерыве между поцелуями, выдавая получаемое им удовольствие тем, что прикрыл глаза ресницами и не пытался уйти от ставших слишком уж крепкими объятий. Собственно, отстраняться, вопреки логике, не хотелось - в руках Лассэля было уютно, ладонь эльфа поглаживала его бедра игривыми, намекающими движениями, и вообще, день был странным, и этот молочно-белый порошок, сыплющийся с неба, был странным, и хотелось – очень странных вещей. По размышлению Айн решил: почему бы нет? Он делал это для калифа по принуждению и меньше всего на свете хотел повторения, но теперь-то это будет – вполне добровольным шагом, надо же, у конце концов, узнать, почему Лассэль так сладко стонет и извивается под его весом, неужели это и впрямь может быть приятным, а не только – унизительным?…
О Боги, опять эти малолетки?! – услышал Айн и открыл глаза.
Лассэль резко разжал руки и стоял рядом с унылым видом.
- От них еще в детстве никакого покоя не было! - пожаловался он Айну. – Тетушка Друззиэль все время приводила их в гости, а после этого в атрии не оставалось ни одной целой вазы. Нет, я все понимаю, дети – цветы жизни, но пусть уж лучше они растут на чужих плантациях!
-Это же вроде твои родственники? – удивился подобной эмоциональности арий.
-Вот поэтому я и опасаюсь, - проворчал Лассэль, наблюдая, как из кареты, поддерживаемая рукой Давиэля, выходит Тирна, очень элегантная в своей розовой амазонке. Брат и сестра были все такими же свежими, бодрыми, юными, высокими и черноволосыми. Увидев Лассэля, девушка сказала что-то брату и засмеялась с милыми ямочками на щеках. Давиэль повернул к Лассэлю голову и медленно улыбнулся – его взгляд казался безмятежным, но Лассэль уже нутром чувствовал неладное.
К тому же сиду вовсе не понравилось, что Дэви, явно успевший где-то переодеться, был в таком же, как у него плаще - по-зимнему теплом и темно-зеленом.
-Ох, чует мое сердце, хорошим это не кончится, - признался он вполголоса, отвечая кузену такой же очаровательной улыбкой. – Мои сородичи говорят: где появиться сид – жди дискуссии. Где встретятся двое – начнется судебное разбирательство. Где соберется трое – будет форум. То есть, бардак. И какого дьявола ему понадобилось поселиться именно здесь?
-Сам говорил, этот особняк – лучший во всем Шамборе, - пожал плечами Айн. Лассэль скосил потемневшие глаза на ария. Тот стоял рядом слишком спокойно для человека, который правильно воспринял информацию. А у сида был повод волноваться - видел ли кузен Давиэль их последний поцелуй, и если видел – то насколько это важно? Маме вовсе не понравиться, если вся Валатерра будет судачить о том, как отпрыск Хаунга-Минори-Секунда обжимается с представителем человеческого рода прямо на глазах сородичей.
Он размышлял над этой проблемой еще полвечера, бродя по дому с бокалом хереса и рассеянным лицом, пока всерьез обеспокоенный нетипичным поведением любовника Айн не поймал и не прижал эльфа к толстому ковру, чтобы хоть немного привести в сознание. Лассэль вернулся в сознание ровно настолько, чтобы подарить арию ответный поцелуй, и в этот сладкий миг все нехорошие мысли, как обычно, разом выветрились у него из головы. А потом как-то само собой получилось - что сид оказался лежащим на Айне сверху и прижимающим к полу его раскинутые по сторонам сильные ладони.
Лассэль замер от неожиданности. А потомок шейхов, непредсказуемая восточная душа, - долго, неровно вздохнул, закрыл глаза и расслабился. Похоже, он уже все решил – действительно, странный сегодня день…
Сид, сам не веря в то, что делает, обхватил за поясницу тело Айна, оказавшееся неожиданно гибким, и приподнял над ковром, ощущая, как заходили под его пальцами тренированные мускулы спины. Потомок шейхов сам развел ноги в стороны, согнув их в коленях, приоткрыл губы и часто, взволнованно задышал, позволяя эльфу все глубже и быстрее проникать в его тело. Он ничуть не удивлялся тому, как неожиданно завелся Лассэль, потому что и сам не ожидал от себя ничего подобного: это было не похоже на ночи в спальне Повелителя. Это было – нечто большее, там он послушно отдавался, а здесь – сам скользил навстречу, выгибаясь и упираясь в пол босыми напряженными ступнями. Странно, и почему он раньше не понимал, что делать это так – тоже очень хорошо, сладко и болезненно одновременно? Должно быть, потому что для этого требовалось поверить, что никто из них двоих не собирается причинять боль, что его любят и желают, что жизнь не состоит из одного унижения, когда тебя заставляют, в ней есть и добровольная жертва, когда отдаешь себя другому просто так и не требуешь взамен ничего, кроме самой искренней любви…
Так ни один из них не заметил, как к их хрустальному шару подкрался ребенок со злыми глазами. В крошечных руках он сжимал – маленький игрушечный молоток.
Чувствуя приближение оргазма, Лассэль, повинуясь темному инстинкту, оставшемуся, видимо, от папочек-дроу, вцепился зубами в плечо беззащитно распростертого под ним ария. Обессиленный, взмокший от пота Айн напомнил о себе судорожным движением, и Лассэль, все еще задыхаясь, просунул руку между разведенных под ним бедер и крепко обхватил ладонями напряженный член. И – с удовольствием пронаблюдал, как мечется по ковру гордый потомок народа Древних Царей, до крови закусывая костяшки пальцев и испытывая один из самых роскошных оргазмов в своей жизни. Чудеса продолжались, потому что Айн даже не стал испепелять его взглядом, хотя на плече шейха виднелся болезненно вспухающий, багровый укус. Наоборот – то, как посмотрел на него потомок шейхов, можно было расценить как благодарность.
Они обменялись долгим усталым поцелуем, и Лассэль только хотел заявить, что хорошего помаленьку, и в следующий раз он рассчитывает на такую же отдачу, будучи снизу, как откуда-то сверху раздалось деликатное покашливание. Эльф вскинул голову, глаза загорелись холодным блеском, на скулах бледно-розовыми пятнами обозначилась краска гнева. А его кузен - согнул пальцы в приветственном жесте. На его руке – звякнули тяжелые золотые браслеты, явная дань эльфийскому происхождению – от вещиц пахло темной, загадочной магией дроу, должно быть, защитного свойства.
-Я пришел пригласить тебя завтра на ужин, кузен. Дверь была открыта, поэтому я вошел. Не сильно отвлек? – Дэви виновато и мягко улыбнулся. Лассэль ни на секунду не поверил этой лицемерной улыбке - болотисто-зеленые глаза выдавали удовольствие, которое дрянной, вмешивающийся в дела взрослых мальчишка получил от лицезрения морального падения своего старшего собрата.
-Лассэль, дай мне встать, - тихо сказал Айн. Сид так и сделал – поднялся, подобрал халат и накинул на стройное худощавое тело. Избегая глядеть на кузена, подошел к столу, достал из серебряного портсигара «Альма-Наварру» и закурил, наблюдая, как Айн молча собирает вещи и уходит в коридор. А затем – обернулся к терпеливо ждущему Дэви.
-Да, конечно, я буду рад поболтать с тобой и Тирной. Сестра у тебя – стала совсем взрослая, - с ледяной вежливостью, выглядевшей почти оскорбительно, кивнул он. Мама с детства учила, что в сложной ситуации главное – не подавать виду, что ты не прав. И тогда – есть большая вероятность того, что все станут на твою сторону. Сейчас Лассэль сделал то, чем у его учили – вполне инстинктивно, продолжая прислушиваться к тому, что происходит за дверью.

URL
2008-09-20 в 00:26 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Раздались звуки льющейся из душа воды, и сид вздохнул, успокаиваясь и всерьез задумываясь о сигаре и бокале-другом хорошего вина. Пригладил взъерошенные, напоминающие о небольшом извержении вулкана каштановые локоны. Надеюсь, Давиэль поймет, что сейчас ему лучше уйти?...
-Но все такая же дурочка, - не теряя бодрости, жизнерадостно возразил Дэви. Белая рубаха и темный, строгий жилет делали его похожим на обеспеченного студента Тампля. Правда, мало кто из студентов известнейшего в мире университета носил рубахи из чистого шелка, но все же иногда и сидам взбредало в голову поступить на какой-нибудь факультет – разумеется, ненадолго и только ради развлечения.
– А кто это был? – вполне невинно полюбопытствовал кузен, кивая на ковер.
-Мой раб-телохранитель, - Лассэль спокойно, в упор посмотрел на Дэви все с тем же холодным блеском в синих глазах. Давиэль, похоже, собираясь застрять на верхнем этаже надолго, кивнул с ласковой ехидцей:
-Значит, охраняет тело? Тебе вроде уже за триста? А я слышал, в этом возрасте сиды - становятся спокойными. Я рад, что ты не стал спокойным. Но - человек?! Неужели поблизости не нашлось ни одного сида? Говорят, от людей можно заразиться – Боги ведают чем...
-Можно подумать, ты играешь в эти игры только с сидами, - в свою очередь, насмешливо улыбнулся Лассэль. И презрительно посмотрел на кузена, этот взгляд ясно предупреждал: мал ты еще со мной тягаться, щеночек, отойди в сторону и дай дорогу взрослому псу. – И можно подумать, сиды всегда делают то, о чем говорят.
-Ну, в конце концов, можно ведь делать все, главное – чтобы никто не знал, верно? – неожиданно смягчил тон Давиэль, словно признавая за Лассэлем право на эту надменную снисходительность. – Я никому не скажу. Я понимаю. Кузенам ведь тоже нельзя спать друг с другом, маме очень не понравилось бы, если б вдруг такое произошло. Ты же знаешь – она почему-то совсем тебя не любит
Лассэль в упор посмотрел на Дэви. В ванной комнате все еще шумел душ. Второй сид выжидающе закусил нижнюю губу, рот у него был большим и ярким, тело – худым и стройным, черты лица – резкими, ни одной облегченной черты, мешающей гармонии, движения - плавными. И в целом, смотрелся он - весьма сексуально. Как, впрочем, и любой равнинный эльф, тем более, что он все еще чрезвычайно напоминал самого Лассэля – только более молодого. Взгляд Дэвиэля скользнул ниже глаз кузена, на его настороженно сжатые изящные губы, и сид совершенно ясно понял - у него есть один-единственный шанс выйти сухим из воды.
Если он сейчас не даст этому ребенку хотя бы частицу того, что тому, похоже, так сильно хочется, - того и гляди, разгневанный Давиэль тут же помчится в Тирнанн-Огг жаловаться мамочке. В одной из безделушек на руке Дэви вполне мог скрываться магический телепорт до Валатерры. А им с Айном как минимум нужно время переехать. Он завтра же кинется искать новый особняк. Или – искать мага, чтобы обеспечить прыжок через пространство в какой-нибудь другой уголок мира, подальше от назойливых родственников.
-Помнишь, у нас говорят - раба не стоит брать на охоту, они слишком ненадежны. Лучше взять – друга, - бархатным шепотом намекнул Дэви, и, махнув рукой, Лассэль шагнул вперед. Как ни странно, он почти сразу начал получать удовольствие. Еще юный, но уже успевший набрать где-то опыт, Давиэль целовался алчно и почти грубо, будто в последний раз, захватывая губы Лассэля своими, прикусывая их и играя с языком. Пальцы кузена осторожно гладили каштановые пряди на затылке. Старший сид отвечал на поцелуй, окончательно признавая – что-то во всем этом ему подспудно не нравится!...
Не сам поцелуй, нет, - в конце концов, это нельзя считать изменой, скорее – спасением ситуации. А вот поведение Дэвиэля вызывало сомнения – а не случилось ли у мальчика за то время, пока они не виделись, какого-нибудь умопомешательства? Хотя какой он, к черту, мальчик – вполне взрослый эльф с замашками будущего развратника! Но почему, спрашивается, он одел темно-зеленое, как только узнал, что Лассэль теперь предпочитает этот цвет? Почему стал завивать волосы – крупными, как у Лассэля, локонами? Почему не стал насмехаться над связью с человеком, а просто потребовал плату в виде поцелуя?...
Только ли поцелуем все и ограничится?
-Зачем ты уехал из Валатерры, Махаон? Мне было жаль, что я не мог тебя видеть, - прошептал ему в самое ухо вкрадчивый голос. Дэви подражал его интонациям почти идеально. Кузен еще раз лизнул острый кончик уха, вызвав пробежавшую по телу Лассэля. сладкую судорогу. Черт, мальчик явно успел перебрать не одну дюжину любовников, только таким способом можно заработать эту милую манеру сочетать общий напор с утонченной изысканностью. Впрочем, это было совсем не удивительно, а вот что касается вопроса…
Лассэль нахмурился, когда понял, что ответить на него - он не в состоянии. Он не помнил, почему тогда уехал. И это - была правда. Дэви ушел раньше, чем Айн вышел из душа, напоследок проведя кончиком пальца по своим распухшим губам и загадочно, сладострастно улыбнувшись. А Лассэль остался стоять возле стола, страстно мечтая о сигаре, с тяжелым ощущением «де жа вю»…
-Понимаешь, в чем тут дело, - объяснял он на следующий день с виноватыми интонациями, устроившись рядом с потомком шейхов и положив голову ему на грудь. Из-за роста сделать это было трудновато – но Лассэль обладал еще и достаточной гибкостью, чтобы справиться. А чтобы ему было легче, Айн небрежно откинулся на подлокотник, вытянул ноги и привлек изогнувшегося сида к себе. И теперь просто нежно водил кончиками сильных, привыкших к сабле пальцев по чувствительной спине эльфа.
-В чем? – уточнил он, отводя с остроконечного уха крупные, пахнущие розмарином локоны.
-Я не могу тащить тебя с собой на это чертов ужин, - на одном дыхании пожаловался сид, не поднимая головы. – Тебе там не понравится. Лучше останься здесь. И вообще, я бы хотел попросить тебя…ну, поработать моим телохранителем. Все равно Мейер скоро сопьется, - выдохнув, Лассэль замолчал, ожидая реакции.
Потомок шейхов молча смотрел на него. Комнату и диван, на котором они лежали, раскидав в стороны плюшевые подушки, заливал мягкий рассеянный свет магических шаров, и лицо Айна казалось особенно непроницаемым в его мерцающей дымке. Тогда Лассэль, уже почувствовавший недоброе, упавшим голосом добавил:
-Мне пришлось сказать ему, что ты - мой раб. Понимаешь, это необходимо, чтобы…
-Я понимаю, - прервал его Айн. – Хорошо, что ты не попросил меня пожить где-нибудь в другом месте. Честно говоря, не хочу никуда уезжать, мне здесь нравится. Все такое новое, а еще – у меня есть работа, - преисполненным ответственности голосом заявил арий.
-Айн… - в чудесных глазах сида сгущался синий полумрак. Потомок шейхов хладнокровно пожал плечами:
-Если я – твой раб, то уже неважно, любовник я тебе или нет. Заниматься любовью с собственным рабом – все равно как использовать рукоять сабли, чтобы забивать гвозди. Глупо, конечно, но сабля-то – твоя, можешь делать с ней все, что хочешь. Я прав?
-Айн! - потрясенно произнес Лассэль, чувствуя себя весьма неуютно, хотя тона Айн не повышал, рук от спины не отнимал и вообще, говорил так ровно, словно его это все ничуть не касалось.
-Ты – всего лишь сид, верно? И – просто ведешь себя так, как у вас принято? – Лассэль ахнул, когда сильная рука нетерпеливо вторглась между его бедер, раздвигая полы халата. Не отводя от лица сида влажного, ничего не выражающего взгляда, арий медленно, словно смакуя, прошелся пальцами по самым чувствительным местам.
-Чувствуешь себя совершенством? – Боги, откуда такой спокойный тон? Айн не стал церемониться со смазкой, просто ввел палец сразу довольно глубоко, заставив Лассэля теснее прижаться к его груди. Сердце сида билось глухо и тяжело, плотно прижатый к шелковой ткани халата отвердевший член начинал причинять вполне определенное неудобство. Дополнительным неудобством был большой палец ноги, которым Лассэль весьма неудачно зацепился за ковер, рефлексивно дернувшись от движения ария.
-Больно, - пожаловался он, но Айн только кивнул:
-Успокойся, сейчас будет хорошо. Если ты это скажешь. Ну, давай. Скажи мне, - потребовал он, наклоняясь и прикусывая самый кончик острого уха.
-Я хочу тебя, - всхлипнул сид. – Боги, милый, я люблю тебя, хочу тебя, сделай что-нибудь… Прямо сейчас! – звонко потребовал эльф. Ответом стала вторая рука, которой арий сжал его твердый член. Минут пятнадцать Лассэль был страшно занят – глухо стонал в грудь Айну и ритмично двигал бедрами навстречу жаркой и сильной ладони. Потом уже не выдержал Айн – они даже не стали развязывать халаты. Когда мир снова обрел краски, а потомок шейхов принялся рассматривать испачканную в сперме руку, эльф снова улегся на его груди и попытался отдышаться.
И – изумленно вскинул голову, услышав над собой спокойный, полный довольной ласки голос:
-Говори своим родственникам что хочешь, - Айн провел пальцами по соленой от пота шее, вызвав у Лассэля вполне животное, удовлетворенное мурлыканье. Рыжая кошка по имени Марта, подобранная ими на собственном подоконнике и дрыхнувшая тут же рядом, приоткрыла один глаз и удивленно глянула в его сторону, навострив уши.
-Таким они тебя все равно не увидят. А остальное - мне не важно, - после этих слов Лассэль чуть не застонал – это было так благородно, что смахивало на унижение. Завязывая перед зеркалом большой белоснежный бант на шее и мельком рассматривая валяющегося на диване, укутанного в теплый эйнджлендский халат, Айна, он не мог не признать:
-Ты лучше меня. Я бы так не смог. Знаешь, порой я тобой - просто восхищаюсь!
Айн не ответил. Он задумчиво гладил Марту кончиками пальцев, как до этого гладил Лассэля, и пошевелился, только когда сид шагнул к двери на лестницу, чтобы спуститься этажом ниже - в апартаменты кузенов.

URL
2008-09-20 в 00:27 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Если задержишься, не буди меня, завтра – на работу, - сказал арий ровным тоном. Темные волосы были распущены и падали на лицо, на руках Айна уютно устроилась рыжая Марта, и, бросив на эту ленивую парочку прощальный взгляд, Лассэль, у которого не было никакой охоты идти на вечеринку, жутко ей позавидовал. Если бы Айн остановил его, попросил не ходить – скорее всего, сид остался бы, и они бы провели вечер в блаженном ничегонеделанье, друг с другом, только вдвоем. Но арий сам сказал, что ему все равно – Лассэль даже не знал, радоваться этому факту или огорчаться. Эмоции озадаченно перешептывались, разум требовал все-таки спуститься, и эльф, поколебавшись, решил не злить юного любителя чужих парней по имени Дэви окончательно. Сид вышел, почему-то слишком громко, раздраженно хлопнув дверью – мысль о том, что его место заняла какая-то толстая рыжая кошка, вдруг царапнула легкой злостью по встревоженному сердцу.
Он не видел, как секундой позже того, как за ним захлопнулась дверь, кошка зашипела и выпустила в обнаженную коленку Айна когти – рука, почесывающая ей шерстку, вдруг машинально сжалась слишком сильно.
Лассэль провел на втором этаже весь вечер и, надо заметить, вопреки настроению, провел его неплохо. Почти так же, как в свое время проводил вечера в гостях какого-нибудь Минори-Хаунга в Валатерре – у сидов общались преимущественно кланами, там всегда ценились крепкие семейные традиции и бытовала привязанность к роду - как к единственному, что дает право быть в обществе себе подобных. Нет, интриги между родственниками отнюдь не являлись исключением из правил, вспомнить только злобную фурию - тетушку Друзиэлль. Но все равно, сиды предпочитали держаться стаей и в качестве самой страшной, временной меры наказания практиковалось изгнание из рода. То, что Лассэль когда-то проделал добровольно.
Вина на столе было не так уж мало, причем – сплошь элитные марки: бургундское с тонким изысканным букетом для настоящих ценителей, крепкий аквитанский коньяк, легкое и игристое анжуйское. Поэтому воспоминания Лассэля об этом вечере перемешались, будто блики свечей и золотистых магических шаров на дорогом прозрачном хрустале. Хрусталем, кстати, обеденная зала была просто переполнена – Тирна испытывала к этому материалу странную страсть, необъяснимую даже с позиции среднестатистической сидовской женщины, которые все обожали красивые вещи и роскошных мужчин. Лассэль знал, что нравиться своей кузине, но так же не сомневался – он нравится ей только как красивый предмет из кожи, костей, волос и богатых тряпок. И сильно подозревал, что на самом деле привлекательная, лишь отдаленно похожая на брата, плавно-грациозная, еще совсем молодая девушка-сид – фригидна или просто бесчувственна, и испытывает настоящее удовольствие только при виде какого-нибудь нового хрустального бокала. Даже странно, что они с братом так дружны – Лассэлю с трудом верилось в дружбу между сидами вообще. Скорее, Тирна просто слишком много знает про Дэви – и наоборот, поэтому они и держаться вместе.
А вот Давиэля было трудно назвать бесчувственным. Томные взгляды зеленых глаз цвета болотной тины были именно теми, которые Лассэль интерпретировал безо всякого труда, и про себя называл не иначе, как «масляными». По этим сид сразу определял гомосексуалистов среди любой толпы, как бы они не хотели скрыть свою сущность под маской усталого безразличия. Наверное, поэтому Лассэль всегда предпочитал хладнокровных мужчин. Они, по крайней мере, не покупались сразу на яркую внешность – и имели неплохой шанс увидеть его другими глазами. А вот что они там видели – для Лассэля оставалось загадкой. О чем, например, думал калиф Фариз-аль-Фесал, когда сел играть с ним в карты той странной, душной, пропахшей вином тортугской ночью? В том заплеванном, полном нетрезвых пиратов кабаке?
Дэви в число существ, к которым Лассэль относился как-то иначе, чем к другим, не входил. Он ничем не напоминал себя в прошлом. Тогда это был – тощий, еще субтильный эльф-подросток с густым хвостом темных волос, взъерошенный, резкий и вздорный, привлекательный в своей вечной взбудораженности. Сейчас - перед Лассэлем сидел сид до кончиков ногтей, с насмешливой линией яркого, чувственного рта, перенявший мягкие повадки и плавные движения от одного старого знакомого и, к тому же, родственника. В течение вечера Лассэль имел неплохую возможность понаблюдать за кузеном и мог точно сказать: Дэви был красив и самоуверен, единственное, чего ему не хватало, чтобы дойти до уровня того, кого он по-прежнему именовал Махаоном, – так это природного лассэлевского обаяния, которым он выделялся среди сородичей. Сид даже пожалел юношу, так искренне пытавшегося подражать ему. Возможно, произойди все это чуть раньше – он бы нашел чем утешить юного сида.
Переспал бы с ним, что ли.
Но теперь уже было поздно. Увы, Фариза-аль-Фейсала или Айна – кузен тоже не напоминал. Именно поэтому с утра Лассэль предпринял рейд в двуколке по Лиону – жаль, ни одно из предложений не пришлось ему по вкусу. Кажется, Мармонтель – с самого начала действительно был лучшим вариантом. Видимо, остается все же – только менять страну, даже жаль, что Айну здесь так нравится, придется его как-нибудь уговорить...
Впрочем, ожидаемой атаки не последовало. Они действительно пили заваренный по-восточному крепкий чай с травами и ликером, и под шипение плавящихся свечей, пахнущих розами и ладанником, вели непринужденный разговор о Тирнанн-Огг: Дэви говорил, а Лассэль рассеянно, чуть изогнув брови, рассматривал пляшущие на хрустале отблески огня. Его кузен, сцепив под подбородком тонкие нервные пальцы, вспоминал то, как он в детстве жил совсем рядом с Лассэлем и нетерпеливо высовывался из круглого окна атрия каждый раз, когда сид проходил мимо по узкой, окруженной высокими белыми стенами домов улице.
-Ты никогда не шел один, - кузен курил длинные, тонкие сигары, задумчиво сжимая их между самыми кончиками пальцев. Совсем как это делал Лассэль, и у сида уже начинала голова идти кругом от этого сходства. А как бы чувствовали себя вы, встретив свою чуть более ухудшенную копию? - Тебя всегда окружали поклонницы и поклонники. Даже было немного страшно – так просто и не подойдешь. Знаешь, что со мной иногда встречались только потому, что я – твой брат…
От вина внутри у Лассэля разливалось блаженно тепло, голос Дэви со знакомыми бархатными интонациями обволакивал сознание приятным облаком, выискивая среди воспоминаний самые невероятные и льстящие подробности, нога кузена уже довольно давно притрагивалась под столом к ступне Лассэля, шипели и плавились свечи в хрустальных канделябрах, в гостиной пахло цветами, а кузина Тирна с загадочной, блудливой улыбкой на больших ярких губах внимательно наблюдала, как игриво пробегают по хрустальным бокалами золотистые отблески.
Пошатываясь, Лассэль поднялся на свой этаж уже за полночь, тепло попрощавшись с Дэви, на лице которого в этот момент появилась такая же загадочная и блудливая улыбка, как у сестры. Ничуть не похожая на улыбку Лассэля – будто бы кузен, наконец, позволил себе роскошь показать свое истинное лицо. Когда сид вошел в свои апартаменты, он обнаружил, что Айн заснул там же, где сидел, крепко прижав к себе кошку. Странно, Лассэль всегда считал кошек довольно независимыми сущствами, которые такого – никому не позволят… Халат ария распахнулся, темные, чистые и блестящие волосы разметались по гобеленовой обшивке дивана, и сейчас он казался почти беззащитным. Кошка тоже спала, ее тело лоснилось в лунном свете. Лассэль не стал никого будить, он только осторожно опустился на колени рядом с диваном и принялся пристально, сквозь хмельную дымку разглядывать человека, ради которого был готов рискнуть хорошей репутацией, отношениями с родственниками, рискнуть всем, что для него было важным в жизни…
А впрочем, чем он, собственно, рисковал? Деньги для Лассэля никогда не были проблемой, сид только смутно подозревал, что они зарабатываются тяжелым трудом. Рабы на плантациях каким-то странным образом никак не связывались в его голове с проблемой добычи пропитания И даже те счастливые, веселые, полные гулянок и веселых песен дни в Тирнанн-Огг, когда его называли Махаоном, почему-то ничуть не прельщали сида.

URL
2008-09-20 в 00:27 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Да и было бы чем прельщаться. Давиэль – дурак или мазохист, если думает, что красота, обаяние и излишек самоуверенности – это нечто, чему стоит радоваться. Как бы не так. Лассэль невесело усмехнулся: да, его любили вслух – и втайне жутко завидовали, норовя подстроить какую-нибудь пакость из тех, на которые так падки его сородичи. Да, перед ним открывались двери, для него нашлась бы самая выгодная должность, например – секретаря трибуна или казначея, стоило только пару раз улыбнуться в нужную сторону, но Лассэль не делал этого, так как знал - ему пришлось бы заплатить, честно отработав свое высокое назначение. Им восхищались как породистым экземпляром – и восхищенно лапали в каждом удобном углу. Не все, в конце концов, сиды пеклись о чести рода и своей собственной чести, и если не могли сделать чего-то тайно – предпочитали не делать вообще. Но желающих все равно находилось достаточно.
Еще будучи длинноногим поджарым подростком, Лассэль довольно быстро разобрался, что не уступить какому-нибудь воспылавшему похотью взрослому сиду – себе дороже. Проблем потом не оберешься: дорогие подарки, левые интриги, постоянные домогательства, шантаж, ненависть отвергнутого, месть... Бардак, в общем. И он уступал, чередуя в своих связях удовольствие и пользу с каким-то горько-сладким оттенком безнадежности. За это его и прозвали Махаоном – в честь большой и красивой бабочки, менявшей цветки не реже, чем Лассэль – любовников и любовниц, и с такой же редкостной бессмысленностью. И какое-то время ему вполне нравилось быть одной из самых ярких бабочек среди всех остальных…
Так почему же он уехал – тогда, однажды ночью, будто бы бежал прочь, не жалея ног… от чего?
-Лассэль? – сонный голос Айна прервал стройную цепочку рассуждений. – Это ты? Как все прошло?
-Ты ждешь еще кого-то? - удивленно глянул на него эльф. – Мы поужинали. Тирна восхищается хрусталем. Дэви, похоже, восхищается моей внешностью. Мне как-то не по себе из-за того, что он это делает…
-Я заказал ужин в «Мефистофеле». Медовые коржики с изюмом мне понравились, но - вы действительно едите сыр с плесенью или они так пошутили? – риторически спросил шейх и потер дремотные уголки глаз обеими ладонями. Глядя на сильные ловкие пальцы, Лассэль неожиданно улыбнулся – надо же, они занимаются любовью так много и часто, как будто – счастливые молодожены. И за все это время – ничуть не устали друг от друга…
Или это только так кажется? Словно волна пробежала по лицу эльфа. Айн, похоже, просто не услышал его слов. А ведь сид не врал – Дэви действительно казался опасным. Что будет, если он расскажет в Валатерре о том, что увидел в Лионе на полу в особняке Мармонтель? И хорошо еще, что у кого-то в этот день было особенное настроение, и никто не в курсе, как все обстоит на самом деле. Сид, лежащий под человеком и ничуть от этого не страдающий. Человек, который имеет сида. Найдется множество тех, кто с удовольствием обсудит это, особенно из числа те, кого когда-то Махаон привлек к себе своей яркостью, а потом – безжалостно поменял на другого.
Трудно сказать, как это отзовется на всем роде Минори-Хаунга, на его матери и братьях, на всех родственниках. Скорее всего, они станут поводом для насмешек на долгое время. Да и сама тетушка найдет способ раздуть из этого маленький, но неприятный внутрисемейный скандальчик: «Послушай, Мириэль, послушай о своем маленьком мальчике – представляешь, он завел себе за городом раба-мужчину и занимается с ним непотребством прямо на глазах остальных, совсем стыд потерял, плохо же ты, голубушка, его воспитывала»…
И потом, Дэви настолько открыто и явно подражает своему кузену во всем, что становится – просто похожим на маньяка. Лассэль не чувствовал, что готов иметь дело с сумасшедшим. Он ощутил, как осторожные руки потомка шейхов начинают касаться его спины с явно выраженными намерениями, и тяжко вздохнул. Ох, как замечательно, что ни кузен, ни кузина не знают об истинном положении тел… дел в их с Айном маленькой семье!
Но узнают – это точно. Дэви и узнает. Психи – народ любознательный. Но не избавляться же от всех своих любимых привычек только потому, что какому-то сиду приспичило поселиться рядом? Надо что-то придумать. Вместе – они смогут справиться с ситуацией. Лассэль дернул плечом:
-Милый, послушай, нам и вправду лучше бы переехать…
-Я не могу уехать, у меня работа. Я вроде уже говорил? – равнодушно сказал Айн, поглаживая языком беззащитную кожу в районе ключицы. И разговор был замят, мозги – благополучно и как обычно отключены, а утром Лассэль проснулся словно от ощущения холода. Обида была похожей на прочно засевший в районе груди кусок льда. Выпив хереса и с трудом подключив мозги обратно, сид вспомнил: Айн вчера так и не выслушал его жалобы.
Просто – пропустил мимо ушей. Сид обиженно нахмурился – а ведь это уже не в первый раз. Тот палец, которым он зацепился за ковер прежде, чем заняться любовью, – Айн даже не поинтересовался, где именно ему больно. А больно, между прочим, действительно было. И наплевательское отношение, когда он уходил вниз – как если Айна это – ничуть не касалось.
И те страшные три года, когда потомок арийских шейхов - просто его не замечал. Годы бессонницы и тщательно скрываемых слез. Айну было плевать, так с чего бы все вдруг взяло и изменилось? Теперь, стало быть, заметил? Как раз когда ему надоело прохлаждаться в гареме Зааля и он захотел посмотреть на мир – с его, Лассэля, помощью? Потому что больше обратиться – было не к кому?... Устроившись между атласных покрывал и закурив первую сигару, Лассэль еще больше погрустнел при мысли о том, что, должно быть, он неправильный сид – те, кто ему нравился, были исключительно настоящими мужчинами, с их нечуткостью к тому, что происходит с партнером. А вот те, кто носил его на руках и всячески баловал, - как-то оставались за полем распространения его душевных терзаний и сердечных мук. Отлично, тогда придется справляться самому, а Айн – пусть делает все, что ему угодно, раз уж в нем, наконец, проявилась эта жесткая брутальная бесчувственность. Этого следовало ожидать, в конце концов, именно от нее сид млел все эти годы. Как известно, волки не умеют лаять, верно? Тогда – придется справляться с Давиэлем самому. Лассэль допил херес, ощутив горечь на дне бокала, плеснул себе еще, позвонил в колокольчик и объявил портье, что желает послать курьера с запиской к личному парикмахеру.
Парикмахер пришел вовремя, а ближе к полудню появился Дэви. Это было неизбежно, но на сей раз юный отпрыск известного в Валатерре рода Минори-Хаунга хотя бы постучал. Сид открыл ему дверь – и распахнув ошарашенные глаза, Дэви минут пять молча рассматривал преобразившегося эльфа: крупные каштановые локоны были выпрямлены при помощи чугунных раскаленных, и аккуратно собраны позади в тугой хвост. Новая прическа ничуть не портила идеальной гармонии черт лица, но в глазах младшего сородича все равно промелькнуло легкое сожаление – мол, зачем было портить такую красоту.
Сид только успел начать радоваться, когда по губам юного сида скользнула полная сладострастной похоти и загадки улыбка. И тут же исчезла, словно стертая приливом мягкой самоуверенности.
-Что ты сделал со своими волосами? Думаешь, перестанешь мне нравиться? Боги, Махаон, я хотел тебя, еще когда был на две головы ниже!
Лассэль мрачно посмотрел на сородича, скептически нахмурив ухоженные брови. Подобная откровенность не могла не восхитить – ну вот, он и дождался, когда Дэви пошел ва-банк. На какую-то секунду Лассэль призадумался, ожесточенно хмурясь - а вдруг мальчик действительно влюблен? Вдруг это – такая же страсть, как та, которая не давала ему заснуть последние три года? Благо эльфы - не умирают от бессонницы...
Хорошо, если так. Потому что если нет – вряд ли Дэви собирается щадить чью-нибудь гордость. С холодным блеском в синих глазах сид парировал:
-Мы должны отличаться друг от друга. Не хватало еще переспать с самим собой. Ведь именно такую сделку ты хочешь предложить, малыш? – подчеркнул он последнее слово.
Дэви непонимающе заморгал, потом вдруг посерьезнел:
-Сделку? Нет, я не хочу, чтобы это была сделка, - он медленно покачал головой и вновь улыбнулся – тонко, даже вызывающе. – Тебе понравится, я приложу все усилия. Поверь, я буду очень послушным, не хуже этого твоего тело-хранителя. Можешь, даже меня выпороть… Нет, в самом деле – в чем проблема-то? Я не понимаю, Махаон. Тогда, в Валатерре тебе понравилось так, что ты потерял сознание, помнишь?

URL
2008-09-20 в 00:28 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Лассэль вздрогнул – как будто его окатило потоком свежего воздуха. Это, наконец, пришло: воспоминания, давние, почти исчезнувшие, в конце концов, с тех пор - песчинками сквозь изящные пальцы - утекло много времени. Достаточно, чтобы забыть ужасное открытые, сделанное им однажды летним вечером в Валатерре, городе вечной юности, где бессмертные пьют амброзию и проводят дни в бесконечном веселье, потому что надо же чем-то заняться, чтобы поверить в то, что ты еще существуешь.
Вот только он однажды – взял и не поверил. Потому что был – строптивым существом, слишком уверенным в том, что он может если не все, то многое. И посему - не считающий нужным придерживаться общих правил.
Что бы вы почувствовали, если б однажды, ни о чем не подозревая, по дороге домой, вдруг взяли – и встретили самого себя? Где-нибудь в пустынном местечке, например, на узкой, ограниченной двумя белыми стенами из живого камня, улочке в тени висячих садов, где невозможно разминуться? Возвращаясь с очередных сатурналий и уже не помня, от какого именно любовника только что сбежал, будучи сильно пьян – но недостаточно, чтобы поверить в то, что сошел с ума?
Что бы вы сказали, увидев своего двойника, идущего навстречу? Улыбающегося вашей обворожительной мягкой улыбкой, за которой вы привыкли прятать раздражение. Разметывающего под потоками теплого летнего ветра ваши красивые кудри, которые так любят наматывать на руку ваши любовники во время непринужденного, ни к чему не обязывающего секса. Небрежно крутящего кончиками ваших тонких длинных пальцев ваш любимый цветок – лиловую, приторно пахнущую орхидею, чей запах напоминал вам то, как пахнет падаль, а именно этот аромат, скрывая от всех, вы с детства предпочитали самым изысканным духам. Притронувшись к прохладной руке и убедившись в ее реальности, вы бы, наверное, решили, что встретились с самой Судьбой, наличие которой не отрицает ни один из бессмертных.
Что бы вы ощутили, если бы вам пришлось поцеловать самого себя - холодного, высокомерного, красивого гордой, ледяной красотой, недоступного в своем величии? Если бы ваши губы сами потянулись к вам, пока вы стояли в немом шоке и пытались что-нибудь сделать с наплывающей на весь мир хмельной поволокой?
А потом – заглянули бы себе в глаза, и под тонким слоем зеленой мути увидели - только надменную, усталую пустоту, которая заменила собой живое, обладающее характером и волей существо. Уже давно - сломленное обстоятельствами, что бы оно там себе не воображало.
Ну, и что бы вы тогда стали делать?
Все правильно. Бежать. Едва очнувшись только-только протрезвев, еще чувствуя на губах сладкий и неприятный вкус, ненавидя запах орхидей, сломя голову и ни с кем не прощаясь. Плюнув на все, искать себя и срочно наполнять пустоту, обнаруженную внутри, чем-нибудь, что придало бы веры в то, что жить дальше – необходимо.
Собственно, так он и поступил. А потом была жаркая ночь на Тортуге, и карты, мягко ложащиеся на стол, и темно-карие глаза с какими-то подозрительными золотистыми искорками, словно у пантеры, кажется, даже светящиеся в темноте, впрочем, он тогда выпил слишком много, чтобы что-нибудь соображать.
Его свобода – такую ставку ему предложили сделать. Лассэль до сих пор не был уверен, кто тогда проиграл – он или высокий, широкоплечий мужчина в восточном костюме и в узких, причудливо изогнутых туфлях. Вообще, вся атмосфера этой ночи была слишком сложной, чтобы поддаваться обычной формальной причинно-следственной логике. Он только помнил, как его поманили властным взмахом руки, и он послушно поднялся из-за стола. Кажется, его здорово пошатывало, потому что мир вокруг качался и плыл странными красками. Тяжело, нетрезво ступая вслед за бесшумно поднимающимся по сходням корабля мужчиной со странным именем Фариз, сид почему-то был абсолютно уверен, что ни одного дня не пробудет рабом. Разве что только в постели, и то – по добровольному согласию. Он слушал шум волн, глядел на удаляющиеся портовые огни, косился на то, как мужчина отдает приказания матросам, и больше не ощущал внутри себя пустоты.
Потому что ей не место там, где зарождается и греет сердце что-то очень хорошее, трепещущее, жаркое и грозящее самыми непредсказуемыми последствиями.
-Ты возбудился, Махаон, - с удовольствием констатировал вкрадчивый голос где-то рядом. Лассэль оторвался от сладких воспоминаний прошлого – как раз, чтобы совершить попытку скинуть холеные, нежные ладони Давиэля со своих плеч. Но воспоминания и правда разогрели его – руки сами собой притянули молодого сида за талию. Лассэль задумчиво заглянул в глаза кузена – так, как делал это когда-то на пустынной улочке.
Тогда, в Тирнанн-Огг он ошибся со встреченным на улице существом, приняв его за себя самого.
Но это не была – его главная ошибка.
В глазах неожиданно взрослого Давиэля, одетого в лионском стиле и причесанного, как это делал он сам, Лассэль увидел пустоту, но это было – то, что хотел увидеть, отражение его собственных мыслей. Уже тогда он был готов к побегу – во время порхания с цветка на цветок великолепному Махаону все время чего-то не хватало. Он устал от этого щемящей тоски по осмысленности своего праздного существования. Ему хотелось убежать – далеко-далеко, от всех этих призраков на своем пути.
Требовался только один маленький пинок.
Но теперь Лассэль смотрел в лицо кузена и понимал: в этих глазах под тонким, ненадежным слоем болотной тины плавала – о нет, отнюдь не пустота. Там плавало и ворочалось что-то очень загадочное, возможно, даже опасное. Это и впрямь возбуждало – Лассэль не мог понять, во что и зачем играет с ним Давиэль, но он явственно ощущал, что проигрывает, и это почему-то доставляло болезненное удовольствие.
Позже он и сам бы не смог сказать, как все получилось. Должно быть, этот день – был еще страннее вчерашнего. Все вокруг было спутанным, ненастоящим, как бывает на грани сна и яви. Казалось, призраки вышли из могил памяти, чтобы отомстить. Они лежали на ковре, сцепленные в жестком, похожем на борьбу объятии. Взбудораженный воспоминаниями, снова ощутивший себя Махаоном, Лассэль спрятал лицо с нехорошим изгибом губ под выпущенными на свободу из косы прядями, облизывая юное и упругое тело, на какое-то время всецело принадлежа этому жадному, выигравшему свою первую серьезную битву существу. Слыша позвякивание тяжелых браслетов и вкрадчивый, уже со сбитым дыханием голос:
-Ты был таким недостижимым. Ты мог все, и тебе все сходило с рук. Я наблюдал за тобой довольно долго, ты не представляешь – насколько долго. Я тебя коллекционировал – как ты двигаешься, как говоришь, изучил наизусть, но не мог понять, как это у тебя получается – ни от кого не зависеть… - он замолчал, потому что Лассэль… Нет, Махаон чувствительно укусил его за нежный как у девушки, сосок, и холодно усмехнулся, поднимая надменные сине-зеленые глаза:
-Ты так сильно меня хотел?
-Нет, - после паузы ответил юный ловец бабочек, смело глядя в лицо старшему сиду. Его глаза были сухими, веселыми и злыми. Совсем не лаассэлевскими. - Я так сильно хотел быть тобой. Это было сумасшествие – ты был так хорош, а я был – никем… Пока еще никем. Так удачно, что я встретил тебя здесь, в Лионе. Только не могу понять: почему ты уехал тогда из Валатерры? Тебя там все любили, ты бы далеко пошел…
-Потому что мне было нужно – что-то большее, чем просто быть собой, - ответил откровенностью на откровенность сид, устраиваясь между бедер кузена. Когда он начал – быстро, безжалостно, Дэви, наконец, замолчал, изогнувшись и вцепившись дрожащими от напряжения пальцами в толстый ворс баскийского ковра.
И больше они не сказали друг другу ни одного слова, которое могло иметь хоть какое-нибудь значение.


Я шагал по темному, кое-где расплывчато освещенному лунными бликами коридору галереи, мрачно вглядываясь в скользящие по углам тени и прислушиваясь к тому, как гулко отдаются эхом между выходящих в сад аркад и неясных проемов мои собственные шаги. Луна освещала галерею странным, неверным светом из узких окон под самым сводчатым потолком, а глаза невольно притягивали тени, лежащие на каменных стенах и полу, которые скользили вокруг такими непостижимыми путями, будто бы были совершенно независимыми, отдельными от предметов существами.

URL
2008-09-20 в 00:28 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Эта часть дворца короля Филиппа была мне совсем незнакома, а рядом не было Филидора, чтобы объяснить, куда идти. Должно быть, поэтому какое-то чутье хищника предостерегало меня от излишне темных углов и поворотов. А также - от поблескивающих в разбавленном Луной полумраке пустых доспехов, расставленных по стенам – видимо, охранять такие же старинные гобелены. Днем и те, и другие казались бы жалкими пародиями на собственную молодость – разъеденные ржавчиной железяки и старые, пропитанные пылью тряпки. Но сейчас, в этом зловещем полумраке, они будто вновь обретали силу. Что касается зеркал, то их темные омуты пугали меня еще больше – и догадались же Амалия с Филидором назначить свидание в таком странном месте, как Зеркальная галерея!
Хотя, вполне вероятно, речь идет все-таки не о свидании втайне от безнадежно влюбленного короля и его своенравного (того и гляди укусит, потом от бешенства лечиться будешь) кузена. Может быть, все это – на самом деле, банальный шпионаж. Можно быть идеальным правителем, под дланью которого страна процветает и сражает иноземцев пышностью, но всегда найдется кто-то, кто с удовольствием обменяет родину на весомое количество золотых монет. Наваррский посол и впрямь напоминает перекормленного индюка, должно быть, золотых монет у него много… А я, стало быть, выступаю соучастником – и заметьте, абсолютно бесплатно. Так сказать, из чисто моральных соображений: не могу же я не выполнить последнюю просьбу умершего на моих глазах человека!
Впрочем, мне-то к чему переживать? Это не моя страна. И честно говоря, мне все равно, сколько нервов попортит Наваррская Марка малышу Филиппу. И потом, есть же месье Севинье – он не даст короля в обиду, в этом я был более чем уверен. Что касается меня, я – всего лишь хочу увидеть Цини живым, а здесь и сейчас – помилуй Эль, о каких шпионах вы говорите, я же просто прогуливаюсь на сон грядущий…
И все равно – это место мне не нравилось. Слишком много теней, слишком мало уверенности в том, что какой-нибудь призрак из тех, что водятся здесь, на Западе, не появится по твою душу за ближайшим поворотом. Если бы я искал приключений – сдается мне, этой ночью я бы их нашел. К счастью, мне всего лишь нужно было добраться до настенных часов, и вскоре, пробираясь прямо по галерее так упрямо и воровато, как будто я и был тот самый наваррский шпион, ради поимки которого Севинье согнал к месту праздника целую небольшую армию (она очень пригодилась во время несчастного случая с люстрой и дальнейшего пожара), я обнаружил их прямо перед собой – на единственной стене без зеркал, чуть не налетев на нее лбом.
Часы были большие и украшенные позолотой. Возле них я остановился полюбоваться – слишком уж загадочным мне показался способ, каким западные люди улавливали время и заставляли его работать на них. Подняв голову и откинув назад надоевшие черные пряди (на сей раз, я решил обойтись без чалмы), я с большим интересом оглядел чудо лионской техники. Странные, вечно спешащие люди. Они брали пойманное время и прятали его в большую квадратную коробку из красного дерева, и оно работало на них, послушно и глухо отщелкивая минуты перемещением двух железных, даже без позолоты стрелок. Это было так нелепо и бессмысленно, что даже казалось красивым.
Массивные стрелки показывали без пяти полночь. Это означало, что мне нужно поспешить, женский локон лежал у меня за пазухой, грея ее так, будто бы был живым. И каждый раз как я вспоминал о нем – я вспоминал Филидора, панический страх смерти в его зрачках и последнюю просьбу. Которую я был обязан выполнить вне зависимости от того, что за этим скрывалось и кому на самом деле была верна неизвестная мне Амалия…
Внезапное покашливание заставило меня вздрогнуть и стремительно обернуться. Как ни странно, я никого не увидел. Звуки и образы под сводами галереи пропадали бесследно – все, кроме особенно сильного этой ночью ветра, и я бы, честно говоря, ничуть не удивился, услышь вдруг в его заунывных вздохах с присвистом, как у смертельного больного, какой-нибудь особенный звук. К примеру, дикий пронзительный смех. Потому что когда еще слышать такие ужасные вещи, как не в ночь после нелепой смерти двадцати или чуть больше человек, в честь чего весь Блуа был погружен в глубокий траур и совершенно обезлюдел: придворные разъехались по своим замкам и поместьям, и мне никто не мешал тихонько отлежаться в своих роскошных комнатах, а ближе к ночи – встать, надеть самые не шуршащие одежды и отправиться на прогулку в одну из галерей.
Но ладно бы – смех. Но к чему бы призракам надсадно кашлять, да так, что невольно усомнишься, столь ли уж они бестелесны, если курят сигары до такого вот скрипучего покашливания? Будто у владельца глотки давно уже насквозь прогнили легкие.
Незнакомая лионская тьма заставила меня напрячься в нехорошем предчувствии. Я беспокойно пробежал глазами по галерее – все те же тени, те же зеркала, в одном из которых я и нашел разгадку вновь раздавшегося кашля. Перевел взгляд вниз – передо мной стоял карлик-горбун, которого я видел возле ног короля Филиппа во время праздника. В аккурат перед тем, как в Салоне рухнула люстра и погребла под собой множество людей. Не то, чтобы я был испуган - просто и ночь, и Луна, и это странное место – казались мне куда более зловещими, чем являлись на самом деле. И только карлик – вроде бы был настоящий. По крайней мере, на нем был все тот же камзол изумрудного цвета, а вот колпака с бубенчиками не было, иначе я определил бы его приближение по их перезвону. В полнейшей темноте, особенно густо скопившейся у подножия часов, с высоты своего роста я не мог различить отдельных черт лица, но длинный острый нос, торчащий из-под черных спутанных волос, черные глаза, круглые, как у птицы, и густые сеточки морщин под глазами выдавали в нем человека уже взрослого и, пожалуй, многоопытного. На камзоле не было колокольчиков – должно быть, он снял их, чтобы было удобнее подкрадываться к людям по ночам.
Этого еще недоставало.
-Ты существуешь? – шепотом спросил я горбуна, глядя сверху вниз. Если быть точнее, сильно сверху – сильно вниз. Губы карлика изогнула усмешка, выражение черных глаз не изменилось, как не меняется оно у птиц:
-Наверное, да. Мне кажется, это так, Благословенный Пророком. Но я не уверен до конца.

URL
2008-09-20 в 00:29 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я вздрогнул еще раз – мне послышалось, или он назвал один из моих официальных титулов? Странно, вроде бы я никому не говорил о своем высоком происхождении от династии, обладающей бесценным даром – божественной кровью и способностью разговаривать с Богом. Нет, я везде представлялся Джафаром-Эль-Харра. В любом случае, слова горбуна прозвучали так глухо, что мне показалось, будто это – только отзвук в глухом нашептывании ветра, заблудившегося между аркад. Нахмурившись, я бросил взгляд на галерею – Амалия назначила самое подходящее место для ночного свидания - вряд ли оно пользовалось большой популярностью среди любвеобильных придворных парочек. И я сильно сомневался, чтобы кому-нибудь приглянулся в качестве любовника мерзкий карлик, непонятный горбун с дурацким головным убором!...
-Предпочитаете прогуливаться по ночам? – тем временем спросил меня карлик, словно услышав мои мысли. Низким и хрипловатым голосом. Я вовремя вспомнил о том, что лучшая защита - нападение, поэтому насмешливо растянул губы в улыбке:
-А ты, стало быть, нет? Филипп знает, что ты - любитель побродить по дворцу глухой ночью? – мне было здорово не по себе в этой украшенной пятнами лунных лучей галерее, где кроме нас двоих, похоже, были только заунывный ветер и часы из красного дерева. Однако, карлик не спешил поддаваться на провокацию.
-Я здесь живу, - оповестил он меня и равнодушно добавил: - А больше тут никого нет. Все решили, что это место – слишком мрачное, чтобы здесь находиться. Говорят, что архитектор, который строил это крыло, пребывал в состоянии черной меланхолии. Зеркальная галерея спроектирована так, что гаснут все звуки, кроме ветра, а из-за расположения зеркал здесь никогда не бывает светло. Если вы побываете в ней днем – не найдете больших отличий.
-И что ты здесь в таком случае делаешь? – я оглянулся, зябко поежившись.
-Я здесь ничего не делаю, - отвечал мне карлик. – Это же вы считаете, что человеку лучше ничего не делать, чтобы не причинить вреда своим действием? Когда галерея была закончена, и все хором признали ее слишком мрачной, оскорбленный архитектор удалился в свое поместье, а мой дух как раз почувствовал настоятельную потребность скрыться в келье. Его величество был так добр, что выделил мне здесь апартаменты, с тех пор я лелею свою собственную черную меланхолию в этом месте.
Он дурашливо поклонился. А я высокомерно хмыкнул:
-Бездействие ради не причинения большего зла? Глупые байки дервишей, к нам они не имеют никакого отношения. Раз так, то я не собираюсь тебе мешать. Иди куда шел… и я, пожалуй, займусь тем же.
-Одну секунду, Неугасимое Солнце, - еще один титул. Откуда он может знать? Я досадливо прищурился, а горбун продолжил:
-Я тоже не хочу отрывать вас от важных дел, почтеннейший. Учитывая час и место, где мы встретились – дела, должно быть, и впрямь важные. Я только хочу спросить…
Он замолчал. Молчание затягивалось, и я нервно передернул плечами:
-Ну так спрашивай. Я разрешаю.
-Почему вы сделали шаг вперед? – глаза у карлика были темные, неестественно большие, почти на пол-лица, чуть навыкате. Глаза птицы. Лоб – умный, высокий. Сколько же ему все-таки лет? И почему меня это так волнует?
-О чем ты? – не понял я. Это было странно – мне все больше не нравились тени. Как будто, когда я отворачивался, они начинали перемещаться и менять расположение, образуя все более сложные узоры. Как шахматы, которые играют сами с собой.
Странный карлик. Странная галерея. И даже часы странные – на них по-прежнему было без пяти минут полночь.
-Они уже давно не ходят, - уверенно и даже радостно сообщил карлик. – Сломались еще, наверное, при Карле Кровавом. Впрочем, они не так давно изобретены. Все равно, мне они всегда нравились, и я попросил перенести их сюда. На полировке красного дерева так славно смотрятся лунные блики… Почему тогда, в зале, вы сделали шаг вперед? Буквально за пару секунд до несчастья. Я видел. Ваша голова должна была оказаться прямиком под люстрой. Но ее там не оказалось. Вы не находите это немного… гм, нечестным?
Я задумчиво уставился на голый каменный пол. Да, я уже размышлял об этом, лежа в своем временном жилище в северном корпусе дворца, пока рабы растирали мне ноги и массировали уставшие виски. Моя голова вполне могла оказаться там. И я действительно шагнул вперед, что позволило мне не умереть и сейчас разговаривать в самом странном из виденных мною в Лионе мест с одним из самых странных в том же городе существ.
Почему я все еще жив? Ну, думаю, как сказал бы Саншу, мне – просто дьявольски повезло! И я не собираюсь обсуждать свое везение с первым встречным уродцем. Хватит с меня ночных кошмаров.
-Послушай, шут или как тебя там, какого шайтана…
-Не сердитесь, я вовсе не хотел вас обидеть, - развел руками карлик, состроив опечаленную гримасу. Его неподвижный взор производило какое-то странное, почти зловещее впечатление, и я ни на секунду не поверил в искренность его печали. Скорее уж, в жадное любопытство.
-Мне просто очень любопытно, - признался горбун. Ну вот – он что, и впрямь мысли читает? – Всегда интересно поговорить с человеком, который чудом избежал гибели. Знаете, я уже встречал таких. Один из них отказался сесть в запряженную восьмеркой карету, потому что вдруг почувствовал желудочное недомогание. А потом лошади понесли и перевернули карету, все кто был внутри – погибли. У меня есть небольшая теория по этому поводу.
Неожиданно я почувствовал усталость.
Галерея вдруг перестала казаться мне жутковатой – лунные лучи побледнели и замедлили свой бег, снаружи перестал дуть ветер, нагоняющий на Луну встрепанные тучи. Сломанные механические часы – символ того, что все подвергается разрушению и тлену – теперь всего лишь грустно ютились в уголке, а карлик - показался обычным уродцем, должно быть, с не слишком счастливой жизнью.
По крайней мере, выражался он вполне разумно. Как человек, которому исполнилось немало лет. Не представляю, как можно согласиться быть шутом короля в таком возрасте – это унизило бы даже самое нечуткое достоинство. Впрочем, ему, наверное, хорошо платят, малыш Филипп не отличается жадностью. Но все равно – это было мерзко, мне нравятся гордые и красивые люди, а не – отвратительные создания, наполовину люди, наполовину - птицы. И еще – опять напоминание о той ужасной трагедии, вызвавшее четкие ассоциации с моими собственными, личными кошмарами. Чувствуя дикую усталость, я решил, что мне нужно где-нибудь спокойно посидеть минут этак пять-десять.
-Выкладывай свою теорию, шут. И побыстрее, пока я не передумал. Мне и так надоело, что вокруг все только и говорят, что о люстрах и смерти. По дворцу объявлена неделя траура, ты хоть об этом знаешь?
-Да-да, - почтительно кивнул горбун, заторопившись. – Позвольте, я проведу вас в свою комнату? Я хочу попросить вас об одном одолжении. Понимаете, до того, как стать шутом короля, я много путешествовал с мадьярами, на самом деле такие, как я, всегда нужны там, куда приходят зеваки. Одна старая мадьярка с ужасным голосом научила меня гадать. Я хотел бы раскинуть карты и посмотреть – для чего судьба уберегла вас? И надолго ли? Итак, теперь, когда вы знаете, зачем я зову вас, вы окажете честь посетить мое скромное жилище, Любимец Богов?

URL
2008-09-20 в 00:29 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Я погляжу, в Аль-Мамляке ты точно побывал, - буркнул я, досадуя на собственную лень. Давно надо было запретить мадьярам въезд на территорию благословенной Элем земли. Тогда теперь я не был бы вынужден опасаться, что кто-то еще раскроет мою тайну. Должно быть, он видел меня во время одного из парадных выездов, а может, я ошибаюсь и все это – только мои домыслы. Одно ясно, как Божий день, - этот ненормальный карлик ухитрился, в свою очередь, меня заинтересовать. Кажется, я начинал понимать, почему Филипп держит его при себе, не удивлюсь, если он даже внимательно слушает, что несет ему эта ходячая пародия на людей.
Комната, в которой обитал горбун, тоже показалась мне очень таинственной, даже загадочнее, чем все это крыло. Здесь тоже были высокие зеркала, позолота на их рамах облупилась. Я отражался там в полный рост, но не мог и представить, для чего бы они могли пригодиться карлику. Потолок покрывали странные, неясные в полумраке (комнату освещал только огонь в камине) фрески. Между зеркал на облупившихся стенах висели картины в темных и потрескавшихся от времени рамах - тоже старых, будто бы их утащили откуда-нибудь, куда выбрасывают негодные вещи. Самым удивительным было то, что на всех картинах изображались кошки и коты. Многие – в человеческой одежде, некоторые – вырисованные с тщательностью до каждого волоска на шкурке, другие – аляповато и небрежно, рукой явно неумелого художника.
-Здесь у меня собрана история знаменитых кошек, - объяснил карлик своим прокуренным голосом, быстро накрывая первой попавшейся тряпкой заваленный объедками в серебряных блюдах стол. – Вот Салоед, повешенный за ноги на совете крыс. Это – Кот в Сапогах, маркиз Де Карабас, а вот – Ученый Кот. Вот Кошка, превращенная в женщину, и Колдуны, превращенные в котов.
-Занимательно, - я наклонил голову, вглядываясь в жаркий сумрак комнаты. Которая напоминала лавку лионского старьевщика, причем такую, где можно найти все, что угодно. Карлику явно нравились контрастные вещи. Груда каких-то подозрительных покрывал, ворох откровенного тряпья в углу комнаты и аккуратно развешенные по стенам предметы гардероба – белые рубашки с кружевами, чулки с дырками, заштопанными явно мужской рукой - довольно неловкими стежками, женские платья из дорогих тканей, красный бархатный корсет и одинокая, длинная, до локтя кисейная перчатка. Бутылки из-под рома, дешевого пойла матросов, чередовались с теми, в которые разливают вино для доставки в столицу известнейшие лионские виноградники. И всякие мелочи, делавшие комнату еще загадочнее, как и ее владельца: батистовый платок с вензелем в форме поющего соловья среди причудливого переплетения букв, серебряный умывальный таз, духовая дудка, рукописи на непонятных языках, серебряная клетка с умершей, похоже, довольно давно и превратившейся в комок высушенных перьев птицей, маленький помятый букетик фиалок, треснутая гитара, пустующий мольберт, мешочки с пряностями, пряжка с двумя переплетенными в смертельном объятии змейками и еще множество самых разнообразных предметов, говоривших только об одном – хозяин комнаты тащит сюда все, что подвернется ему под руку. А вот зачем он раскладывал все это по полочкам – аккуратно, но в одном ему известном порядке, хоть убейте, не представлялось мне объяснимым.
Рядом с разукрашенной цветами ширмой на груде чего-то похожего на шкуры, небрежно брошенные на кушетку, лежала, бесстыдно раскинув ноги, высокая, пожалуй, чересчур полнотелая женщина с ленивым бессмысленным взглядом сытого животного. Она не шевелилась, и, кажется, даже светилась в темноте своим красивым молочным телом. Должно быть, в этом дворце настолько привыкли к извращениям, что не брезговали даже уродцами. Карлик, имени которого я так и не удосужился спросить, быстро подошел и подвинул ширму так, что мне остался виден только угол кушетки, нырнув за нее и оставив меня в одиночестве.
Я отыскал глазами кресло с резными ножками и высокой спинкой, и устало опустился в него. Для этого пришлось сперва скинуть на пол какое-то тряпье, на проверку оказавшееся коротким камзолом сиреневого цвета. Я досадливо потер лоб - голова плыла от духоты и запаха застарелой пыли, словно помещение никогда не проветривали. За ширмой женщина хрипло простужено засмеялась, а горбун, вернувшись со старой бутылкой в руках, откупорил ее крепкими желтоватыми зубами и поставил на подлокотник моего кресла блюдо с обычными сухарями.
-Можно макать сухари в ром, получается довольно вкусно. Этому меня в моих странствиях научили моряки. Видите ли, я - действительно много путешествовал. Итак, Повелитель, я не отниму у вас больше пятнадцати минут, - сказал карлик, подвигая ближе ко мне низкий ломберный столик и опускаясь перед ним на ковер, ловко отпихнув маленькой, сморщенной ногой кучу тряпья. Наклонив голову к плечу и позволив волосам рассыпаться по спинке кресла, я зачарованно наблюдал за тем, как ловко карлик раскидывает по зеленому бархату прямоугольные кусочки плотной бумаги с яркими картинками. Я уже видел такие в руках гвардейцев и знал, что способ, каким попал в мой гарем Лассэль каким-то образом связан с этими странными квадратиками.
-Это какая-то игра? Какое отношение она имеет к предсказаниям?
-Это – не игральные карты. Это колода Таро, повелитель, - сказал карлик, каким-то образом ухитрившись голосом подчеркнуть значение своих слов. - Ими пользуются мадьяры, предсказывая будущее. Здесь семьдесят восемь карт, Старший Аркан и Младший Аркан. Все они разделяются на четыре масти, используемые во всех игральных колодах. Каждая из мастей состоит из четырнадцати карт: десять числовых, от Туза до Десятки, и четыре Фигурных — Короля, Королевы, Рыцаря и Валета. Следует учитывать их по отдельности и общее расположение, вдобавок существуют перевернутые фигуры, хотя иногда их не нужно считать. Все зависит от того, как упадут карты.
-Я уже запутался, - хмуро пожаловался я. – Ничего не понимаю в твоих объяснениях, шут!
-Здесь нужна долгая тренировка, - серьезно кивнул карлик. – Я вроде упоминал, что у меня сложилась небольшая теория относительно судьбы? Понимаете, когда-то я был молод и много думал о смысле жизни. Тоска по смыслу – это право молодости. И чем больше я размышлял, тем меньше мне была понятна суть: каким образом я, уродец, горбун и карлик, мог появиться на свет в мире, полном высоких и красивых людей? Мой ум никому не был нужен. Мои знания не пригождались – я мог найти себя только там, где нужна была уродливая внешность, либо у мадьяр, либо в бродячей труппе цирковых артистов.
Он ловко раскидал карты по зеленой поверхности столика и поднял на меня птичьи глаза.
-Повелитель, вы, должно быть, никогда не ощущали тоски по тому, чтобы быть кем-то другим. Не тем, кто ты самом деле? Мне было непонятно, как можно испытывать страдания, если у тебя все в порядке с внешностью? Люди всегда казались мне идиотами, не способными оценить то, что имеют. А я – никчемным огрызком, которому совершенно незачем присутствовать на этом свете. Это тянулось невыносимо долго – пока мне, наконец, не открылась истина! - глаза карлика разгорелись, впрочем, может быть, это были всего лишь отблески каминного пламени.

URL
2008-09-20 в 00:29 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-И в чем она заключается? Не тяни, шут, – я задумчиво глотнул рома из фужера. Все это несколько завораживало и мешало сосредоточиться - и странная комната, и неясно с какой целью здесь находящиеся вещи, и кошачьи картины, и фрески, и гравюры, и незримое присутствие в этой комнате женщины, и сплав безвкусицы и непонятного уюта, и сидящий передо мной за низким ломберным столиком горбун с похожим на маску лицом, и его непонятные картинки на кусках толстой промасленной бумаги… Шайтан, я и сам не понимал - что делаю в этой комнате с ее мятыми простынями, серебряными блюдами, полными объедков и отчетливым запахом безумия?
Карлик смотрел на меня – и менялся прямо на глазах. Пламя в камине удивленно моргало, будто в него положили степной травы, из которой у нас в Аль-Мамляке делают «бандж». Из-за его неестественно яркого блеска непропорциональное лицо под копной черных сальных волос приобрело вполне зловещий оттенок. Я вдруг подумал, что будь он нормальным человеком – был бы чем-то похож на месье Севинье, таким же скользким и неприятным. Голос горбуна звучал торжественно:
-Как бы человек не хотел избежать своей Судьбы – она найдет всюду. Куда бы человек не шел – он придет туда, куда захочет Судьба, - карлик помолчал, глотнул рома, вытер губы рукавом красного камзола. И снова разомкнул сморщенные губы:
- Однако не стоит судить предвзято. Судьба – не враг, не друг и не строгий правитель. О, она сделает так, что человек сперва будет считать, что свободен. У нас всегда есть возможность выбрать по себе, куда идти, чем заняться, кого и как любить. Но никто не может знать, в какой момент выполнит то, что предначертано, это – маленькая стратегическая хитрость Судьбы, которая знает, что человек по природе упрям – и сделает все, чтобы избежать участи послужить винтиком в общем механизме мира.
-Поясни, - потребовал я, чувствуя легкое головокружение. Точно, степная трава или ее лионский аналог, а может быть – слишком крепкий напиток. К тому же, в комнате стояла жуткая жара, от которой, я чувствовал, уже промокла атласная ткань в районе спины.
-К примеру, быть может, мое предназначение – однажды вечером войти в определенный трактир и выпить там пива? – охотно пояснил карлик. – Или затеять жестокую драку, изобрести вечный двигатель, совершить кровавое убийство, обрезав веревки, которые держат люстру в Праздничном Салоне Блуа в тот момент, когда там стоит множества народа? Вы же не считаете, как все это расфуфыренное стадо баранов, что произошел – несчастный случай? В любом случае, вы сделаете указанное Судьбой, искренне считая, что поступаете так по доброй воле.
Карлик умолк, колдуя над картами и задумчиво шепча себе что-то под нос.
-Это может быть нечто важное, - в итоге пожал плечами он. Он говорил так тихо, что, казалось, разговаривает сам с собой. - Или абсолютно незначительное, человек все равно, сам того не зная, остаетесь винтиком. Только немногие могут знать свое предназначение, этим искусством, например, обладают мадьяры. Они-то уж точно знают, что делают и куда идут, как бы, казалось, хаотично не двигается табор…Вы хорошо рассмотрели часы, господин? Я перетащил их сюда потому, что они напоминают о высоком смысле моей жизни – служить Судьбе. Сейчас они стоят. Как и судьба. Но представьте: однажды я что-то сделаю, и мое действие, как шестеренка, запустит другую деталь, механизм заработает, стрелки начнут двигаться, часы – отбивать полночь. Я же – допью пиво, встречусь с нужным мне человеком и покину трактир, уже вполне свободный от влияния Судьбы, но еще не знающий об этом. Мое предназначение окажется выполненным. А Судьба не любит ничего бесполезного – скорее всего, меня собьет на дороге ближайшая карета…
Карлик замолчал, а я мрачно посмотрел на прорезные рукава сброшенного мною на пол камзола. Мне вдруг резко расхотелось быть милым и до ненормальности остро захотелось возразить. Поэтому я ехидно улыбнулся:
-В этом - твой смысл, шут? Ты забыл об одном – часы в галерее, стоят, и, похоже, уже давно. Возможно, ты уже выполнил свое предназначение, и теперь тебе осталось только умереть?
-Возможно, я выполняю свое предназначение тем, что сейчас разговариваю с вами, Повелитель? – без особого труда парировал карлик. Я почувствовал еще большее раздражение – кажется, они здесь все привыкли вести тонкие споры на грани сарказма.
-Ну, если верить твоим россказням, мы-то этого точно никогда не узнаем, - я зевнул, в конце концов, на дворе стояла глубокая ночь. – И потом, это всего лишь теория. Ваши мудрецы пишут: «Практика - критерий истины», не так ли? И кстати, почему бы тебе просто не спросить у карт, если уж они такие ученые? Что говорит твоя колода, шут?
-Они сегодня – удивительно разговорчивы, - ответил карлик, переворачивая карты вверх фигурами – одну за другой, и внимательно рассматривая их птичьими глазами. – Судя по картам, Судьба уже ищет вас и скоро найдет. Эта карта означает Смерть, Повелитель. К сожалении, не могу проверить еще раз – на картах не гадают дважды. Поэтому Судьба уберегла вас от смерти под люстрой – вы ей еще нужны. Вы умрете, и очень скоро, но сперва – выполните свое предназначение.
-Мы все умрем, шут, - довольно холодно проговорил я, поднимаясь. Голова все еще кружилась, будто бы я перебрал с «Черным вином Бар-Кохбы», довольно забористой штукой. Последнее – проверено на собственном опыте, практика – критерий истины, и не дай Эль, если Тануки разболтает, что я в тот момент нес – одним демоном в этом мире тут же станет меньше.
Все, с меня хватит. Не хочу слышать мрачные предзнаменования как раз в тот момент, когда я вновь почувствовал себя на отдыхе. К тому же – меня ждут…
Я мысленно помянул шайтана. Верно, я и забыл – меня ждет Амалия, я же обязан выполнить последнюю просьбу Филидора! Никакая Судьба не может этого отменить. И вообще, для мрачных прогнозов мне хватает своих дервишей – Джетта большой любитель предсказаний. Кстати, на моем веку они еще ни разу не сбывались.

URL
2008-09-20 в 00:30 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А если и сбывались, то совсем не так, как предполагали дервиши.
-Прибереги свои мадьярские фокусы для кого-нибудь другого. Я не верю ни одному твоему слову.
-Я тоже часто – сам себе не верю, Благословенный Пророком, но только – никому не дано уйти от Судьбы. Я проверил это на собственном опыте, - хрипло сказал карлик, глотнув ром прямо из бутылки, повернул косматую голову к камину и принялся сосредоточенно вглядываться в ярко-оранжевый огонь.
Странными, словно вечно изумленными круглыми глазами умной птицы.
Когда я выбрался из этой удушливой комнаты, темнота в галерее сгустилась еще больше – надвинувшееся на Луну облако прикрыло ее, как лионская женщина лицо - тонкой вуалью. Мне надо было спешить, и я делал это по мере сил, но, проходя мимо часов, вздрогнул и подошел поближе дабы убедиться, что не ошибся.
Я не ошибся – часы работали.
Стрелки шли, отмеряя секунду за секундой. Это было невероятно, карлик все время находился рядом со мной, кто тогда мог завести эту старую развалину? Погодите, горбун говорил, что они были сломаны еще при Карле Кровавом! Если, конечно, не врал… Изумленно покачав головой, я потянулся к стрелкам, чтобы убедиться на ощупь в том, что не брежу, но тут же был отвлечен от такого увлекательного занятия, как разбираться, чем является окружающий мир – глупой галлюцинацией или бредовой, но все же – реальностью?
Вскрик доносился из дальнего угла галереи, ведущей в жилые коридоры, где должны были гостить придворные, но не гостили по причине ветхости этой части дворца и отдаленности от центральных парков Блуа. Может быть, в другой момент я бы не услышал этот далекий звук, но здесь, в полной тишине, где громкими казались даже удары собственного сердца, я разобрал даже, что вскрик был испуганным и явно женским. Пока я мучительно размышлял, что мне делать дальше: пытаться выяснить, что там за история со вскриком, пойти прижать к стенке шута и строго поинтересоваться – кого и за сколько он нанял заставить эту настенную развалюху работать, или же – отставить все как есть и пытаться добежать до условленного места в кратчайшие сроки, чтобы встретиться там с Амалией, судя по часам - прошло еще несколько бесполезных мгновений. Я остро пожалел об отсутствии Джетты – тот бы не стал колебаться с выбором.
Тем временем ветер принес с собой новый звук - отчетливое звяканье металла о металл. Как если бы кто-то дрался на шпагах. Мои ноги сами понесли меня в коридор – и даже не потому, что я действительно жаждал стать героем. Вот еще, я и так со всех сторон неплох, особенно – с некоторых ракурсов. Мне просто было любопытно – кто и по какому поводу вторично нарушил мое пребывание в уединенной галерее, где, по словам карлика и по замыслу Филидора, никто не должен был находиться, особенно в столь поздний час?
Если бы я был карликом и к тому же горбуном со странными идеями в голове, я бы обязательно увидел в этом происки коварной Судьбы.
Каким-то внутренним чутьем я определил, откуда доносился звуки, и с первого же раза открыл нужную дверь. Зацепился широкими шароварами за порог и чуть не упал. Принц Шарль, конечно, глуп, как пробковое дерево, но в этот раз он был прав, эти шаровары – ужасно неудобны, когда нужно куда-то бежать. Подняв глаза, я быстро скользнул взглядом по золотым жирандолям с яркими, отчаянно чадящими свечами, темноморским плоским зеркалам, низким столикам и ширмам – обычная роскошь, призванная создавать у обитателей Блуа праздничное настроение.
А потом уже уставился на распростертое на полу тело.
Принадлежавшее, кстати, только что упомянутому королевскому родственнику. Перед тем, как умереть, принц Шарль схватился одной рукой за грудь в том месте, где из колотой раны вылилось фужеров пять крови. По рубахе принца, столь же богатой, как у Филиппа, расползлись красные пятна образуя удивительно гармонирующий с белым шелком узор. В другой, уже холодеющей руке, Шарль сильными пальцами сжимал эфес красивой и изящной, будто игрушечной, но, судя по лезвию, - вполне боевой шпаги.
Мама дорогая, еще один труп! И опять – аристократ, да еще и королевской крови… У них тут что, идет успешное выполнение плана по срочному сокращению численности придворных кругов?
-Э-э-э… - растерянно изрек король Филипп, опуская свою, еще более нарядную шпагу. По острию которой стекала, собираясь перед тем, как упасть на пол, в крупные капли, свежая кровь. Рубаха короля, тоже – шелковая, тоже с ворохом кружев, была вызывающе-небрежно распахнута и порезана на рукаве – должно быть, туда принц Орлеанский все же успел дотянуться, прежде чем превратиться в труп. Я даже восхитился – не такой уж высокий, еще не вполне оформившийся и тощий, как нищий на базаре, король Филипп, тем не менее, ухитрился одолеть в честном бою высокого и мускулистого, чуть более старшего Шарля!
Молодец, мальчик!
А возле стены, на кровати с пышным балдахином пошевелилась, резко запрокидывая голову и одергивая спущенное на плечи платье из розового газа, подбитого тафтой, худенькая молодая девушка. В ней была странная грация – ломаные движения ничуть не мешали только-только начинающей расцветать сексуальности. Блестящие, как шелк, прямые волосы цвета спелой хурмы падали на белоснежные простыни, спускаясь чуть ниже лопаток. Я сразу узнал ее - по волосам. И даже умилися: да они здесь все еще толком не вышли из детского возраста, а туда же – любовь, ревность, убийства!…
Мы еще помолчали, а потом Амалия, графиня Де Мельсон, милая девушка, на вид – лет семнадцати, разомкнула по-женски красивые губы и низким голосом с грубоватыми гортанными нотками заядлой курильщицы бесстрашно заявила:
-Он что, умер? Правда умер? Пипи, знаете, а вы еще больший идиот, чем порой бываете. А бываете вы – просто порядочным кретином!…
-Эй, нельзя ли помягче? Я все-таки король, - машинально пробурчал Филипп, продолжая разглядывать тело кузена с удрученным видом.
-Одно другому не мешает, - не стала спорить Амалия.
И, надо сказать, в тот момент я был склонен полностью согласиться с ее словами.



Жан проснулся среди ночной тишины от стука своего собственного сердца.
И тут же осознал, что такого – не может быть, его сердце молчит, и уже довольно давно. С той самой ночи – а может, это был день, в Призрачном замке нет окон и невозможно определить, какое время суток на дворе. Его хладнокровно убили там, в замке, и самым страшным было то, что Жану это – даже понравилось.
Нет, не убили. Превратили в другое существо. Не нуждающееся в дыхании, не нуждающееся в пище, но – все еще слабое и беспомощное. Чтобы стать сильным потребуется время. Много времени. И опять будут унижения, будут и побои – сколько раз его били на улицах кварталов Карузель, будут разведенные бедра и отчаянная улыбка с легкой сумасшедшинкой в васильковых глазах. А еще – будет накатывающее лунными ночами настоящее сумасшествие, удел всех неофитов. Наутро он приходил в себя - Крис держал его голову крепко прижатой к своей груди, его длинные ухоженные руки были исцарапаны и искусаны. Стоило бы сказать ему спасибо, но Жан никогда этого не делал, потому что не

URL
2008-09-20 в 00:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
строил особых иллюзий - Крис точно так же стал бы заботиться о подобранном на улице котенке.
Еще какое-то время неофит вглядывался в темноту и жалел, что не может услышать стука собственного сердца. Ему было грустно – вряд ли кто-то знает, как проста и незамысловата жизнь лионской шлюхи. Для Жана было уже удовольствием проснуться в чужой постели – потому что там мягко и уютно, и не приходится делить комнату с двумя-тремя такими же молчаливыми и послушными мальчиками с растрескавшимися от поцелуев на холодном воздухе губками. И ни одна тварь из команды Жабы не подползает под бок с горячим, обжигающим и лихорадочным дыханием. И нет такого ощущения собственной ненужности – ни миру, ни себе, ни кому-либо в этой жизни. Можно было даже, закрыв глаза, на секунду представить что-нибудь очень хорошее – например, что рядом есть кто-то, кому можно доверять.
Жан и на сей раз поступил так же: закрыл на секунду глаза, снова открыл их – и повернулся набок, уставившись прямо на Руди.
Совершенно пьяный орлок раскинулся на кровати небольшого гостиничного номера, куда Жан дотащил его с огромным трудом, а потом без сил рухнул рядом. Медленно, словно прицениваясь, как это делали некоторые его клиенты, неофит обвел взглядом спящее рядом тело.
Надо же – а он не просто хорош, а – по-настоящему красив. Твердый подбородок – выдает мужество. Линия бровей – чистая, безмятежная, это существо явно не знакомо с муками совести. Простые и довольно изящные черты – нечто аристократическое и в то же время очень непосредственное.
Руди улыбался во сне – это была честная и открытая улыбка. Губы Жана тронула нездоровая усмешка: их общий Командор в спящем состоянии был – совсем как большой ребенок, который не утратил веру в лучшее, сколько бы лет ему на само деле не было. И в этом, собственно, заключалась та самая сила, которая, казалось, окружало тело правой руки Стефана Ветки, как некое сияние.
Жан всегда любил сильных людей. Это было бы трудно отрицать.
-Ты сильный, а я слабый, - шепнул неофит, подвигаясь ближе. – Поделись со мной силой. Не пожалеешь.
Орлок не ответил – что было совсем не удивительно, учитывая то, как много вина с кровью могло вместить его большое тело. Жан бережно опустил пальцы на твердую, как медная дощечка, грудь. Провел по стальным мускулам, наслаждаясь тем, какая у Руди упругая и молодая кожа. Замер – шевельнувшись, орлок улыбнулся еще шире.
-Катрин, милая… - выдохнул он, не просыпаясь. Скорчив понимающую гримаску, Жан осторожно наклонился над спящим вампиром, легко прикоснувшись к губам. Вот так – тот самый поцелуй, который так и не состоялся в особняке Кавазини. И неважно, что Руди не ответил, пребывая в состоянии глубокого пьяного сна. Опустив руку вниз, Жан с усмешкой понял, что тело вампира ответило за него. Но это как нужно было напиться, чтобы не проснуться даже сейчас? Он что, так и будет дрыхнуть дальше, что бы Жан с ним не делал? Неофит склонил голову набок, с интересом рассматривая бледное, бесчувственное лицо. Было даже забавно – как если бы у него вдруг появилась какая-то власть, по крайней мере, на тот период, пока Руди спит.
Это возбуждало – и Жан, помедлив, продолжил.
Прижимаясь к теплому телу, ощущая, как горячо и влажно покоится между тощих подростковых бедер большой, восхитительно крепкий экземпляр мужского достоинства, вскоре Жан понял, что уже сам не в силах сдерживаться. Он ввел в себя чужой член быстро и умело, как полагается профессионалу, а затем, отчаянно кусая губы, принялся двигаться. Запрокинув голову, Руди сорвался на тяжелые хрипы, его густые ресницы подрагивали – какие он сейчас, должно быть, видел чудесные сны! Даже немного завидно. Теряя голову от нового ощущения вседозволенности, Жан облизывал нежно-коричневые соски, твердый подбородок и холодные виски, в которых не пульсировала кровь, в порыве сладострастия он потянулся губами к шее Руди, но ему хватило совести остановиться. И в этот же момент он кончил, от неожиданности прокусив губу и услышав, как под ним глухо вскрикнул, сжимая бедра, орлок.
Скатился с утомленно раскинувшегося под ним тела и закрыл глаза, опустошенный и почему-то чрезвычайно довольный. Уснуть у него, впрочем, так и не вышло – в голове звенела знакомая приятная пустота, но сон не шел. Наконец, Жан принял решение: он встал, бросил прощальный взгляд на Руди, продолжавшего спать еще крепче прежнего, и вышел из номера.
Снаружи город, казалось, потихоньку обретал краски. Жан шагал по улице и с удовольствием вспоминал, как только что фактически изнасиловал существо, которое взялось о нем заботиться. Потому что если говорить прямо – это было насилие. Жан только тихонько вздохнул – да, в общем-то, какая разница, во-первых, Руди наверняка завтра и не вспомнит, а во-вторых, он ведь и так шпионил за Руди все последние недели, как ему было приказано. Все время, пока Руди угощал его кровью из фляжки, пока они с орлоком пили вместе дорогие сорта вин в лионских забегаловках, когда правая рука Ветки вел свои дела в кабинете, а он сидел там же, на подоконнике, и играл с укушенной кошкой, которая ластилась к нему совсем как живая…
Шпионил со странным чувством того, что, наконец-то, делает что-то важное. Это вам не под фонарями на набережной стоять, тем более – приказ самого Ветки. Вот, к примеру, вчерашний разговор… Неофит притормозил и нахмурился, вспоминая. Они сидели в очередной полутемной забегаловке, взгляд Жана выхватывал из сигаретной дымки - то серые глаза, то привычно растянутый в улыбке рот, то модный камзол, то – высокие сапоги для верховой езды с огромными серебряными пряжками и шпорами, каких в Лионе не носят вот уже лет пятьдесят, а то и больше. Смесь тяги к моде, которая присуща аристократам (ее воплощением всегда был Кристиан Де Орте), и привычка к удобству, как у военного, причем военного походного типа – а не какого-нибудь отсидевшегося в штабе секретаря, пока Наваррская Марка силой выгрызала себе границы у Лионского Королевства.
В тот вечер, будучи навеселе, Руди громко рассуждал о друзьях: в частности, о том, что друга можно предать различными способами. Уведя у него девушку. Рассказав про него страшный секрет всему свету. Разорив его и сломав ему карьеру. Не поддержав его в трудную минуту. Не прикрыв спину на поле боя. Просто – потеряв интерес к тому, что связывало их раньше.
«Есть миллионы способов, - говорил Руди с хмельной дымкой в глазах, делавшей их почти серыми и очень печальными. – Их объединяет одно – ты теряешь дружбу в тот момент, когда перестаешь доверять. Как только усомнился – все, считай, ваша дружба закончилась, умерла, как солдат на поле боя. Грустно это, малыш… Я всегда считал, что друг – этот тот, которому прощаешь все. Но ни одна дружба не продолжается дольше того, что она заслуживает. Есть ли смысл продолжать попытки предотвратить неизбежное?»
Серо-голубые глаза Руди смотрели прямо в лицо Жану – серьезно, печально и даже чуть торжественно, а неофит растерянно соображал, что ответить – у него самого никогда никаких друзей не было, да и не могло быть. Трудно обзаводиться с друзьями, когда живешь среди хищников… И, махнув на все рукой, Жан вдруг спросил: «Ты про Ветку? Если все так плохо, чего ты с ним вообще связался? Бросай это гиблое дело, пока не поздно».
Руди только внимательно заглянул в васильковые глаза и, словно успокоившись, вальяжно откинулся на дубовую спинку стула и ленивым движением засунул в рот кончик сигары. На пальце орлока блеснул перстень с красным камнем – старинной работы, тусклый, но явно дорогой.
«Видишь ли, малыш, - сказал он, предварительно сложив губы трубочкой и выпустив в потолок кольцо дыма. – Я и сам не знаю. Только у меня всегда было так: если уж я брался за что-то, то будто на этом зацикливался. Был готов в огонь и в воду, даже не спрашивая, для чего. Но знаешь что?...».
Руди выпустил еще одно кольцо. Жан сглотнул, понимая: что ни говори, у правой руки Стефана Ветки – чрезвычайно привлекательные губы. Резко очерченные, улыбчивые и жесткие одновременно. От Рудольфа Де Ла Блезе веяло эпосом древних времен – чем-то очень суровым и в то же время красивым, как ожившая сказка. Жан удивлялся – откуда у Руди эта сила? Самозабвенная, хаотичная, способная сносить стены и позволяющая своему обладателю улыбаться, несмотря на то, что его руки в крови по самые локти?
«Я всегда ошибался, - сказал орлок. – Я ошибался в любви. Одна Дара чего стоила - я бросил к ее ногам все свое состояние, свою честь, а когда она потребовала, - жизнь. Но она оказалась – просто мертвой злющей кошкой. Я начал искать идею, за которую стоило бы бороться и даже умереть. И нашел – Стефа, мне сразу показалось, что этот – может, что если кто и вытащит нас всех – так это он. Мы стали друзьями как-то очень быстро, он умеет красиво говорить, и лучше всего – говорит о верности и преданности».
Руди презрительно щурил голубовато-серые глаза. Жан признавал, что сидящий с ним рядом орлок – был по меньшей мере, странным типом. Такие, как он могли убивать за свою правду – или, сидя на корточках, долго самозабвенно играться кружевным манжетом рубахи с глупым щенком хозяев трактира. Жан видел это собственными глазами, и ему показалось, Руди был искренне увлечен этой игрой. Так же, как другими играми: своими ослепительными «четверками» и преданностью Стефану Ветке. Идеальный воин, который может сделать многое, почти все – пока верит в то, за что воюет.

URL
2008-09-20 в 00:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Учись прощаться легко, малыш, - голос у Руди уже совсем хмельной, зато он, похоже, говорил правду. – В том числе с теми, кого считал друзьями. Я никогда этого не умел. Ты уходишь… возвращаешься к самому себе – с разбитыми иллюзиями, с недоуменно смотрящим на тебя бывшим другом за спиной, с пропавшей верой в дружбу вообще. И потому что он все еще смотрит тебе вслед – у тебя такое чувство, что предательство совершил ты. Это тяжело. Вот поэтому я до сих пор рядом с Веткой, хотя уже престал верить в то, что он собирается строить этот свой прекрасный мир для таких, как он».
«Идеалист чертов», - вполне дружелюбно прокомментировал Ветка в голове Жана. Неофит поморщился – если бы на его месте был Крис, он бы понял, о чем говорит сир. Нужно будет спросить у молодого орлока, что означает слово «идеалист». Мысль тут же исчезла из головы Жана, а на ее место пришло облегчение от того, что мозг больше не чувствовал присутствия в нем чего-то постороннего. Поддавшись импульсу, он протянул руку и осторожно дотронулся до лежащих на столе пальцев Руди – ощутив холодную кожу, по сравнению с которой даже тускло-красный камень на перстне казался теплым.
Вот так они обычно и проводили вечера - две хладнокровные твари, на счету каждого есть убийства. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Жан слишком сильно жалел о том, что они делали – после Ловца Смерти чужая смерть вдруг перестала вызывать в нем какие-либо эмоции. Единственной, о ком он смутно сожалел, была девушка-горничная из особняка Кавазини. Ей было не суждено жить – это случилось позже, когда он на следующий день пришел в особняк Шерпантье, и чем-то озабоченный Руди заявил, что у него есть задание.
Оказалось, они всем Штабом не могли вскрыть шкатулку – кажется, он назвал такой тип сейфов «шкатулкой Элоизы», поэтому им был нужен предмет из дома Кавазини. Жан вспомнил яркие зеленые глаза Мари, испугался, что девочке может грозить опасность, и упрямо заявил, что второй раз к ним не полетит. «Ну и не надо, с чего ты решил, что я снова тебя туда отправлю? Чтобы ты снова во что-то вляпался? » – искренне удивился Руди, выглядевший великолепно в своем дорогом прикиде и огромном шейном банте. Жан еще мрачно подумал, что не иначе перед секретаршами выпендривается. А Руди безмятежно пожал плечами: «Ты просто позови ту девчонку. Ну, горничную. Если она жива и продолжает там работать, то сама вынесет ключик к нашей шкатулке. Тебе стоит только приказать».
Потом весь Штаб долго объяснял Жану, как это делается, после чего неофит приказал горничной, послушно откликнувшейся на зов, немедленно явиться в особняк на улице Гренель с визитом. «И прихвати с собой брошку, - спохватился Жан, вопросительно глядя на улыбающегося орлока. – Руди, какую?... Брошку с зубчиками. Ту, которую дон Флориндо носит на камзоле. Откуда я знаю, как? Просто возьми – и принеси». Жан здорово сомневался, что это сработает, но девушка явилась точно в срок и даже принесла с собой искомую вещицу – кажется, «старик из Тампля» все еще был падок на молодых, полногрудых девчонок.
В особняке бывшую горничную встретили с распростертыми объятиями, обступили плотной стеной и тут же куда-то утащили. «Руди, а куда ее?» – поинтересовался слегка озадаченный Жан, наблюдая, как ловко Рудольф, зажав во рту сигару и довольно скаля белоснежные клыки, вскрывает сейф.
«На эту, как ее… перепись населения? Она же вроде теперь как наша», - уточнил неофит, подбираясь ближе к столу и с интересом заглядывая в шкатулку. В которой действительно обнаружился порошок нежно-бежевого цвета. Приблизительно такой же за большие деньги – должно быть, у ребят дона Флориндо – доставал Крис для своих ночных развлечений.
«Ага, на перепись, как же!», - фыркнул Руди, подковыривая кончиком кинжала порошок, осторожно поднося лезвие к носу, а затем – глубоко вдыхая. Дальше орлок с минуту постоял с закрытыми глазами и напряженным лицом, а потом добавил: «В дом Кавазини ей ходу больше нет, значит для дела он бесполезна. Приказ Стефа: вампиров в городе должно быть ограниченное количество», - голос Руди звучал глухо, а его нос покраснел и как-то некрасиво опух. Жан вспомнил, что Крис рассказывал - «бандж» даже не надо смешивать с кровью, он делается из степной травы и действует достаточно сильно даже для вампира. А Руди усмехнулся: «И абсолютно верный приказ. Мы тут, конечно, изрядно подчистили, но все равно – неофитов осталось много. Ты сам в курсе, жрать таким, как вы, надо часто – раз в месяц-то точно. И это чертово полнолуние, у новеньких разом крышу сносит, патрули с ног сбиваются, арбалетных болтов на всех не хватает…».
«Так куда ее все-таки?» - переспросил Жан, которому никак не давала покоя какая-то маленькая деталь. Должно быть то, как ехидно щерилась уводящая девушку вампирша-секретарь, или то, как растерянно оглянулась бывшая горничная на Жана – будто искала защиты у своего новоявленного «хозяина». Видимо, почувствовала что-то нехорошее. Он еще тогда кивнул: мол, все в порядке, девочка, тебя только перепишут, дадут какой-нибудь убогий квартал или даже два, где ты будешь питаться. А я тебе попозже объясню, чтобы даже шагу не смела оттуда ступить - «четверки» Руди хорошо мечи в руках держат. Если уж даже Крис научился с ним обращаться…
Когда он повторил свой вопрос в третий раз, на Жана посмотрели на удивление бессмысленные серо-голубые глаза. По мужественному лицу расползлась блаженная улыбка. «Как куда? – равнодушно хмыкнул он. – На ликвидацию. Я же тебе ясно сказал, нас должно быть - четко ограниченное количество, иначе снова начнется беспредел».
После этих слов Жан тихонько вздохнул, подошел к шкатулке и кончиком ногтя, когда-то – длинного, с маникюром, но теперь порядком облупившегося от ежевечернего мытья посуды в «La Lune» - зачерпнул порошка и себе. Девочку было искренне жаль. Но не идти же, в самом деле, против целой системы. Мало того, что раздавят, так еще и по свежему пеплу сапогами протопчутся.
Он слишком часто ошивался в особняке Шерпантье на улице Гренель и умел наблюдать – например, знал, что та светловолосая мадемуазель, личная секретарша правой руки Ветки, переиграла свою предыдущую соперницу тем, что спала с Руди чаще и, видимо, качественнее. Сплетни и разговоры здесь были - неплохим средством от скуки, а начальство обсуждалось – в два раза чаще всех остальных. Работать брались, в основном, когда приходила нужда – тогда по коридорам начинали сновать одетые в черные камзолы с серебряной окантовкой вампиры, иногда Жан видел чем-то очень озабоченного Кристиана, но к счастью, так ни разу и не столкнулся с ним напрямую. Впрочем, Руди строго следил за тем, чтобы сплетни не мешали основному занятию – контролировать город так, чтобы каждый из ночных жителей в нем был под надежным присмотром. К нему в кабинет частенько захаживали подозрительные личности, некоторые были даже людьми, и тогда Руди мягко просил Жана «погулять где-нибудь в коридоре». Что неофит и делал, заглядывая в другие двери и пользуясь неизменным успехом у секретарш из-за своей невинной внешности.
Ему нравилось бывать в этом доме – трехэтажный и довольно старый, он казался Жану чем-то вроде сердца, пульсирующего в грудной клетке города. Сюда стягивались все кровотоки, здесь принимались решения, крутились огромные деньги, подмахивались, не глядя, какие-то важные бумаги, иногда сюда наведывался сир, и тогда все начинали бегать еще суетливее.

URL
2008-09-20 в 00:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А после работы почти вся вампирская верхушка разъезжалась по питейным заведениям в закрепленные за ними районы Шамбора и Ситэ – бухать, веселиться и искать подходящих жертв. И здесь тоже имелись свои секреты - далеко не каждый из вампирьей управленческой братии соблюдал строгий приказ Сетфана Ветки относительно получения лицензии на жертву. Неофит знал, что частенько Руди закрывал глаза на бардак, а взамен получал - полное подчинение. И, конечно же, верхушке вменялось в обязанность следить за тем, чтобы никто, кроме них самих, этот приказ нарушать не смел.
Об этом Жан тоже сообщил Стефану Ветке, отнюдь не будучи уверен, что сир сам прекрасно не осведомлен о царившем в особняке Шерпантье милом произволе. В конце концов, это его имя мелькало здесь на каждом шагу – «приказ Ветки», «Стефан приказал», «Кто это сказал? – Стеф – Ну тогда идите и сделайте». Однако, неофиту не досталось никаких комментариев, ему просто велели продолжать в том же духе и попробовать войти к Руди в полное доверие. «Например, можешь его соблазнить, ты же у нас - профессионал», - ехидно добавил сухой голос, и Жан чуть не ответил в духе – мол, как вы себе это представляете, это же не Тапочка, у того – все на лице написано, да и к вам Руди цепляться вряд ли перестанет…
А Руди цеплялся – с каждым днем все больше, и, кажется, на дух не переваривал новую пассию начальника «Словно раскрашенная кукла, - раздраженно выкладывал он Жану прямо за столиком в «La Lune», почти не скрываясь. – Даже цвет волос какой-то сомнительный. Не понимаю, что Стеф в нем нашел? Завел бы себе нормальную женщину и тратил бы деньги на здоровье. Это еще можно понять…Знаешь, сколько он на этого… хм, тебе такие слова знать не обязательно, уже угрохал?».
Впрочем, Тапочка, кажется, отвечал Руди полной взаимностью и метал из-за стойки гневные взгляды в их сторону. А потом отлавливал Жана в его закутке и с отчетливыми шипящими интонациями читал лекцию о том, что, вообще-то, иногда и работать неплохо бы, а не только со всякими проходимцами якшаться. Глядя в недобро горящие, кошачьи зеленые глаза, насупившийся неофит в такие моменты полностью разделял мнение Руди относительно «раскрашенных кукол». Тем более, он сильно подозревал, что это все-таки неадекватная, ничем не подкрепленная ревность – Тапочка явно не мог простить ему ту ночь в Призрачном замке. Всякий раз у Жана было огромное желание ехидно брякнуть – чего прицепился, я один такой, что ли? Да у Ветки – вон, полгорода неофитов, можешь теперь к каждому третьему ревновать...
Жан не делал этого только из-за Кристиана. Впрочем, за всеми этими перипетиями неофит совершенно забывал о нем, лишь послушно выполняя «супружеский» долг в квартире на Пти-Карро, но не так как раньше – без души и творческой жилки. Вернувшись утром после работы в «La Lune», они обычно завтракали вместе за столом со свечами, под шум заканчивающейся вечеринки у художников за стеной, глядели друг другу в глаза и улыбались. Крис весело втирал Жану, чтобы тот уже заканчивал путать вилки – какая для мяса и какая для рыбы, а тот, насупившись, спрашивал, в какой дыре его учили таким похабствам, как есть несколькими вилками сразу? Потом они шли в спальню, где Кристиан, будучи довольно опытным и нежным любовником, без труда разжигал в худеньком теле подростка огонь под названием «страсть». Неофит поддавался, ему было не сложно, но поначалу - обязательно представлял себе аналогичную сцену с ним и Руди в главных ролях.
Только – быстрее, грубее и без разных там слюней типа: «Я люблю тебя, золотце». Все равно последнее – чистейшей воды вранье. И вообще, это – за исключением дней, когда Крис уходил на задание в черном камзоле и с серебряным мечом или когда орлок просто валялся на кровати с пустотой в зрачках и блаженной улыбкой на лице, а Жан был свободен идти куда хочет – читай «в особняк Шерпантье». А в последние три недели в городе, видимо, наблюдалось затишье, потому что Кристиан был на задании всего один раз.
Бредущий по улице в сторону дома Жан сделал над собой усилие, сосредоточился и вспомнил, когда это было. Ах да, точно, позавчера. Кристиана приволок Саншу – вдрабадан пьяного, мертвенно бледного и переставшего дышать. Мрачный баск, еще вполне держащийся на ногах, прошествовал мимо Жана в спальню, нисколько не озаботив себя приветствием - впрочем, вежливым Саншу бывал только со своим работодателем и клиентами, да и то не всегда. В спальне он свалил Криса на кровать, закинул туда же ноги орлока в дорогих сапогах, потом подошел к растерянно застывшему в дверях Жану и оценивающе осмотрел его с ног до головы.
Угрюмо покривил губы и безразлично пожал плечами: «Не маленькие, разберетесь». С этими словами баск покинул квартиру, оставив Жана наедине с абсолютно бесчувственным, хуже Руди, Кристианом. Если так посудить, единственное, с чем неофиту в этой жизни везло – так это с алкоголиками и наркоманами разного сорта.
Жан отчетливо запомнил охватившее его презрение. Красота красотой, но Крис - считал баска своим другом. А Саншу – бросил его здесь вот так, на произвол судьбы и почти незнакомого подростка. Тогда, собственно, в голову Жана и пришла вполне здравая мысль раскрутить Руди на разговор о дружбе и предательстве. Да и не мысль это была вовсе, а так, соображение – чтобы выжить, иногда приходилось очень быстро соображать, и Жан научился делать это, почти не заставляя мозг участвовать в столь сложном процессе. А если бы он как следует подумал – то сумел бы понять, что намеревается совершить точно такое же предательство, если не хуже.
Жизнь, как всегда, текла сквозь пальцы, и Жан почти не замечал, куда и на каких волнах его уносит, машинально отмечая лишь их высоту, чтобы не оказаться в опасности. Он не пошел на работу, а честно просидел всю ночь рядом с периодически просыпающимся и хрипло просившим пить Кристианом (похмелье действовало на вампиров примерно так же, как на людей). Под утро лег на уголок кровати, отчаянно скучая хоть по какому-нибудь теплу – привыкший к бурной половой жизни организм требовал своего. И очень скоро - неожиданно проснулся, словно вырванный из положенной вампирам порции сна непривычным звуком.
Крис плакал. Тихо, как маленький ребенок, глухо – кажется, закусив костяшки пальцев, явно стараясь не шуметь. Жан лежал, не двигаясь, почему-то ему было стыдно признаться, что он слышит эти всхлипы, но ничего не чувствует. Потому что по опыту знает – плакать самое бесполезное занятие, никто не придет и никто не поможет…
Вспомнив об этом, Жан притормозил прямо посреди улицы и растерянно оглянулся. Ему следовало бы сообразить раньше. Крис сейчас, наверное, уже пришел в себя после очередной порции наркотиков и волнуется, куда он пропал. Поймав двуколку, неофит доехал до Пти-Карро с комфортом. Развеселые и, как обычно, с утречка бухие художники весело освистали его с балкона – на самом деле они были веселыми ребятами и даже пару раз пустили Жана к себе на винно-кокаиновую вечеринку, когда Крис был обкурен до состояния «сам себя не узнаю».
Возле двери в квартиру неофит вдруг остановился – нехорошее предчувствие кольнуло где-то под уже давно не стучащим сердцем. Поэтому дверь Жан приоткрывал осторожно, словно рассчитывая получить удар по голове или чего-нибудь похуже. Грешным делом он вспомнил о «четверках» Руди - Жан видел, как легко и непринужденно Де Ла Блезе подписывал бумажки на уничтожение себе подобных. А Крис – был достаточно невоздержан на язык, чтобы перейти дорожку даже самому Стефану Ветке…
Вместо хорошо вооруженных вампиров в черных камзолах с серебряной окантовкой Жан обнаружил в квартире – Саншу Фронтеро собственной персоной. Неофит застыл посреди комнаты, наблюдая, как заспанный и злющий баск появляется из спальни и идет в его сторону. Может, все обойдется, и эти двое просто от души выпили накануне, а потом отрубились? Но отлично работающая интуиция все равно упрямо твердила, что все не так-то просто.
Подойдя на расстоянии в два метра, баск застыл, нехорошо щуря звериные глаза. А потом вдруг резко выкинул руку вперед – Жан не успел уклониться, и туго набитый чем-то звенящим мешочек больно стукнул его по носу. Завязки явно ослабли, или же Саншу пересчитывал содержимое (возможно, даже спер пару монет, впрочем, почему «возможно», Жан был в этом просто уверен) - неожиданно раздался громкий звон. Жан изумленно посмотрел на золотой дождь, а потом перевел взгляд на баска.
-Это зачем? – не слишком уверенно спросил он. Саншу хмыкнул, вроде бы даже и не зло, и потер щеку с красным от подушки пятном. Вид у него был помятый и недовольный.
-Крис просил передать. Это тебе, засранец.
-А… что случилось?- спросил Жан, продолжая стоять и рассматривать посерьезневшего баска. Он прекрасно знал, что вот так – широко распахнув васильковые глаза, полные синей глубины, беззащитный и беспомощный – он обезоруживает людей в считанные секунды. И басков, кстати, тоже, проверено на набережной. Саншу снова потер щеку – на сей раз ожесточеннее, чем раньше. Подошел к столу и взял оттуда портсигар Криса.
-Он сам растрепал мне - по пьяни, - процедил баск, высекая искру с помощью кремня и огнива. – Ладно, тебе будет полезно узнать…Позавчера, помнишь, я притащил его сюда? В этот день он убил свою мать. Теперь понял?
-Как это? – Жан уставился на вазу с ярко-алой розой. Крис любил цветы. Почему-то вспомнились глаза Мари – наверное, потому что они были такие же бессмысленно яркие. Такие цвета могли существовать только на картинах соседей-художников, но в этой серой паршивой жизни им было делать – абсолютно нечего.

URL
2008-09-20 в 00:33 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Каком кверху, - ехидно отозвался баск и тяжело вздохнул: - Ну, он получил очередное задание… Чего пялишься, кретин, это же Крис, он болтает обо всем, что видит. Они обычно даже не знали, кого и за что убивают – просто шли по указанному адресу и на месте разбирались. А кода они пришли в нужный дом, в общем, это она его узнала. Ты в курсе, что Крис даже толком не помнил лиц своих предков? Они поссорились, долго орали друг на друга, а потом одна девчонка из их команды махнула мечом. Может, нервы сдали, Крис у них вроде как командиром считался. В общем, он команды не давал, она сама это сделала. Ну и вот. Крис и так-то с этими вашими порядочками не сильно в ладах был, а тут и вовсе расклеился. Да и не была она никаким нарушителем, похоже, ей просто не нравилось, что по ночам в Лионе творится… Короче, наш «славный парень» вышел из себя – дал по физиономии Тапочкиному Стефу прямо в нашем кабачке, к чести сказать, тот даже не дернулся, а потом заявил мне, что уезжает. Из этого города, а желательно – из этой страны. Потому что после такой выходки ему здесь все равно жить спокойно заказано…
-Он что, правда уехал? Совсем? – спросил Жан, опускаясь на кровать. Ему вдруг стало жутко обидно – Крис пошел к Саншу - не к нему, а к этому бессердечному лицемеру. Руди был прав, тяжело терять доверие. Но еще тяжелее узнать, что тебе, в общем-то, никогда толком и не доверяли.
Жан невесело усмехнулся, рассматривая свои обломанные ногти. На глаза наворачивались слезы – непонятные и ненужные, плакать – вообще не имеет смысла, это не поможет найти еду и ночлег. Да и с чего, собственно, Крису мог бы ему доверять? Он трахался с кем попало, в постели фантазировал о Руди, не обращал внимания на душевные терзания орлока ни малейшего внимания – словом, вел себя как выдрессированная жизнью сволочь. И вот теперь последнее существо, которое было согласно заботиться о нем вполне безвозмездно – Крис никогда не требовал ничего, кроме нежности и ласки, - исчезло и даже не попрощалось перед этим.
-Да уж, думаю, - фыркнул Саншу, сделал глубокую затяжку, удовлетворенно улыбнулся и продолжил: - Он еще попросил меня зайти на Пти-Карро после свидания. Я задержался – нужно было уговорить Диану помириться с родителями. Когда я пришел, его уже не было, ну, я и решил подождать, думаю, кто-нибудь из вас все равно появится. И спать, честно говоря, хотелось… Ах да, еще он деньги для тебя передал и попросил сказать, чтобы ты его не ждал. В общем, я так понял, ты, засранец, тоже к этому всему руку приложил. Мог бы и позаботиться о нем, честное слово, не левый же человек… вампир был.
-Я же не знал, он мне ничего не сказал… - подросток нахмурился. Обида обидой, но Крис поступил как полный идиот. А вдруг его отловят где-нибудь на границе? Надо будет узнать у Руди…
Васильковые глаза Жана снова распахнулись – да так, что баск даже изумленно приподнял брови, продолжая сосредоточенно дымить сигаретой:
-Ты чего? Ох, только не реви. Крис – взрослый мужик, это – его личный выбор, разберется как-нибудь. Ты же не думал, что он всю жизнь будет тебя на халяву кормить?
-Саншу, а где меч? – свистящим шепотом спросил неофит, с трудом выталкивая из горла звуки.
-Какой меч? – нахмурился баск. Жан растерянно встряхнул головой – зашуршали металлические пряди.
-Серебряный… Крис его в ванной комнате хранил. Мы же серебро не любим…
-Сере-ебряный? – почти промурлыкал Саншу, становясь очень довольным. – Это интересно. Тебе-то он точно не к чему, а вот мне – пригодится. А ну-ка пойдем, посмотрим.
Баск решительно направился к двери, ведущей в коридор и ванную комнату, но был вынужден притормозить – Жан повис у него на руке, в бесслезной истерике отчаянным шепотом уговаривая, что не надо, пусть там и лежит, ну его, это серебро, у них осталось золото Криса, на двоих вполне хватит, ну прошу тебя, не надо туда ходить…
-О Боги, ну ладно-ладно, уймись уже, - пробормотал опешивший баск, тщетно пытаясь стряхнуть с себя бьющегося в истерике неофита. – Да что с тобой такое? Ладно, все, уговорил. Заткнись и едем на работу, уже и так опоздали, Тапочка нас когда-нибудь точно уволит. Где ты шатался столько времени, засранец?... Нет, честное слово, жаль. Крис был хорошим парнем. Как золото-то делить будем?...
Жана опять начало трясти и трясло все время, пока они ехали в двуколке по направлению к «La Lune». Ему не хотелось этого представлять, но он все равно представлял – кучка пепла на мраморном полу ванной комнаты и лежащий рядом серебряный меч. Крис плакал позавчера ночью в постели. И он убил свою мать. Это было бы так просто. И так – бессмысленно.
Нет, не может быть. Крис, конечно, раздолбай, но раздолбай – жизнерадостный. Не делал он этого. Скорее уж его отловят где-нибудь на границах лионского королевства – и каким-нибудь немудреным способом сделают так, чтобы никто в других диаспорах не узнал раньше времени о скором наступлении «того-самого-мира-который-обещал-Стефан-Ветка».
Так и так, Кристиан – покойник. Он не умеет бороться за свою жизнь, драться за нее, выгрызая время у судьбы, как бездомные собаки друг у друга – кусок коровьей кости. Нет у него таких навыков. И, наверное, именно поэтому бардак в особняке Шерпантье казался юному орлоку – особенно отвратительным.
Удачи тебе, Крис. Ох, удачи…
Жан сидел в двуколке, сжав на коленях нервно дрожащие руки, иногда оглядывался на спокойно уставившегося в окно баска. А иногда – прижимал подушечки пальцев к вискам и тихо, сквозь зубы, начинал выплевывать все известные ему ругательства.
Потому что мучительно думать с непривычки оказалось - очень и очень непросто.



Спустя пару недель Лассэль понял, что окончательно запутался в отношениях со своими мужчинами.
Понемногу до сида начинал доходить смысл происходящего. Эльфийские подростки ничем не отличаются от человеческих – они тоже выбирают себе кумиров, кто из книг, кто – из ближайшего окружения. В этом возрасте, видимо, очень хочется быстрее стать «кем-то», а не просто песчинкой на подошве Судьбы. И важно, чтобы в этот момент рядом с ними оказался кто-то более взрослый и умный, кто бы бережно, не травмируя нежную психику, объяснил, что череда пинков и поцелуев от жизни – явление неизбежное, что все блестящее – еще не обязательно золото, что если в жизни нет счастья – это еще никакое не горе, а порезанные вены - никому ничего не докажут.
В противном случае подросток выберет сам – и уж будьте уверены, его выбор окажется прямо противоположным тому, чего от него хотят родители и окружение. Вряд ли тетушка Друззи, какой бы стервой она ни была, желала, чтобы Дэви превратился – в своенравное циничное и высокомерное существо с очаровательной улыбкой. Если бы она знала, что, говоря про Лассиэля гадости в узком семейном кругу, тем самым только разжигает в сыне желание стать тем, кого она так не любит. Впрочем, в одном Лассэль был уверен – и потому не слишком переживал из-за впечатления, оказанного когда-то на кузена. Во-первых, ему льстило, что Дэви выбрал кумиром именно его, а во-вторых – как бы там ни было, кузен думал своими собственными мозгами. И у него хватало ума не злить Лассэля окончательно откровенным шантажом. Только иногда, время от времени, юный сид позволял себе насладиться плодами победы:
-Знаешь, Махаон, а я побаиваюсь поворачиваться к тебе спиной, - словно в шутку, признавался он с мягкой усмешкой и блестящими сухими глазами. – Не уверен, что ты не решишь задушить меня шарфиком. У тебя бывает такой странный взгляд… О чем ты, например, сейчас думаешь?
-Я просто отключаюсь и не думаю ни о чем, - хладнокровно отвечал Лассэль, а Давиэль кивал:
-И верно. О чем тут думать? Мы оба сиды, это не совсем по правилам, но это еще поймут.
Лассэль сжимал губы, чтобы не ответить. На самом деле он думал о чем-нибудь неприятном, вроде того – что будет, если его авторитет, пока что непререкаемый, вдруг упадет в глазах Дэви? Если тот поймет, что перед ним – уже не Махаон, а просто - Лас, безумно влюбленный и всецело принадлежащий человеку с влажными глазами и смуглой кожей. Огласки не избежать – а тогда пострадают мать и братья, поток денег прекратиться, вероятно, придется выбирать какую-нибудь новую жизнь, и можно даже не рассчитывать на возвращение в Валатерру –бурная юность оставила Лассэлю в наследство множество врагов, которые с радостью воспользуются ситуацией.

URL
2008-09-20 в 00:34 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И хуже всего было то, что всего этого можно было бы спокойно избежать, не будь Айн таким упрямцем. Дэви всегда спускался на свой этаж часа на три раньше, чем он возвращался – почему-то потомок бхаратских шейхов стал настаивать на самостоятельном возвращении, похоже, ему просто нравилось бродить по узким улочкам Ситэ и широким бульварам Шамбора, дыша свежим зимним воздухом. Дэви уходил с ехидным огоньком в глазах: мол, знаю я этих людей, ревность – их конек. После его ухода Лассэль срочно принимал ванну, смывая с себя запахи чужого тела и выходил к арию с пахнущей розовым маслом кожей, в небрежно завязанном халате своих любимых пастельных тонов, всем своим видом демонстрируя существо, замученное долгим днем откровенного безделья. Сладости в вечернем поцелуе не убавлялось, арий вел себя как обычно, но Лассэля все время не оставляло странное, неприятное ощущение – будто бы хрустальный шар их счастья где-то дал трещину, которая понемногу начинает расширяться.
Во время одного из вечеров, проведенных в знаменитом на весь Лион ресторане «Мефистофель», он попытался осторожно выяснить у Айна, не догадывается ли тот об их связи с Дэви, но в ответ получил только прежнее равнодушное непонимание. Стало даже как-то обидно – неужели Айн до такой степени не обращает ни на что внимание? Или ему просто – действительно неважно? От обиды Лассэль чуть не выложил ему в глаза всю правду-матку, но вовремя прикусил язык и вновь осторожно намекнул, что неплохо бы сменить город и страну.
-Зачем? По-моему, здесь вполне неплохо, - в который раз ответил Айн, и Лассэль был вынужден продолжить издеваться над собственным языком. Ему надоело чувствовать себя не в своей тарелке, и с этим нужно было что-то делать. Сид отвел глаза, а арий вздохнул:
-Назови хоть одну причину, по которой мы должны уехать?
-Мне надоел Лион, - Лассэль задумчиво повертел между пальцев вынутый из вазы цветок. Орхидея. Другой сорт – эти пахнут не так неприятно. Интересно, где хозяева элитного ресторана достают среди зимы цветы? Впрочем, с деньгами – все возможно…
-Тебе так быстро все надоедает? – уточнил Айн, а сид поднял на него потемневшие глаза:
-Что ты имеешь в виду? Мне показалось или…
-Тебе показалось, - как-то чересчур резко оборвал его Айн и добавил, неожиданно смягчая тон: - Ты сам говорил, что этот город – один из самых красивых в мире и здесь можно дышать полной грудью.
«Я слишком много болтаю», - вновь признался себе Лассэль и изящно пожал плечами, чувствуя, как обида берет за горло, сдавливая не хуже плохо завязанного шейного платка.
-Любое место, даже если оно очень красивое, может надоесть.
-И сколько на это нужно времени? Мы здесь всего полгода, - Айн слегка наклонил голову к плечу, внимательно разглядывая сидящего напротив сида. Его порция стояла нетронутой, пальцы спокойно лежали на льняной скатерти, и было непохоже, чтобы потомка шейхов волновало что-нибудь, кроме хорошо выполненной работы. Если бы Лассэль знал его хуже – то даже не понял бы, что Айн злиться. А вот его собственная обида – прошла, растворилась, будто дуновение ветра, как только он вспомнил, какими ласковыми и властными одновременно бывают эти смуглые, контрастирующие с белой скатертью пальцы.
Положительно, в этом мире было одно существо, на которое Лассэль не в состоянии долго обижаться. Сид мягко улыбнулся:
-Я просто хочу сменить город. Это так плохо?
Пальцы Айна слегка сдвинулись со своего места. Что означало – напряженное размышление.
-Нет, это не плохо, - сказал он, наконец, - Только я уже привык к Лиону, и мне здесь нравится. Если хочешь, можешь уехать один.
-Куда я уеду без тебя? – расстроено поморгал глазами сид, а Айн неожиданно в упор взглянул на него:
-Я такой человек. Когда я к чему-нибудь привыкаю, отвыкать – уже очень трудно…
Лассэль изумленно поднял брови, словно вбирая в себя напряженную теплоту, бьющую потоками из черных, блестящих зрачков. Неужели Айн только что подчеркнул их привязанность? И все эти года одинокой страсти – были не зря?
Чувствуя себя готовым на все ради одного такого вот взгляда, эльф откинулся на спинку стула, решительно допил остатки вина из высокого бокала и махнул рукой:
-Уговорил, тогда – остаемся.
«Хотя, возможно, я об этом пожалею», - хмуро подумал он. Надо же, до чего дошло. Если бы оба захотели – ссоры было бы не избежать. А вот это – уже переходит всякие границы.
Мама? А что мама? Ей не привыкать вести кровавые войны, она – отличный стратег и вполне способна отбиться и от тетушки, и от желающих поязвить эльфов из соседних кланов. Выживет. Братья? Они сами – хищные рыбки в омуте под названием Валатерра. Возвращаться он пока не собирается, а денег, выданных семьей на проживание за пределами Тирнанн-Огг и в качестве отступного, хватит еще надолго. Так что, в общем-то, нет причины для колебаний…
-С тобой что-то не так, - озаботился на следующий день Дэви, едва переступив порог Лассэлевского этажа. Тонкие ноздри затрепетали, глаза болотистого оттенка настороженно сузились, а яркие губы – медленно растянулись в понимающей ехидной улыбочке:
-Кажется, я знаю. Ты поссорился со своим телохранителем? Неужели ты еще недостаточно наигрался, чтобы просто его рассчитать? Но я отчасти могу понять. Может, расскажем ему и поиграем втроем? Или нет, не стоит. Эти глупые существа – так ревнивы, я уже не раз сталкивался. Мне жаль, но если мы расскажем ему – боюсь, ты его потеряешь. А было бы забавно, верно?
Лассэль медленно затянулся сигарой, прекрасно понимая – вечер откровений не состоится.
-Если он такое сокровище, думаешь, я стану делиться? Не говори ерунды и иди сюда, - он кивнул на пустующее место на кровати рядом с собой. Все равно горничные сменят простыни до прихода Айна. – Вы, дети, бываете так утомительны.
-И полезны, - улыбка Давиэля стала обворожительно мягкой. Он скинул халат – гладкое, белокожее, изысканно-гибкое тело притягивало взгляд. И откуда у него манера так волнующе покачивать при ходьбе бедрами?
– Разве ты сам не хочешь этого? – шепнул кузен, подбираясь ближе и принимая соблазнительно покорную позу. Сигарета с шипением потухла в пепельнице среди других окурков – Лассэль знал, что стал больше курить и пить, а сейчас ему больше всего хотелось, чтобы этот огонек потух – прямо на коже Давиэля. Хоть немного испортить эту красоту, приблизить оболочку к содержимому. Если он когда-то был такой же сволочью – в Тираннн-Огг нельзя возвращаться ни под каким соусом. Сиды – существа злопамятные.
Не сейчас – когда у него появилось слабое место, по которому можно ударить. Если пострадает Айн… Лассэль даже не хотел об этом думать. Дэви опять удалось вывести его из душевного равновесия – их секс всегда начинался с такой вот одухотворяющей злости, а потом – тело юного сида было молодым и горячим, он чувственно стонал и был умело-послушным… В общем, нельзя сказать, чтобы Лассэль не получал удовольствия. Рассматривая засосы и царапины, Дэви только пожал плечами:
-А ты не слишком осторожен, - в голосе юного сида не слышалось огорчения. Похоже, в их семье вся знаменитая любовь равнинных эльфов к телесной гимнастике передалась Давиэлю, в то время как его сестре Тирне больше нравились хрустальные бокалы и подсвечники.
-Не волнуйся, - Дэви уютно положил голову на плечо Лассэлю. – Я подожду, пока ты наиграешься с этим человеком. Мне не принципиально. Я и сам, знаешь ли… Просто так было бы легче. Но если ты хочешь, я подожду. Ты собираешься возвращаться в Валатерру, Махаон? Нам будет хорошо вместе…
Он подобной перспективы Лассэль пришел в ужас. Еще чего не хватало. Дэви, похоже, не желает ограничиваться разовой победой. Вот, казалось бы, зачем ему что-то еще, если и так уже ясно – кто выиграл, кто проиграл, кто – начинающий и подающий большие надежды боец, а кто – собирается уйти с ринга…
А зачем люди вешают на стены своих гостиных головы убитых собственноручно животных?
Дэви ушел, а Лассэль еще долго напряженно соображал, почти машинально приканчивая бутылку вина. Подумав с полчаса, он тяжело вздохнул – кажется, выхода нет. Айн не должен ничего знать. Может быть, просто пойти на переговоры и признать поражение, доставить мальчику такое незабываемое удовольствие и попросить оставить, наконец, его в покое? В конце концов, не так уж редко он ломал свою гордость ради упрямого ария – уже не привыкать, хотя, приятного, конечно, мало…
Лассэль спустился вниз еще через полчаса, выбрав скромный, но идеально сидящий на нем камзол из мягкой серой замши. Его белоснежный лоб был сосредоточенно нахмурен все время, пока молчаливая прислуга открывала ему дверь и провожала в гостиную, где сид с удивлением обнаружил – только кузину Тирну, очень красивую в изысканном платье из зеленого шелка, которая свернулась в кресле с непринужденностью пантеры. Изящный бокал из ее любимого хрустального набора был небрежно зажат между тонких женских пальчиков, украшенных массивными роскошными перстнями.
-Дэви нет. Его обычно не бывает в такое время, - рассеянным жестом кузина указала Лассэлю на соседнее кресло. Сид принял приглашение, предварительно налив и себе вина из стоявшего на столе изящного графина. Будучи не совсем трезвой, кузина могла ему помочь – нужно только задать верные вопросы.
-Скажи, твой брат всегда…
-Всегда, - прервала Тирна с задумчивым смешком. – И не только он. Позволь кое-что объяснить, дорогой кузен. Мы привыкли кичиться своим превосходством, но – взглянем правде в глаза. У нас нет ничего, что мы создали бы сами Мы живем в городах, которые построили наши предки. Красивые вещи для нас делают рабы. Мы даже жить не умеем – только боремся, каждый сам за себя, мы объединяемся только в своей ненависти ко всем остальным. Наши отношения – сплошная анархия. Потому что мы знаем – мы и сами только красивые осколки. Потерянная для эволюции цепочка, пропавшее зря поколение, не дроу – но и не кто-то другой… Словом, дорогой кузен, - мы не умеем создавать. Я не умею. Дэви не умеет. Ты не умеешь, – кузина задумчиво закусила нижнюю губу. - Зато…

URL
2008-09-20 в 00:34 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Лассэль вздрогнул – прочертив в воздухе кривую черту, бокал врезался во внутреннюю стенку камина и рассыпался на град мелких искрящихся осколков. Зашипев, вспыхнуло пламя – должно быть, остатки вина из бокала. Или это был темный и крепкий аквитанский коньяк? Лассэль перевел потемневший взгляд на кузину, а Тирна качнула головой с высокой, гладкой прической.
-Они такие красивые, когда гибнут в пламени. В разрушении есть своя прелесть, и мы – прекрасно владеем искусством приносить гибель всюду, где проходим. Разбивать хрусталь, судьбы и сердца. Уничтожать все хорошее и красивое. Потому что ты остаешься победителем, только если один – а вокруг тебя руины. Вот и я – не заметила, как осталась одна. Думаешь, почему Дэви таскает меня с собой? Я – его трофей.
-Ты ненормальная, - раздраженно поморщился Лассэль, глядя в огонь и понимая: раз так, то большой красивой бабочке уже не улететь из сладко пахнущих нежных лепестков. Зааль, этот любитель военных действий в постельном режиме, отдыхает.
- И он ненормальный. Твой братец.
- Дети вырастают в тех, кого видят перед собой, не так ли? - кузина тихо рассмеялась. – До тебя он был обычным мелким гаденышем. Впрочем, это не твоя вина – ты тоже когда-то кому-то подражал. Мы не виноваты в том, что – сиды, верно?
-Если бы все сиды были такими, нас бы уже не осталось! Мы бы просто уничтожили друг друга, – в сердцах бросил Лассэль. А кузина – пожала тонкими красивыми плечами:
-А кто сказал, что не к этому все и идет?
Лассэль мрачно взглянул на нее. До этого он не знал, что голова может болеть еще и от отчаянья, а не только с тяжелого похмелья. Яркую бабочку поймал не менее яркий хищный цветок. Рано или поздно на его пути встанет Айн, и вот тогда – разрезы пойдут по живому.
Дэви не остановится, можно даже не мечтать. Но ведь есть и другие способы. Яд, например. Он, должно быть, не ожидает от Лассэля такого рискованного шага – не ожидает, что сид может пожертвовать жизнью другого сида ради человека. А он, Лассэль, - сид, и вполне способен поступить по-сидовски. С позиции огромного, вселенского и какого-то беззащитно-детского эгоцентризма.
Потому что, если нет – то тонкая ниточка доверия, протянувшаяся между ними с Айном в одну полную бродячих кошек и луны ночь неизбежно оборвется.
Лассэль долго сидел на диване в гостиной, прижав к вискам подушечки пальцев и выглядя непривычно взволнованно. А когда дверь распахнулась и в гостиную, бесшумно ступая по толстому ворсу ковра, вошел Айн, сид радостно поднялся ему навстречу. Лицо у него было – уже вполне спокойное.
-Не сейчас, ладно? – после поцелуя потомок шейхов отстранил от себя эльфа и принялся стаскивать сапоги, предварительно бережно повесив саблю на отведенное для нее место. – Я немного устал, сегодня у месье Мейера был торжественный прием. Там было слишком шумно.
-Как хочешь, любимый, - покладисто согласился Лассэль, с обожанием рассматривая, как Айн наклоняется, его гибкую спину и темные, блестящие волосы. Смотрел, чувствовал тонкую, незримую связь между ними двумя, и думал: в конце концов, что важнее – их с Айном счастье или жизнь одного паршивца, пусть он – тоже сид?
Вопрос риторический.




Я оглядел сидящую на невысокой софе и соприкасающуюся коленями юную парочку.
Это было невероятно, они умудрялись тискаться даже во время разговора, больше похожего на ссору, – украдкой глядели друг на друга, сжимали пальцы, украшенные дорогими кольцами. Анжуйское, возбуждение, горящие глаза - даже остывающий труп не мешал графине Амалии и королю Филиппу наслаждаться близостью.
Интересно, задумались бы они хоть на секунду о судьбе несчастного Шарля, если бы меня не было в комнате?
-Я не хотел, - в который раз грустно повторил Филипп своим красивым, с вибрирующими мужскими нотками голосом, а мадемуазель Амалия заметила:
-Да? А мне показалось, хотели. Впрочем, Шарль тоже явно не был против стать трупом, он вел себя так настойчиво... Можно сказать, все произошло – с обоюдного согласия. Как большинство свадеб и дуэлей, не так ли?
Веселый блеск в ярких глазах и низкий хрипловатый голос внушали уважение – она явно не станет придерживать язык только потому, что видит перед собой правителя. И Филиппу такой расклад, видимо, нравился больше, чем льстивое щебетание остальных дам. Интересно, до какой степени она уже успела приобрести влияние, которое, судя по слухам, фаворитки оказывают на королей? Как же мне повезло, что в свое время, выбирая между двумя полами, я все-таки выбрал мужской – более гордый и, увы, намного более предсказуемый!
Король покачал головой. Вид у него действительно был расстроенный. Густые пряди соломенного цвета лежали на голове чересчур неровно, и было не слишком сложно догадаться, что именно увидел принц Орлеанский, ворвавшись в спальню. Неудивительно, что его высочество схватился за оружие. Удивительнее тот факт, что он вообще узнал о столь уединенном месте. Я задумчиво подпер подбородок рукой, продолжая молча наблюдать. Кажется, подобные спектакли – здесь, в Блуа, отнюдь не редкость…
-Шарль всегда рос таким вспыльчивым. Мне пришлось защищаться! Я даже не успел опомниться, как он накинулся на меня – заметьте, ни с того, ни с сего!
-Да ладно вам, Пипи. Конечно, вы не виноваты, - кивнула Амалия. - Он сам напросился. Если бы наше героическое высочество хоть немного подумало перед тем, как натыкаться на вашу шпагу, Шарль сразу бы понял – мы просто обсуждаем политику на западных границах! А карта Лионского королевства – вытатуирована на моей груди!

URL
2008-09-20 в 00:34 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Вам хорошо смеяться. До груди мы не добрались, и это не вы его убили, - сердито заявил Филипп. - Всем известно, что пролить королевскую кровь – значит, обречь себя на несчастья до конца жизни!
-Я и не смеюсь, а всего лишь издеваюсь. Пипи, вам следовало бы почаще рыться в книгах, Шарль хотя бы в библиотеку захаживал. Это – нелепая байка, которую пустили ваши предки, чтобы их не отстреливали на улицах во время парадных выездов! Весьма умно с их стороны, – подумав, добавила Амалия. – Правда, вашей мачехе это не очень-то помогло, но убийцу толпа разорвала-таки на кусочки. Если, конечно, он не сгнил в пыточной Тайной Канцелярии, об этом Севинье надо спрашивать. В любом случае, до конца жизни его преследовали несчастья. Вам апельсин почистить, Пипи?
-Я не хочу апельсин, - в голубых глазах Филиппа тоже сверкнуло упрямство. – Вы так же виноваты, как и я, вам не следовало поощрять этого неудачника! Это надо же придумать, флиртовать сразу с двумя особами королевской крови! Считайте, вы своего добились, мадемуазель: он - мертв, я – убийца, а ваше будущее – дело весьма темное. Севинье этого просто так не оставит.
- Кто мог знать, что две особи… особы королевской крови окажутся совершенно одинаковыми упертыми идиотами? – ловко парировала Амалия. - И поскольку Севинье вряд ли позволит вам на мне жениться - как честному человеку и достойному дворянину, то мне остается один выход. Знаете, чем куртизанка отличается от фаворитки? Первая – профессионалка, а вторая – любительница. Обе получают подарки и прекрасно на это живут. Из меня вышла бы достойная куртизанка, а, Пипи?
-А Шарль был бы – достойным посетителем? – издевательски проговорил Филипп. – Если бы я вас не любил, наверное, уже приказал бы сослать куда-нибудь к границам! - неожиданно вспыхнул он под ироническим взглядом рыжеволосой девушки. По королевским скулам ходили желваки, но Амалия, похоже, отличалась бесшабашной натурой, поскольку запрокинула голову и заливисто рассмеялась:
-Поближе к Шарлю? Пипи, вы гений! И потом, а как же та молоденькая мадемуазель, с который вы танцевали на балу как раз перед тем, как рухнула люстра? Вы уже успели мне изменить?
-С чего вы взяли? – ошарашено проговорил король, а графиня Амалия ехидно улыбнулась:
- Мир не без добрых людей. А сплетников – еще больше. Весь двор говорит о том, что у вас – новая любовь. И это - после ваших страстных писем, Пипи! Как вы это объясните?
-А я не буду ничего объяснять, - буркнул Филипп, мрачнея. – Просто запомните, мадемуазель, на будущее – у меня есть всего две женщины: вы и все остальные…
-Простите, так вы – действительно любите друг друга? – рискнул вставить я, и на меня уставились две пары одинаково удивленных глаз. Кажется, они только что вспомнили о моем присутствии.
Я усмехнулся – какая трогательная картина! Король Лиона и его фаворитка – оба вели себя как непослушные дети, успевшие набедокурить, пока отец, вернее, месье Севинье, отлучился по делам. Последние минут пятнадцать они занимались тем, что успешно сваливали вину друг на друга. Либо это любовь, либо Луна и дневное светило – одно и то же.
Неужели я и сам был когда-то таким же глупым и горячим мальчиком? Тогда понятно, почему Джетта до сих пор относится ко мне с легкой снисходительностью.
-Вот и я думаю, со стороны, должно быть, совсем не похоже, - смешливо фыркнула Амалия, а Филипп неожиданно тепло улыбнулся, пристально рассматривая вырез газового платья. Уж не знаю, что он там увидел, может быть, действительно карту – как я ни старался рассмотреть, но никакой особой груди не нашел. Похоже, она существовала только в воображении его величества, Амалия по сложению больше всего напоминала стройный стебелек диковинного растения. По сравнению с ней Филипп казался (вероятно, в том числе самому себе) – очень мужественным и крепким.
И смотрела она на меня так, будто ожидала, что я поддержу их милую пикировку. Шайтан, западные женщины продолжали меня удивлять, хотя если послушать, что мои эмиры порой рассказывают о своих женах…Я только рассеянно кивнул, нужно было собраться с мыслями и привести в порядок свои чувства прежде, чем делать выводы. Некоторые из которых – вполне бы могли заинтересовать господина посла Наваррской Марки.
И, похоже, не только мне пришла в голову эта здравая мысль:
-Наварра обязательно использует эту историю и раздует такой скандал, что чертям тошно станет, - Филипп на секунду прикрыл глаза, словно представляя последствия своего необдуманного поступка. Затем – выругался: - Дьявол, и это - после трагедии в Салоне Роз! Я должен как-то избежать конфликта. Лион не может воевать, год и без того был не слишком удачным – в Бургундии голодают, в Марселе шторм за штормом, в Иль-Де-Франс герцог – полный кретин... Нет, воевать никак нельзя. Вот и Севинье так считает.
-Кстати, насчет милашки Севинье! - Амалия сверкнула глазами. Почему-то в мою сторону. – Может быть, нам стоит свалить проблему на его плечи? А что, пусть знает, что государство нуждается в нем даже ночью, ему только польстит. Спорю на свой родовой замок, завтра Шарля выловят из Луары где-нибудь в районе Карузель. Все знают нрав принца, никто даже не удивится.
-Это идея! – радостно воскликнул Филипп и тут же опомнился. – Нет, это не идея. Я - мужчина, и должен отвечать за свои поступки. Шарль не заслужил участи быть выброшенным в воду. Я не могу так поступить, это недостойно дворянина и, тем более, короля.
-А лучше, оставаясь достойным дворянином, быть застуканным в дальней галерее в компании свежего трупа кузена, будущей куртизанки и странноватого посла из восточного государства? – непонятный взгляд Амалии снова скользнул по мне, и я нахмурился – девушка вела себя так, будто прекрасно знала, какой из двух полов я выбрал когда-то в юности.
А еще – будто бы она действительно чего-то от меня ждала.
-О вас Боги знают, что могут подумать, Пипи, - предупредила она и прижала пальцы левой руки к виску. Вид у графини сделался несколько рассеянным, и Филипп встрепенулся:
-Милая, голова болит? Надо позвать месье Перпиньи…
-Нет, но скоро, я уверена, разболится вовсю, – в ленивой форме отмела это предложение Амалия. – А месье Перпиньи больше понадобиться канцлеру, когда ты будешь объяснять ему, во что мы завернули труп.
-Шарля? А зачем его куда-то заворачивать? – не понял Филипп, растерянно оглянувшись на меня и будто ища поддержки. Амалия тоже посмотрела в мою сторону:
-Ну, хоть вы скажите ему. Я уже утомилась быть единственным разумным существом в этой комнате. Это – все равно, что делать педикюр больному экземой…

URL
2008-09-20 в 00:35 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ваша женщина права, сир, - развеселившись окончательно, согласился я. – Если вы не хотите огласки, можно либо позвать месье Севинье, либо… Вы же сами говорили, что мне очень повезло. И что в данный момент в Лионе в наличие имеется хотя бы один маг, который может оживить человека.
-Ох, верно! – Филипп подскочил, как будто в софе оказалась выдернувшаяся из ткани пружина. Схватил со столика бутылку анжуйского, вызвав недовольный взгляд графини. От души хлебнул, вытер рукавом и уставился на нас. В его голосе слышалось явное облегчение, похоже, у малыша была – отлично работающая совесть:
--Что же вы сразу не сказали, месье! Это же так просто, но, клянусь честью, мы бы не догадались!
Амалия с лицом обиженного ребенка посмотрела на короля снизу вверх, тоже поднялась и прошла к камину. По пути ей пришлось перешагнуть через Шарля – девушка подняла богатый подол платья и попросту переступила через труп красивыми ножками, обутыми в мягкие черные замшевые сапожки на тонком каблуке. Взяла с каминной полки портсигар.
Восковые свечи почти догорели, комната медленно погружалась в полумрак – вместе с хрусталем, золотыми жирандолями, бокалами и нами. И в этом полумраке Амалия казалась не столько красивой, сколько – очень юной и печальной. Ее вид мог бы растрогать самое черствое сердце, и, тем не менее, не стоило забывать - по ее вине красавец Шарль сейчас остывает возле порога, возможно, погиб кое-кто еще, а малыш Филипп с вдохновенным лицом рассуждает:
-Нужно сделать так, чтобы нас никто не заметил! Мы оденем темные плащи и шляпы, притворимся придворными, возвращающимися со свидания, а Шарля… э-э-э… А Шарля мы…
-Завернем в покрывало, Пипи, - подсказала Амалия, закуривая тонкую женскую сигару и подмигивая мне с неожиданным дружелюбием. Я удивленно изогнул брови – надо же, прошел только миг, а она уже снова была той самой графиней Де Мельсон, которая так удачно довела двух кузенов до дуэли.
-Придумал, мы завернем его в покрывало! - щелкнул пальцами король. Я окончательно решил, что план, созревший в голове, был не столь уж плох. Шайтан, отчего бы не попробовать? Нужно только как-то остаться одному и вызвать Тануки – когда необходимо поучаствовать в какой-нибудь авантюре, более верного помощника не сыскать. Не представляю себе в этой роли Киньша, так что придется делегировать ответственность. Для очистки совести я уточнил:
-Может быть, все-таки позвать месье канцлера? Он, кажется, надежный человек, и сделает все, как лучше для Лиона и его короля.
-Мы вполне справимся с этой маленькой проблемой сами, - самонадеянно заявил Филипп. – Так. Темные плащи. Откуда мы их возьмем?
-Из комнаты охраны, - задумчиво сказала Амалия, стоя так близко к огню, что возникала опасность – не вспыхнет ли расшитый мелким жемчугом подол. Сияние угасающих свечей окружило девушку, будто исходя от нее самой. Ласковые, капризные губы улыбались, обхватывая сигарету. Филипп решительно кивнул:
-Итак, мы стащим плащи у гвардейцев и проберемся к конюшням. В городе будет уже безопасно. И никто ничего не узнает.
-А нашему месье послу вы доверяете? – неожиданно спросила Амалия. Чересчур уж невинным тоном. – Может, его тоже стоит проткнуть? Ну, подумаешь - два трупа вместо одного!
Я посмотрел на короля, изучая его взглядом, пока Филипп, вдруг став серьезным, изучал взглядом меня. В итоге король весьма легкомысленно махнул рукой:
- С Бхаратом мы пока не воюем. С Наваррой, впрочем, тоже. И вообще, я – гуманист, - видимо, Филипп понял, что его заносит, откашлялся и решительно кивнул:
- Ну что, выносим Шарля… труп? Нет, погодите. Надо еще подумать, как пронести тело мимо охраны. Нельзя, чтобы они видели мое лицо. Месье Джафара это тоже скомпрометирует. Графиня, вы сможете их как-нибудь отвлечь? – спросил Филипп, запинаясь на ровном месте и роняя на пол бутылку анжуйского.
Разлившееся вино оказалось точь-в-точь как кровь – по цвету, густоте и консистенции, но никто, кроме меня, не обратил на это ровным счетом никакого внимания.
-Еще бы, конечно, могу, - радостно подтвердила Амалия. – А завтра весь Блуа будет сплетничать о том, как графиня Де Мельсон развлекалась с целым полком гвардейцев. Я еще не решила, хочу ли стать куртизанкой. Можно же придумать более человечный способ! Например, пожар в другой части галереи.
-Нет уж, хватит с нас поджогов! – содрогнулся Филипп. – Один скандал вместо другого вряд ли поможет делу!
-Жаль, это бы сработало, люди всегда так трясутся за собственную шкуру, - огорчилась Амалия. – Ну, тогда придется поступить иначе. Здесь не так много гвардейцев и редко происходит что-нибудь необычное, поэтому они наверняка перепугаются, если что-нибудь все-таки случится! Помните старые часы в конце галереи? Надеюсь, они бьют достаточно громко. Никаких жертв не будет, а мы успеем выйти из галереи незамеченными.
В Лионе есть пословица – мол, Боги снисходительно относятся к дуракам и пьяницам. Не знаю, как насчет последних, могу только порадоваться, что со мной ничего не случилось, когда я участвовал в безумной попойке с басками в Доме на Мосту. Но вот насчет первого – все верно. Весь план, только что на моих глазах разработанный двумя глупыми и несдержанными детьми, сработал без сучка и задоринки.
Я без особого труда волочил свой конец покрывала по галерее, на всякий случай тщательно перешагивая через лунные блики, а рядом со мной слышалось тяжелое дыхание Филиппа. Собственно, я бы справился один, но нельзя же лишать малыша такого развлечения! Да он бы, боюсь, и не согласился.
Возле последней аркады мы осторожно опустили тюк, перевязанный бархатными занавесками с золочеными кистями, на каменный пол и посмотрели друг на друга, почти не различая в темноте лиц. Я увидел настороженно блестящие зрачки Филиппа, король приложил к губам палец с дорогим перстнем и подмигнул. Рядом едва слышно дышала Амалия, державшая в руках наши плащи, довольно тяжелые из-за меховой опушки.
Мы простояли так около минуты, а потом – неожиданно даже для нас, раздался звон часов.
Честно говоря, я редко слышал более ужасающие звуки. Будто сама Судьба замолотила кулаками в дверь, вопя во все горло: «Открывайте!». Ожесточенный звон разнесся по галерее, заметался среди аркад (вот тебе и хваленая акустика), отозвался в пустых рыцарских доспехах и снова повторился – шел третий час ночи, и часы, чудовищное изобретение вечно спешащих западных людей, были всерьез намерены исполнить свой долг перед обществом, прозвонив трижды.
Неудивительно, что гвардейцы, тотчас побросав все свои дела (например, дремать в обнимку с оружием) тут же ринулись узнавать, в чем дело, хватаясь на бегу за рукояти мечей. Их сапоги гулко протопали совсем рядом с нами, и я мстительно подумал - хорошо бы они увидели возле часов карлика в одних подштанниках, выскочившего на звук из своего гнездышка.
Дальше - последовала быстрая скачка на красивых жеребцах из королевской конюшни по гулким булыжникам лионских мостовых. Мелькающие черепицы небольших особняков Ситэ, впритык настроенных друг рядом с другом, выпрыгивающие из-под самых копыт ночные черные кошки, летящая грязь и присвист ветра в ушах. Все было так странно и забавно, что мне хотелось смеяться, несмотря на то, что к луке моего седла был примотан завернутый в покрывало труп принца королевских кровей. Скачущий рядом Филипп, из-под плаща которого торчала небрежно распахнутая рубаха, был настроен решительно - его глаза сверкали, а рот изгибался в усмешке – сейчас он больше, чем раньше, напоминал короля со своим решительным видом, вздыбленными из-за ветра вихрами и порозовевшими аккуратными ушами.
А по левую сторону от меня – сидя верхом по-мужски и отлично управляясь с конем, скакала галопом, чуть привстав в седле, юная и прекрасная Амалия. Невзирая на задравшиеся почти до колена юбки, она ловко пришпоривала коня каблуками черных сапожков и безмятежно улыбалась, предоставляя ветру трепать длинные рыжие локоны и вырывать из них жемчужные заколки.
Особняк мага находился на самом стыке Шамбора и Ситэ – обычный, ничем не примечательный дом, каких я уже навидался за время моего пребывания в Лионе. Спешившись, Филипп быстро направился к дубовой двери и постучал в нее железным кольцом. Последовали долгие переговоры с зевающим человеком в ночном колпаке, после чего мы отмотали труп от седла и внесли его в гостиную. Разбуженный и потому недобро косящийся в нашу сторону дворецкий принес кофейник, графин с аквитанским коньяком и три фужера, приказал слугам забрать поклажу и оставил нас одних.
Переглянувшись, мы все устало опустились кто куда – я выбрал глубокое гобеленовое кресло, а Филипп с Амалией прижались друг к другу, сидя вдвоем на маленьком уютном диванчике. С какой-то удивительно глупой улыбкой король Лиона принялся осторожно расправлять спутанные ветром волосы графини. Я услышал тихое:
-Мне кажется, я еще никого не любил, как тебя…
-Мне кажется, еще никто не любил меня так, как ты, - ответила Амалия так же тихо и снова бросила в мою сторону непонятный взгляд.
Чтобы не мешать детям развлекаться, я вышел и курил сигару, стоя на крыльце, пока Тануки отчитывался мне о своих археологических изысканиях. Кажется, вскрытие семейных могильных склепов пришлось этой твари по душе. После того, как он замолчал, изучая меня красными глазами, из которых так никуда и не исчезла коронная наглость, я тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на начинающее светлеть небо. На востоке оно было покрыто розовыми пятнами, как пятна на коже больного проказой, и мне опять захотелось только двух вещей – Цини и домой.
Но я был просто обязан доиграть до конца, а иначе – вся эта бешеная скачка и странная ночь не имела смысла, и прав был карлик, говоря, что все мы вращаемся вокруг своей собственной оси – в мягких, неназойливых ладонях Судьбы…

URL
2008-09-20 в 00:35 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Когда я снова вошел в гостиную, то обнаружил следующую картину: дворецкий убирал со стола, Амалия пила чай с ванильными пряниками, а на ее коленях лежала светловолосая голова спящего Филиппа. Одной рукой король даже во сне обхватывал тонкую, легкую талию графини – так, будто боялся отпустить даже на секунду. И, судя по тому, что рассказал мне Тануки, - правильно делал.
Я сел напротив и посмотрел на графиню. Девушка тоже посмотрела на меня, и тогда я достал из-за пазухи то, ради чего, собственно, пришел в галерею.
-Это просил передать Амалии Де Мельсон один умирающий мальчик. Похоже, он тоже вас любил.
-Вы уже успели меня осудить? Если нет, поспешите, нам передали, Шарль очень скоро снова будет с нами, – графиня спокойно отхлебнула чая из фарфоровой кружки. Я покачал головой, глядя на мирно спящего Филиппа. Надеюсь, сейчас малыш счастлив, потому что завтра ему придется расстаться с этим ощущением надолго.
- Вы мне интересны, - честно признался я. – Всем вокруг вы приносите только боль, смерть и разочарование. Зачем вы живете? Для вас это - игра? Расскажите, возможно, именно я – смогу вас понять.
-Если это игра – то довольно бесцельная, не находите? – слегка устало проговорила графиня, аккуратно вытирая уголки губ белоснежной накрахмаленной салфеткой. - У меня есть только одна причина, чтобы жить. Остальное, если честно, - какая-то абракадабра, глупый набор явлений и фактов. В таком бессмысленном мире, как наш, - легче умереть, чем понять, что происходит.
Я наклонился к ней, чувствуя, что мои зрачки начинают азартно сверкать. Кажется, сейчас я услышу нечто противоположное тому, что говорил мне уродливый карлик в галерее. Графиня Де Мельсон не испугалась моего горящего, голодного до информации взгляда. Кажется, она вообще ничего не боялась.
-И что это за причина? Как говорят у нас в Бхарате – назови ее и проси чего хочешь!
-О, она очень проста: я живу, потому что мне жутко любопытно узнать - что будет дальше? Обычное женское любопытство, – вдруг рассмеялась Амалия. Я молча разглядывал ямочки на ее щеках, начиная понимать.
Ей – действительно нечего было бояться. Шайтанова девчонка была так же обаятельна, как лисы, которых прижил в моем гареме этот вездесущий рыжий демон. Они все попались – умница Филипп, горячий Шарль и даже хитрюга Филидор. Я оказался редким исключением, потому что уже достаточно общался с подобными существами, но даже я испытывал к этому созданию симпатию, заставившую меня усмехнуться в ответ на ее искренний смех.
Кажется, на Западе это называется - «харизма».



Потом неофит и сам толком не мог вспомнить, как это случилось – после исчезновения Криса и разговора с Саншу у него жутко разболелась голова. Прав был Жаба, когда уверял своих подопечных, что много думать – попросту вредно, а много будут знать – скоро состарятся. Стариться, разумеется, никому из них не хотелось, потому-то в Жабины дела никто особо и не лез.
Даже плеск воды из специально выведенной в подсобку при кухне «La Lune» трубы и легкий звон фарфоровых тарелок заставляли неофита болезненно морщиться. В конце концов, он понял, что больше не в силах выносить горы посуды и спертый воздух подсобки, поэтому закрыл отверстие в трубе задвижкой, вытер руки о передник и вышел в залу, откидывая со вспотевшего лба золотые волосы.
Зала показалась ему невыносимо шумной. Здесь, среди сигаретного дыма, загадочной полутьмы и витающих в воздухе хрипловатых рулад, выводимых под гитару Дорианом, неофит сразу же нашел сидящего за одним из столиков Рудольфа. Правая рука Стефана Ветки пил вино и, кажется, уже довольно давно. Увидев его, орлок радостно осклабился и помахал рукой.
-Привет, малыш, - Руди похлопал рядом с собой по свободному стулу. Так хозяева обычно подзывают собак. – Вина?
-Тапочка запрещает нам пить на работе, - покачал головой неофит, опасливо оглядываясь на стойку. Тапи в зале не было – за стойкой стоял Саншу с озабоченной физиономией, видимо, все еще подсчитывал, не обманул ли его Жан при разделе оставленного Крисом золота.
-Ты еще не бросил эту работу к чертовой бабушке? – изумился Руди.. - Должно быть, рыжая хозяйская морда порядком уже глаза намозолила? Все, хватит, пристрою тебя в Штабе. Согласен?
Жан удивленно посмотрел на орлока. Видимо, сегодня – один из тех особенных дней, когда у Руди вдруг сносило крышу, и тот мог выкинуть все, что угодно. Хотя ему-то теперь терять нечего – Крис сбежал, в квартиру на Пти-Карро Жан не вернется, это уж точно, а идти после работы к Жабе – чистой воды самоубийство.
-Руди, я поживу у тебя? – вырвалось у неофита раньше, чем он успел толком подумать. Бывший командор развел руками:
-Ты еще сомневаешься? Мердэ, да ты – единственный, с кем мне весело! Остальные – это просто какой-то террариум. А, к черту, – Руди снова махнул рукой, и до Жана дошло, что орлок гораздо пьянее, чем кажется. Глупо было бы не использовать такой шанс. Стянув с себя передник и бросив его под стол, неофит опустился на стул рядом и молчал, пока Руди щедрой рукой наливал ему вино.
-Я не буду тебе мешать? Женщины и все такое? – затем тихо спросил он, отводя васильковые глаза. А на его плечо – опустилась тяжелая рука вампира, и приятный баритон заявил:
-Женщины? Что они понимают, старые шлюхи. Честно говоря, в последнее время мне… гм, немного одиноко. Так что ты мне – совсем не помешаешь.
Неофит поднял ресницы. Глаза Руди оказались ближе, чем он предполагал, и Жан вдруг содрогнулся – почему-то ему впервые пришло в голову, что у правой руки лионского сира – очень странный взгляд. Как будто на красивом мужественном лице - неподвижно застыли в двух миндалевидных разрезах серо-голубые глаза очень старого и прекрасно разбирающегося в жизни человека. Нет, не человека – вампира. Наклонившись еще ближе, Руди тихо произнес:
- Поделись со мной своей слабостью – не пожалеешь…
«Где-то я это уже слышал», - сообразил Жан, а в следующую секунду его голова уже безвольно откинулась назад. По-детски нежные губы покорно приоткрылись. Руди осторожно, словно боясь причинить боль, поддерживал его за талию, не давая упасть. У него были влажные, опытные губы, их долгожданный поцелуй пах вином, табаком и силой. Той самой силой, от которой подкашивались ноги и сладко ныло в животе…
-Так-так. Кажется, месье поменял свои убеждения? – произнес рядом голос, отдавшийся в голове Жана привычным морозным холодом. Словно очнувшись, он обнаружил, что сидит на коленях Руди - широко разведя ноги, изогнув спину, чтобы было удобнее целоваться, и обхватив руками широкие плечи. Неофит медленно обернулся – на него смотрели насмешливо прищуренные, серебристо-серые глаза сира Лиона и герцогства Иль-де-Франс.
Стефан Ветка выглядел великолепно – на его мощной, обхватом плеч - не меньше Руди, фигуре отлично сидел строгий темный камзол, шейный платок был повязан модным узлом, в облике - сквозила усталая небрежность. А у прижимающегося к теплому боку сира Тапи, несмотря на помрачневшее при виде Рудольфа лицо, сверкали глаза – откуда бы эти двое не вернулись, в любом случае, они, вроде бы, неплохо провели время.
Под ироничным взглядом Жан сделал попытку сползти с колен, но рука, придерживающая его за талию, только сильнее прижала хрупкое тело подростка к себе.
-Беру пример со своего сира, - колко заметил Руди, и Жан с удивлением уставился на орлока. Черт, да он же вконец пьян! И возможно, бежевый порошок из шкатулки Флориндо Кавазини, будь он неладен! Интуиция буквально взвыла, предупреждая об опасности.
-А ты в курсе, что твой протеже – бывшая шлюха? – заметил Ветка. - У этого ребенка – богатый опыт.
-И что с того? – демонстративно удивился Руди. – Держу пари, у твоей дамочки опыта не меньше.
Жан бросил встревоженный взгляд на Тапи. Зеленые глаза вспыхнули негодованием, чувственные губы разомкнулись, чтобы бросить что-нибудь сугубо для Руди неприятное, но Ветка явно научился справляться с подобными ситуациями. Он привлек возмущенного Тапочку к себе и, наклонившись к самому уху вулина, что-то прошептал - с ласковой, совсем на него непохожей улыбкой.

URL
2008-09-20 в 00:36 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
После чего Тапи, к вящему удивлению Жана, ограничился тем, что сбросил руку Ветки со своего плеча, вызывающе развернулся и зацокал каблуками высоких модных сапог в сторону кухни. С гордо выпрямленной спиной. А Ветка, проводив вулина ничего не выражающим взглядом (неофит был готов поспорить, на кухне его ждала демонстративная истерика), решительно сел напротив.
-Убери его, - сказал он спокойно, кивнув на Жана. Тот дернулся выполнить приказ, но Руди с неожиданной силой прижал подростка к себе. Тело орлока под рубахой было теплым, почти горячим – он явно был сыт и еще очень зол, потому что твердо заявил:
-Он останется здесь. Так чего ты… вы хотели, сир?
-Руди, не заводись снова, - Ветка подвинул к себе бутылку с анжуйским и наполнил бокал. Пить не стал – только задумчиво сжал крепкими пальцами тонкую хрустальную ножку. – Я не собираюсь с собой ссориться, просто хотел предупредить. Завтра пришлю официальную бумагу. Я распускаю «четверки». Оставлю только основной состав – в качестве сюрприза для Сайлеса и Кавазини.
Жан сдавленно охнул – объятия Руди стали еще крепче. Это уже никуда не годилось, переломанные ребра – не самое большое удовольствие в жизни. К тому же, судя по взглядам, эти двое сейчас начнут убивать друг друга прямо здесь, не отходя от стола. Они не обращали на него никакого внимания, но Жан был уверен – ребята опытные, убивать умеют…
-Что значит – ты распускаешь «четверки»? – уточнил Руди почти вежливо. – С какой стати?
-Послушай меня, пожалуйста, внимательно, - Ветка пригубил вино и поморщился. – Я понимаю, что тебе неприятно, но попробуй посмотреть на это другими глазами. Когда мы начинали их создавать, одни пошли с нами потому, что верили, другие – по инерции, кого-то пришлось заставлять. Это было необходимо. Но сейчас, Руди, - они устали. И те, и другие, и третьи. Устали от крови, от грязи, от того, чем им приходится заниматься. Только за последнюю неделю было несколько попыток самовольно покинуть город, два самоубийства, мне постоянно докладывают о разговорах. Они хотят спокойствия, понимаешь? Просто – немного пожить нормальной жизнью, без необходимости хранить дома серебряные мечи. Если мы не дадим им эту возможность – боюсь, нас ждет открытый бунт. Теперь ясно?
Ветка замолчал. Серебристо-серые глаза смотрели прямо на сидящего напротив орлока – пристально и внимательно, будто отслеживая каждое движение подвижных, улыбчивых черт лица блондина. Который лениво отмахнулся:
-Стеф, в том, что ты умеешь говорить, я никогда не сомневался. Но знаешь что? Я уже не верю, что могу отличить – когда ты говоришь правду, а когда врешь. И мне все больше кажется – ты чаще врешь, чем говоришь правду.
-Ты меня обвиняешь или так болтаешь? – спросил Стефан слишком спокойно, будто ждал этого вопроса. Пальцы, обхватывающие ножку бокала, даже не дрогнули. – Я искал тебя, чтобы объяснить раньше, чем отправлю приказ. Не моя вина, что ты предпочитаешь проводить время по трактирам со шлюхами, чем находится на рабочем месте – в рабочее, надо заметить, время…
- Если не ошибаюсь, ты и сам прогуливался по городу со своим сожителем? - резко оборвал его Руди. Жан вздрогнул – он еще никогда не слышал, чтобы орлок говорил с таким ожесточением. – Наши счета проходят через меня, помнишь? Я подписываю их, не глядя, но даже меня уже начинает тошнить. Фонтан на заднем дворе, одежда на заказ, украшения, Боги знают что еще. Твое счастье, что у Призрачного замка – своя казна, вряд ли Николь позволит тебе слишком сильно запускать туда руку. Да ладно бы деньги – у самого рыльце в пушку, но я хотя бы не делаю из себя посмешище! С тех пор, как ты связался с этой рыжей куртизанкой, ты перестал думать об остальных. Твои обещания – где они? Твои слова – кто им верит? Над тобой уже все смеются…
-Думай, о чем говоришь, - ледяным тоном процедил Ветка, и Жан испугался по-настоящему. – Мы – все еще друзья, помнишь?
-Не уверен, - отчеканил Рудольф, поднимаясь. Вслед за ним – хладнокровно поднялся вулин. Соскользнув с колен, Жан плюхнулся на соседний стул. В голове крутилось: «Ой, нехорошо»!
-Значит, это правда, - подытожил Руди. – Ты использовал нас, чтобы стать сиром. И теперь, получив власть, ты готов отказаться от всех своих слов. Ты всегда хотел только этого, а я был идиотом, когда поверил в то, что мы собираемся менять мир.
-Ты пьян и несешь чушь, - ответил Ветка. Теперь уже – с очевидной злостью в голосе. – Ты же был главнокомандующим королевской гвардии! Ты должен понимать, что такое – тактическое отступление! Ни одна лошадь не повезет бесконечно - ей все равно понадобиться передышка! Не будь идиотом сейчас, Руди, когда столько уже сделано…
В этот момент Дориан запел какую-то бодрую наваррскую песенку, за соседним столиком раздался громкий смех, и дальнейшие слова Руди прозвучали в этом шуме совсем тихо. Если бы Жан не был вампиром, скорее всего, он ничего бы не услышал.
-Я ухожу из Штаба, - со зловещим спокойствием сказал Руди. – И не стану мешать. Делай с диаспорой что хочешь. Но учти – первым, кто вызовет тебя на следующем ритуальном поединке, буду я. Признай - ты лучше владеешь языком, чем шпагой. А я – отличный фехтовальщик и убью тебя. Но не потому, что хочу быть сиром, а просто - не люблю предателей. Наслаждайся своей властью, ради которой ты предал друзей. Спи со своей рыжей подстилкой. У тебя еще осталось время – мы встретимся в октябре.
-Ты дурак, Руди, - Ветка вдруг болезненно поморщился, обвел глазами залу, и неофит вздрогнул – на секунду серебристые глаза задержались на нем. Жан мог бы поклясться: то, что он прочел в этих глаза было – горящей, живой смесью боли и гнева.
Самых обычных, человеческих эмоций.
-Как вы мне все осточертели! – зло бросил Ветка, ни к кому конкретно не обращаясь, повернулся и неторопливо направился к комнатам для особых гостей. А Руди медленно опустился на свое кресло, залпом допил вино из бутылки, ни оставив ни капли на донышке, и перевел вялый взгляд на порядком ошарашенного неофита.
-Пойдем отсюда, малыш, - голос у орлока был таким бесцветным, как будто вспышка отняла у него последние силы. Жану вдруг стало его жалко. В конце концов, неофит не хотел знать, кто из этих двоих прав, кто виноват, грозу пронесло мимо – и славно, но Руди, похоже, - и впрямь верил в то, что говорил.
А ощущать такое – должно быть, очень неприятно.
В двуколке они выпили еще одну бутылку вина, щедро плеснув в нее крови из фляжки, всегда бывшей у орлока в запасе. С совершенно хмельным взглядом бывший командор, смеясь, рассказывал хихикающему Жану армейские байки из своего прошлого, а потом – полез целоваться остро пахнувшими вином, ненасытными, опытными губами. И неофит отвечал на требовательные поцелуи – с пьяной страстью, почти всецело растворяясь в новых ощущениях.
А затем был гостиничный номер, но не убогий и грязный, как те, куда приводили Жана клиенты с набережной. Руди не опустился бы до такого ширпотреба – это был огромный и богато обставленный номер в несколько комнат в одной из лучших гостиниц Шамбора. С зеркалами во всю стену и золотыми кисточками на балдахине. Там, среди ласкающей глаз роскоши, они, наконец, занялись любовью, и Жана вовсе не интересовало, откуда у Руди взялись такие бешеные деньги. У всей вампирской верхушки – «рыльце в пушку», и это так нормально, что даже не требовало обсуждения. Просто – еще один закон жизни…
Прижатый к смятому атласу, обнаженный и очень красивый со своими золотыми волосами, васильковыми глазами, нежными скулами и чувствительным телом подростка, Жан смеялся все время, пока Руди сладострастно облизывал его с ног до головы.
Неофит смеялся от щекочущей мозг, возбуждающей мысли о том, что он, наконец, добился своего. Он голодал в Мон Вилляж, пресмыкался в кварталах Карузель, мерз на набережной Пляс Пигаль, умирал в квартире на Пти-Карро, в Призрачном Замке и в особняке Кавазини, а вот теперь – его вдавливает в мягкие перины сильный и надежный мужчина, который способен изменить его жизнь до неузнаваемости.
Чем дольше он живет - тем мягче постели и сытнее еда. И если Судьба сохранила ему жизнь и не дала сгинуть в одной из своих многочисленных задниц, значит – она имеет на него какие-то виды? Вымотавшийся после бурной страсти – следовало признать, Руди умел выжать все соки – Жан долго мечтал о счастливой будущей жизни, лежа рядом с уснувшим, все еще пахнущим сексом орлоком. Мечтал до тех пор, пока его не отвлекли.
И как назло, самым похабным образом.
«Убей его, пока он спит», - равнодушно и спокойно сказал голос, и неофит весело фыркнул в ответ. С какой это стати? Убивать собственную надежду на будущее? Да ни один герой сказки не станет собственноручно сворачивать голову курице, которая несет золотые яйца!
«Тогда сдохнешь сам», - сообщил голос все с той же характерной интонацией, и до Жана, наконец, дошло. Он резко, рывком приподнялся на локтях, изумленно вытаращив глаза и открыв рот.
«М-месье Ветка? - дыхание перехватило так, как если бы Жан вновь оказался человеком, не дай Боги, конечно. – Но зачем…».
«Хоть ты не будь идиотом и не распускай язык, - неожиданно зло ответил голос. – Просто следуй инструкциям. Иди вниз, там тебя уже ждут. Возьмешь серебряный кинжал. Дальше – как хочешь, но только чтобы он был мертв. И сам не попадись. Мне не нужны неприятности. Я буду ждать доказательств того, что ты это сделал, в «La Lune». И запомни, - голос сира стал тяжелым, отдаваясь вибрацией в районе макушки. – Я могу просто приказать тебе. Ты знаешь, что такое Зов. Но я хочу проверить, насколько ты мне верен. Это как в покере. Главное – вовремя подумать. Поставишь на него – проиграешь».

URL
2008-09-20 в 00:36 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Последнее слово прозвучало уже совсем глухо, как будто в этот момент Ветка отвлекся. А потом – голос исчез вовсе, ничего не добавив к сказанному.
Жан сполз с кровати. Неслышно двигаясь, будто во сне – он никак не мог заставить себя поверить в реальность происходящего, натянул штаны. Сапоги, поразмыслив, решил не одевать – пьяный Руди, как было выяснено опытным путем, спит крепко, но кто его знает - вдруг сегодня он не надрался до обычной стадии «Луара по колено»? Хотя, судя по тому, что он нес в кафе…
Осторожно ступая босыми ногами по ковру, Жан добрался до двери, приоткрыл ее, бросил настороженный взгляд на распростертую на кровати крупную фигуру и выскользнул наружу. Спустившись в гостиничный холл, неофит обнаружил там только изумленно вытаращившегося на него портье. Должно быть, он здорово озадачил старика своим странным, встрепанным видом и звенящими в такт шагав волосами.
И когда Жан уже вздохнул с облегчением, радостно признав – ему просто приснилось, надо меньше пить, как вдруг с дивана поднялась не замеченная им раньше девушка. Совсем еще молодая, примерно его возраста или даже чуть младше, одетая, как кукла – в самые дорогие ткани, выбранные с отличным вкусом. Он даже залюбовался – настолько идеальным казалось чистое, будто фарфоровое лицо, обрамленное темными короткими прядями. Доверчивые темные глаза, характерные для лионцев, рассматривали неофита безо всякого выражения.
Одним словом, хорошенькая – и явно из богатых.
Девушка нерешительно улыбнулась, сверкнув белыми ровными зубками, среди которых Жан разглядел два аккуратных, почти незаметных клыка. Он нахмурился, вспомнив причину, по которой спустился вниз, и перевел сумрачный взгляд туда, где не знавшие другого труда, кроме вышивания, ладошки держали кинжал. И держали, надо сказать, без особой брезгливости – должно быть, из-за бархатных перчаток до локтя.
Уточнений не требовалось. Вручив подростку кинжал, девушка молча отвернулась и вышла, шурша по ковру подолом шикарного, сверху донизу расшитого цветами по шелку платья. Портье проводил и ее изумленным взглядом, а затем посмотрел в сторону Жана. В глазах старика светилась какая-то свежая мысль, и неофит понял, что действовать надо быстро.
Он почти бегом прошагал мимо стойки с ключами, злобно ощерился в сторону испуганно отшатнувшегося человека:
-Только попробуй, старый козел. Помрешь раньше срока!
Так же быстро неофит вбежал на крутую лестницу. И – застыл возле двери в их номер, абсолютно не спеша входить.
Из комнаты не доносилось ни звука. Должно быть, Руди мирно спит, утомленный собственной похотью. Жан понял, что по его спине катится крупный пот - тело продолжало выдавать физиологические реакции так, будто еще не смирилось со смертью. Неофит тупо посмотрел на кинжал – серебряный клинок и рукоять из кости, ему было противно держать эту вещь в руке, но пальцы уже не желали разжиматься.
Ну и что ему, спрашивается, теперь делать?
Можно заставить пальцы разжаться, ворваться в номер, разбудить орлока – и рассказать ему. Признаться во всем – от шпионажа до последнего приказа Ветки. Это будет честно – Руди заботился о нем и вполне мог бы позаботиться и дальше. Если Жан, конечно, останется жив – после лицезрения того, что может сделать с вампиром Зов, он сомневался даже в том, что успеет войти в комнату.
Можно сбежать. Сейчас, пока до перепуганного портье не дошло, что один несовершеннолетний вампир - бессилен против толпы стражников с арбалетами и серебряными болтами. Впрочем, куда бы он не долетел летучей мышкой, да хоть на край света – голос Стефана Ветки дотянется до него и там.
Можно покончить с собой… Нет уж, умирать сейчас, после всего, что он вынес, было бы - просто несправедливо! Но – Руди? Да еще предательски, во сне, словно в подтверждении всех горьких откровений орлока? После тех усилий, которые неофит приложил, чтобы завоевать это создание – странное, старое, жестокое, веселое и одинокое, и все это - одновременно?...
Как говаривали крестьяне в далекой, злой деревне Мон Вилляж: «И так нехорошо, и этак – плохо».
-Что мне делать? – спросил Жан у двери. Он не услышал ответа, подождал еще немного и повторил еще жалобнее:
- Что же мне теперь, вашу мать, делать?....



Лекарь, на которого вышел Лассэль с помощью все того же Мейера, оказался очень увлеченным человеком. Он даже яды продавал так, будто для него это было – дело всей жизни. Сид получил истинное удовольствие от прочитанной ему лекции - о том, что яд бывает растительного происхождения, например, сулема или полынь, или животного, скажем, порошок из яиц василиска, или алхимического – тот же мышьяк, которым травят крыс и который называют «наследственный порошок». Бывают медленно действующие яды – к примеру, вытяжка из бледной поганки никак не проявляет себя первые шесть-двадцать часов. И яды быстрого действия – болиголов парализует дыхание моментально, как только проникает внутрь.
Есть яды для коротких клинков – их выдумали изобретательные темноморцы. Они прятали яд в рукоятку кинжала и делали в клинке канал, по которому он стекал в рану. Под страшным секретом лекарь рассказал, что в Лионе такими клинками до сих пор пользуется темноморская мафия. Далее он признался, что яды вовсю расходятся среди обеспеченного населения для оружия скрытого ношения – какой-нибудь браслет с пружинкой, выпускающей смертоносный шип. А еще он слышал, что иные гении-самоучки вместо ядов вообще использовали - обыкновенное толченое стекло... К толченому стеклу Лассэль уже вполне убедился в том, что отравление – есть искусство тонкое и остановил разошедшегося лекаря. Он приобрел вещичку в соответствии со своими эстетическими вкусами – кольцо с изумрудом, в котором скрывался состав из смеси ядов разных сортов. Это, по словам лекаря, давало практически полную гарантию смерти жертвы, даже в том случае, если к одному сорту у нее есть иммунитет или буде быстро найдется соответствующее противоядие.
Далее лекарь, хитро мерцая стеклами маленьких круглых очков, уточнил, кого именно Лассэль собирается травить, и озабоченно добавил, что яд понадобиться сильный, слухи о выносливости сидов, возможно, не врут, лучше подстраховаться. Он пообещал изготовить за две недели порошок, который будет моментально растворяться в напитке и не иметь вкуса. Лассэль с легкой брезгливостью заметил, что у него даже глаза за стеклами очков загорелись от желания побыстрее приняться за дело. Нет, все-таки люди – странные существа, и без того мало живут, зачем бы им доводить искусство убивать себе подобных до такого совершенства?...
Сид свысока кивнул лекарю, дав понять, что располагает свободным временем, вернулся домой и там, прямо в объятиях Дэви, принялся размышлять о том, как бы устранить Айна на эти две недели, чтобы за это время не случилось чего-нибудь непоправимого. Все пришедшие на ум варианты казались неудачными и требовали пристального рассмотрения. Наверное, у Лассэля был довольно загадочный вид, потому что Дэви моментально унюхал неладное, как бы это могла сделать хорошая охотничья собака.
-Ты мне не нравишься, - нелогично пожаловался юный паршивец самому Лассэлю. – Слишком ты в последнее время умиротворенный…
-А может, меня все устраивает? – предположил Лассэль, устало валяясь прямо на кузене Дэви улыбнулся – но глаза его остались сухими и сердитыми.
-Нет, Махаон, думаю, ты просто тихаришься, - заявил он, и Лассэль удивленно взмахнул ресницами – голос Дэви прозвучал зло и тревожно, к тому же кузен впервые не стал пользоваться намеками. – Набираешься сил перед какой-то выходкой. Я же вижу, тебе совсем не нравится, что я оказался сильнее. Нет разницы, кто из нас сверху, важно – кто чувствует, что он сверху, верно? Впрочем, мне даже нравится. Ждать наступления, гадать, с какой стороны оно последует, это, знаешь ли, - здорово возбуждает.
-Ты и правда ненормальный? – искренне удивился Лассэль.
В ответ он услышал тихий смешок, странно знакомый, пронизанный бархатной ехидцей и оставивший после себя странное ощущение – как если бы где-то рядом и впрямь расцвел отравляющий своим сладким ароматом цветок орхидеи.
-Это ты – сам не свой. Я тебя не узнаю. В Валатерре ты был совсем другим. Что с тобой такое произошло, Махаон? Почему ты так изменился? – Дэви подпер голову рукой, преданно заглядывая Лассэлю в глаза. А тот замер, не в силах совладать с волнением – вот сейчас спросит про Айна… Но, к счастью, Дэви был слишком сильно занят собой, и его снова свернуло на привычную дорожку:
-Знать, что ты лучше остальных – одно. Доказать себе, что лучше – другое. Ты здорово помог мне, Махаон. Но теперь, чтобы идти дальше, мне придется оставить тебя позади. Если для этого тебя нужно сломать – будь уверен, я это сделаю. Ты мне веришь?
-Маленькая дрянь, еще посмотрим, кто кого, - выйдя из себя, прошипел Лассэль, придавливая охнувшего кузена к черному атласному белью. А ведь надо признать, юный сид и впрямь хорош – этакий изнеженный ядовитый цветок, выросший на благодатной почве Валатерры, среди интриг кланов и внутриклановых семейных разборок, среди гладиаторских игр и судебных поединков, среди громких слов о чести клана и порядке, среди всеобщего лицемерия и редких случаев действительного стремления к справедливости.
С этого дня Давиэль стал куда требовательней в постели. Он выматывал Лассэля до странного

URL
2008-09-20 в 00:39 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
опустошенного состояния, а после оргазма сид, глядя на количество оставленных им на теле довольно жмурящегося кузена следов, с ужасом понимал, что превращается в какое-то чудовище. К счастью, Айн оказался отнюдь не против снизить количество их любовных игр – медовый месяц завершился, и теперь арий с сидом порой просто мирно засыпали в своей постели, Айн лежал на спине, расслабленно дыша и заложив за голову сильную мускулистую руку, а эльф обвивал его тело руками и ногами, как гибкий плющ – крепкое дерево. Его каштановые кудри почти не выделялись на смуглой коже, а мраморный висок покоился на мерно колыхающейся груди. И рядом с ним сворачивалась в клубок и дремала рыжая кошка по имени Марта – единственное существо, которое могло претендовать на любовь Айна кроме самого Лассэля.
И тогда Лассэль рассудил, что пришла пора действовать. Единственным приемлемым вариантом оказалось нападение – от пары переломов Айн не умрет, он довольно крепкий, несмотря на человеческую сущность. А вот в в постели полежит, встречаться с Давиэлем можно будет на его этаже, и через две недели – все уже будет кончено. Лассэль пошел на это скрепя сердце и долго сурово внушал ребятам, найденным без особых проблем, что от них требуется только слегка побить жертву, а не убить ее. А для верности пообещал, что деньги заплатит только после выполнения работы.
День Лассэль провел как на иголках. Он уже раскаивался в своей авантюре – вид нанятого им отребья не внушал особого доверия, а если Айн начнет сопротивляться, и они забудут про деньги? Или вдруг случится что-нибудь непредвиденное, например, появление городской охраны? Впрочем, нет такого, чего нельзя было бы уладить с помощью денег и магии, но все же… Мозг Лассэля бился в лихорадке до того момента, как он увидел ария, живого и невредимого, вернувшегося домой и снимавшего в холле сапоги.
-Все в порядке? – вырвалось у сида. Айн только удивленно посмотрел в его сторону:
-Как обычно. А почему ты спрашиваешь?
Лассэль быстро перевел разговор на другую тему, недоумевая. Впрочем, недоумевал он тоже недолго – уже в тот же вечер, увидев, как Айн тщательно чистит саблю, сид понял, что слегка переоценил суровых на вид ребят. А утром, прочитав в газетах о найденных трупах в закоулке на пути следования Айна от дома месье Мейера к особняку Мармонтель, и вообще, убедился в своей ошибке. Поразмышляв над этим день – за исключением того времени, что он провел с Дэви, Лассэль решил, что не станет повторять попытку – до новогодних праздников оставалось мало времени, и лекарь со дня на день должен был закончить приготовление порошка. У него еще даже оставалось время найти Айну подарок. Он объяснил арию, что у людей на западе есть традиция обмениваться подарками в честь наступления еще одного года их маленькой жизни.
-По-моему, очень хорошая традиция, - серьезно сказал Айн. – Это позволяет доставить удовольствие близкому. Я обязательно приготовлю тебе подарок.
-Значит, я – твой близкий? – поддразнил его эльф, получил в ответ поцелуй и совершенно успокоился. Похоже, Айн все еще ничего не подозревает, сейчас его толстокожесть – пожалуй, только на пользу. Он избавится от Дэви, а потом можно будет – просто забыть.
В конце концов, мало ли нам приходится забывать в своей жизни. Забыл же он, как когда-то уезжал из Валатерры – потому что память просто не хотела хранить неприятные эмоции. Нет, они никуда не исчезали, это был своеобразный осадок на самом дне сознания, иногда сид вдруг чувствовал себя уставшим и старым. В такие вечера Лассэль становился раздражительным и начинал обижаться на Айна почем зря. Впрочем, хватало мелочи, чтобы опять настроить эльфа на оптимистичный лад: если помнить обо всем, что случилось за триста лет – можно ведь и свихнуться, это – единственный недостаток бессмертной жизни.
К праздникам заметно потеплело, новый выверт природы привел к тому, что Луара вновь очистилась от льда, и только вода все еще была очень холодной даже на вид. Горожане с сожалением расстались с коньками и снегом, перешли на более легкие плащи, а город внезапно показался более грязным, чем обычно – словно после идеальной свежей белизны вдруг стали видны все недостатки уличной жизни. Впрочем, обыватели тут же нашли себе новое занятие – вовсю шла подготовка к праздникам, то и дело мелькающие в окнах домов свежесрубленные елки доказывали, что, несмотря на запреты властей, лес вокруг Лиона изрядно поредел. Черепицы крыш украсились сверкающими гирляндами, а балконы - яркими лентами. В воздухе снова запахло всеобщим оживлением – и Лассэль с Айном начали получать истинное удовольствие, просто прогуливаясь среди веселой толпы и рассматривая елочные игрушки в нарядных витринах магазинов.
Словом, ничто не предвещало грозы. Эльф даже не волновался – сейчас, когда решение было принято, для этого не было нужды. И еще ему почему-то казалось, что кузина Тирна не стала бы осуждать его слишком сильно.
-Кажется, сегодня будет тепло, - в день перед праздником рассеянно сказал Дэви, глядя в окно на огни и совершенно забыв играть голосом. – Сейчас бы не помешало немного снега - для пущей романтики.
-Незаметно, что ты нуждаешься в романтике, - усмехнулся Лассэль. Он торопливо одевался – в честь праздника Мейеру вполне могло прийти в голову отпустить Айна чуть раньше. Все равно деловая жизнь в городе, казалось, остановилась – в полночь начинался карнавал, и все спешили подготовиться. Если бы не требование Дэви, он бы вообще предпочел готовиться к празднику, в конце концов, именно лионцы придавали огромное значение праздничному ужину. Следовало бы проверить все самому – в конце концов, не каждый день ты убиваешь своего ближнего. «Глинтвейн, - окончательно решил Лассэль, расправляя кружева на рубахе, - Я подсыплю яд в глинтвейн. Горячий и острый. Как он сам».
Бросив взгляд на Давиэля, он увидел, что тот все еще смотрит в окно и хмуриться, даже не потрудившись одеться. По гибкой спине текли крупные капли пота, под лопаткой виднелся отчетливый синяк – Лассэль уже давно перестал пытаться контролировать силу, а в этот раз – просто прижал Дэви к столу, на ходу сдергивая с бедер узкие кюлоты.
И вообще, Дэви выглядел усталым – а ведь обычно его энергии хватало надолго. Лассэль сжал губы – кажется, у кого-то плохое настроение. Не хватало, чтобы именно сегодня у этого психа снесло крышу. Не сейчас, когда его план уже близок к исполнению
-Что ты там такого разглядел? – поинтересовался он, подходя ближе и очерчивая пальцем нехорошее синеватое пятно под лопаткой. Дэви даже не шевельнулся.
-Они начинают жечь костры вдоль дорог, - ответил он, не оборачиваясь. – Я узнавал, это символизирует победу света над тьмой. Мол, в жизни все равно больше хорошего, чем плохого. Забавно – как люди умеют находить во всем какой-то оптимизм. Мы так не умеем, согласись?
-Я их не понимаю, - поморщился Лассэль, сосредоточенно вглядываясь в спину, словно она могла подсказать – что такое происходит сегодня с кузеном, и что он опять задумал. - Они слишком мало живут. Что толку праздновать наступление года, если он только приближает их к смерти? Здесь траур впору устраивать.
Дэви обернулся так резко, что кончики блестящих вьющихся волос мягко хлестнули Лассэля по лицу. Он зажмурился, а когда открыл глаза – Дэви устроился на подоконнике со странным выражением лица.
-Ты становишься скучным, Махаон, - предупредил юный сид. – В твоих интересах быть занимательным. Если ребенку надоедает бабочка, он обрывает ей крылья.
-Когда ты так напрягаешься, у тебя возле губ появляются морщины, - мстительно заметил Лассэль, и Дэви весело фыркнул:
-А у тебя красивые глаза. Как отблески на скалах. Ты видел горы? Я путешествовал, не скажу, что искал тебя, но почему-то всегда был уверен, что мы встретимся. Я еще тогда сразу понял…
Губы Давиэля были совсем близко от губ Лассэля, когда он закончил предложение:
-Что ты – особенный. В чем твой секрет, Махаон? Или никакого секрета нет?
Губы Лассэля шевельнулись. На какую-то секунду ему всерьез захотелось объяснить: как долго можно ждать счастья, что нужно для того, чтобы избежать пустоты, которая рано или поздно приходит вместо былых ощущений, когда ты пресыщаешься ими настолько, что тебя уже ничего не волнует и ничто не трогает, и что не стоит повторять путь, который когда-то прошел Лассэль прежде, чем очнуться, потому что этот путь – неправильный.
Объяснить – что в любви не бывает унижения. Ради нее – можно сделать все, что угодно. Переспать с другим, чтобы защитить любимого. Ждать, страдать и надеяться - веками. Гордость – здесь абсолютно не при чем. Сид промолчал, разглядывая Дэви своими чудесными глазами цвета морской волны. В конце концов, для чего объяснять – каждый имеет полное право самому испортить себе жизнь. Ошибаться, не понимать, искать – право молодости. А ему – остается настоящее чувство, которое приходит, как только ты начинаешь по нему тосковать, как по единственной защите от пустоты. И кроме этого чувства уже ничего не существует, все остальное – лишь жалкие попытки реальности ворваться в бред твоего воспаленного мозга…
-

URL
2008-09-20 в 00:39 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Лассэль? – как всегда, это был ровный и спокойный голос, от которого по спине эльфа пробежал холодок, и он не нашел ничего лучше, чем спросить:
-Ты уже вернулся?
-Да, хозяин, - и снова в голосе Айна не скользнуло ни тени эмоций, хотя Лассэль подозревал, как нелегко ему далась эта ложь. Вполне убежденный этим маленьким спектаклем, Дэви легко спрыгнул с подоконника, понятливо хмыкнул и пожал плечами:
-Я буду внизу. Ты зайдешь поздравить меня и сестру?
-Твоя одежда, ты же не пойдешь вниз в таком виде,- напомнил Лассэль. На него бесстрастно смотрели узкие, влажные, непроницаемые глаза, и этого было достаточно, чтобы начать паниковать. Но инстинкт, врожденный и подкрепленный воспитанием, машинально подсказывал Лассэлю что делать и как говорить.
-Ничего, кроме этой старухи Мармонтель все равно никто не увидит, - небрежно махнул рукой Дэви. – Я пришлю за одеждой слугу. И кстати, Махаон… Не слишком рассчитывай на свой яд. Лекарь оказался умен, все понял – ну, еще пришлось ему заплатить. Но даже если и так – у меня есть амулет от яда. Происходить из рода дроу – не так уж плохо, иногда наследникам перепадают неплохие вещички.
Лассэль только высокомерно поднял подбородок – сейчас это волновало его меньше всего. Он проводил его взглядом, а потом перевел его на Айна. Обнаружив, что тот сидит на диване, уткнувшись глазами в пол и молча. А рыжая стервозная Марта уже подбирается к его коленям. Арий вдруг показался Лассэлю таким усталым, что у последнего что-то нехорошо дернулось в районе сердца.
Ну вот. Доигрались. И как теперь все исправить? Что нужно для этого сделать? С чего начинать? Что он тут вообще натворил?
-Я же предлагал уехать!- вырвалось у него почти осуждающе. Со стороны Айна донеслось спокойное:
-Я же говорил, что не хочу. Это совершенно ни к чему.
Лассэль нахмурился - происходило что-то странное. Вроде бы это Айн должен обвинять, а он – оправдываться. Тогда почему у ария такое неестественное, словно виноватое выражение лица? Глаза эльфа широко распахнулись, став отчаянно-синими.
-Что он тебе сделал?
-Ничего такого, чего не делали до тебя, - болезненно дернул уголками губ Айн. – Он ждал на лестнице, это было уже давно. Сказал, что из-за меня у тебя будут проблемы. Сказал, что пострадает твоя семья, а ты сам не сможешь вернуться. Предложил сделку. И я согласился, чтобы он забирал меня после работы. Мне пришлось молчать, это было одним из условий…
-Черт! – Лассэль прижал руки к лицу, его щеки начинали пылать. Это даже стыдно – его с легкостью обвел вокруг пальца какой-то мальчишка, которому нет ста лет от роду! Еще одна дельная и безнадежно запоздалая мысль заставила сида ошеломленно поднять глаза.
-Так ты знал, что я с ним сплю?
-Он мне рассказывал, - проговорил Айн. – Даже показал. У него есть такой браслет на руке… И знаешь, вы хорошо смотрелись вместе.
-Нет, все совсем наоборот! То есть… - Лассэль понял - что бы он сейчас не сказал, все будет ложью, хотя останется правдой. История получилась запутанная, молодец, кузен, постарался. Айн, тем временем, поднялся и подошел ближе.
-Не расстраивайся. Он был очень осторожным. Мне показалось, он, вообще, больше любит нежность… В отличие от тебя.
-Стервец просто напрашивался на грубое обращение! – зло процедил Лассэль. – Вот ведь паршивец! Использовать меня ему было мало!
Айн нахмурился, в его голосе сквозило удивление – первая эмоция за весь вечер, когда он говорил:
-Я думал, ты сам… - он запнулся, потому что сид глянул на него с таким возмущением, что не поверить в его искренность было трудно.
-Ты мне настолько не доверяешь? – потрясенно заключил Лассэль.
По лицу Айна пробежала странная судорога – как будто бы мысль ария вдруг заработала в два раза быстрее. Он открыл рот, облизнул губы и, вместо слов, вдруг подался вперед. Ничего не подозревавший Лассэль потерял равновесие, больно стукнулся макушкой о край дивана, с шипением отпрыгнула в сторону чуть не раздавленная Марта, и, следуя жаркому зову губ, чувствуя только дикое облегчение и непреодолимое желание, они принялись целовать друг друга, обхватывая руками и ногами, сплетаясь в единый горячий клубок, забыв про обиды и тревогу. Теперь, когда стена отчужденности рухнула, все было снова – словно в ту, полную бродячих кошек и лунного марева ночь.
Им обоим хотелось верить, что треснувший хрустальный шар можно склеить заново. Извинения здесь не помогли бы, нужно было средство надежнее, и оба, не сговариваясь, кинулись искать его в вернувшейся страсти. Лассэль стоял на четвереньках с картинно изогнутой поясницей, упираясь в ковер ладонями и покрасневшими коленками, чувствовал кожей лба толстый колючий ворс и одухотворенно стонал. Айн прижимал голову сида к полу, намотав на руку каштановые пряди и обхватив его второй рукой за талию. Его молчание красноречиво говорило само за себя, методичные и точно рассчитанные движения в какой-то момент сделались резкими и неровными, Лассэль отчаянно задышал и, всхлипнув, до крови прикусил губу – должно быть, на волне переживаний, оргазм оказался сильнее обычного, он чуть не потерял сознание, которое вдруг попыталось куда-то уплыть – а такого за всю сидовскую долгую жизнь с ним не случалось еще ни разу…
-Я люблю тебя, - сорванным голосом сказал он, оторвав голову от ковра (на лбу, должно быть, остался уродливый отпечаток). Наклонившись, Айн дотянулся до острого уха и вместо ответа лизнул самый кончик. Лассэль сладко зажмурился, изнемогая от усталости, а Дэви саркастически подтвердил:
-Заметно. Вряд ли он взял тебя силой. Мог бы сказать мне, я тоже был бы не против.
«Тьфу, у него что, ключи есть?» - поздно сообразил Лассэль. Дэви успел переодеться – сейчас на нем был длинный халат с восточным орнаментом по подолу. Яркие губы кузена ехидно и ласково усмехались, но Лассэль чувствовал себя на удивление спокойно.
-Ты что-то забыл на моем этаже? – уточнил он, сияющими глазами рассматривая то, как Айн подбирает разбросанную по полу одежду. Лицо у ария оставалось спокойным, но опущенные ресницы выдавали бурю эмоций.
-Да - это, - Дэви наклонился поднять с пола золотой браслет. Очаровательно улыбнулся, одевая его на руку и звеня остальными: - Выронил, когда мы с тобой занимались приблизительно тем же. Хотя я уже и не уверен, может, это было что-то другое.
-Взял? Ну так возвращайся, - дружелюбно предупредил Лассэль, в свою очередь накидывая халат. – Тебя сестра ждет. Или тебе нужно что-то еще? Ах да, мой секрет. Ну, так на то он и секрет, чтобы никому не говорить, верно? Да ты и не поймешь, пожалуй.
-Ты упал в моих глазах, кузен, - предупредил Дэви с брезгливостью в голосе. Значит, зацепило. Лассэль удовлетворенно кивнул:
-Знаю. Можешь рассказывать кому угодно, я буду отрицать, а доказать ты не сможешь. Я совершенно зря потратил столько времени. Я не хотел тебя ни тогда, когда был Махаоном, ни сейчас. Мне жаль, кузен.
Глаза Дэви прищурились, сделавшись веселыми и злыми. Улыбка погасла, стертая с лица ожесточением. Теперь перед Лассэлем был настоящий Дэви – вернее, его двоюродный брат Давиэль Минори-Хаунга, достойный сын тетушки Друззиэль.

URL
2008-09-20 в 00:39 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты глуп. Этот человек умрет раньше тебя, и ты ничего не сможешь с этим поделать, - торжествующе заявил он. – Сиды не влюбляются в людей, потому что они – смертны. Он сдохнет, а тебе останется страдать над его могилой. Я думал, ты особенный, а ты, оказывается, просто – идиот…
-Лассэль, не надо, - вдруг подал голос Айн. Но сид не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Он – улыбнулся, точно так же обворожительно, как и Дэви несколько секунд назад, но только – еще более мягко, еще более бархатно, словно демонстрируя свое превосходство. В глазах кузена появилась тревога – он почувствовал на себе всю силу обаяния Махаона и явно не ожидал такого напора.
-Возможно, я, как ты говоришь, глуп, - задумчиво кивнул Лассэль, неторопливо крепче завязывая пояс халата. - С ядом – это ты молодец, угадал, так что, будем считать, ты хитрее. Но, увы, в одном ты меня пока что не превзошел. Я в любом случае старше тебя, а стало быть – сильнее.
-Лассэль, хватит! Он всего лишь запутавшийся ребенок, – голос Айна прозвучал обеспокоено, но он даже не сдвинулся с места, чтобы помешать. Так и стоял, скрестив руки на груди, пока Лассэль тащил кузена к двери. «Запутавшийся ребенок» не оказывал сопротивления – должно быть, был слишком шокирован: оскорбленный сид мог подать в городской суд, в крайнем случае, мог вызвать на дуэль по человеческим правилам, но – не стал бы спускать обидчика с лестницы.
А именно это Лассэль и сделал. И еще немного постоял в пролете, с удовольствием наблюдая, как Дэви поднимается на ноги, как недоуменно трясет головой, откидывая с растерянного лица встрепавшиеся завитые пряди, и как растерянность постепенно сменяется возмущением, плавно переходящим в ярость.
-Я этого так не оставлю! – в голосе юного потомка дроу звучало столько обиды напополам с гневом, что Лассэль, не выдержав, от души расхохотался. И был ничуть не удивлен, когда с нижней площадки к его смеху присоединился звонкий, золотистый смех кузины Тирны.
Вот тебе и родственные отношения!
-Да делай ты что хочешь! - всхлипнув напоследок от последнего приступа смеха, Лассэль прошел обратно в комнаты и захлопнул за собой дверь, еще успев услышать мрачное:
-Чего смеешься? Собирай вещи, дура, мы съезжаем!
-Ну и чего ты добился? – невозмутимо спросил Айн. Сид еще раз всхлипнул и шагнул ближе:
-Врага на всю жизнь, думаю. Обычное дело.
-Он был прав, ты глупый, - заявил Айн, прижимаясь к груди Лассэля. Сид провел кончиками пальцев по темным шелковистым волосам и закрыл глаза. Ему хотелось стоять так вечно, ощущая прижатое к груди тепло и чувствуя откуда-то из-под ног успокоившееся мурлыканье Марты.
К сожалению, у него - просто не было времени. План придумался сам собой, еще в тот момент, когда Лассэль тащил Дэви к дверям. И к его выполнению следовало приступать немедленно – если он, конечно, хочет избежать последствий своего необдуманного поступка. Впрочем, как уже упоминалось выше, - не столь и не обдуманного. Он ведь все-таки сид, а значит – интриги у него в крови.
Итак, если исходить из обычной формальной логики - Айн утверждал, что Дэви показал ему, как они с Лассэелем занимаются любовью. Сид даже не стал уточнять, как именно происходила демонстрация, все и без того предельно ясно: если у Давиэля есть амулет, оберегающий от действия яда, то вполне могли быть и другие. От браслетов на руке Дэви на несколько верст несло магией дроу – а те мастера на подобные затейливые штучки. Лассэль порой даже сомневался, есть ли что-нибудь, чего дроу не могли бы или бы не умели.
Скорее всего, кузен вернется в Валатерру. Если он уже не там, телепорт - любимый фокус их могущественных «папочек». Браслет, который он якобы забыл на верхнем этаже особняка Мармонтель - наверняка, тот самый, который Дэви демонстрировал Айну. Значит, у него в руках имеется доказательство того, что Лассэль спит с человеком, да еще как…
Дэви зол. Значит, тетушка Друззи получит свою информацию в самом скором времени, но действовать станет не сразу. Как истинная интриганка сперва она насладиться планами предстоящего унижения своей родной сестры.
Стало быть, его задача – опередить Дэви ровно на шаг, пока тетушка будет прокручивать в голове сладкие мысли. А вот теперь – внимание, господа, самое интересное: известно, что дроу – не единственные маги в этом мире. С деньгами все возможно, например – найти в Лионе гражданина Зурбагана, который возьмется за восстановление картинки. Для этого можно взять кусок его одежды и кусок одежды Айна, в которой он был, когда они с Дэви… бр-р-р, а вот об этом пока что лучше не думать.
В любом случае, отлично, что Дэви поддался на провокацию собственного любопытства - малыш сам не заметил, как попал в ту же западню. Потом – телепорт до Валатерры, это снова деньги, надо будет стрясти с матери приличную сумму – за спасение репутации. И за хорошее настроение – она, должно быть, от души посмеется, когда увидит, как сын тетушки Друззи лежит под ее собственным, пусть непутевым, но красивым сынком, а потом – занимается любовью с человеком. И то правда, какой компромат! Затем придется признаться, что у тетушки Друззи тоже есть наступательное вооружение, хоть и жаль расстраивать
Если он пошевелиться, между двумя сестрами произойдет банальный размен уликами – и ничего серьезного не случится.
Он успел вовремя, практически, секунда в секунду – прямо к обеду. Как всегда, Минори-Хаунга обедали вместе, всем кланом, с удовольствием растягивая процесс почти до вечера, а чтобы не заскучать, каждый приводил с собой рабов – певцов, комедиантов и танцоров. Лица у этих рабов были сытые и лоснящиеся, очень отличавшиеся от лиц тех же виночерпиев. Здесь их ценили на вес золота и, будучи довольно азартными существами, сиды соревновались друг с другом за право приобрести редкий экземпляр - например, какого-нибудь раба, умеющего жонглировать серебряными дисками, делая сальто-мортале на спине лошади.
Точно так же они соревновались и во всем остальном: кто оденет более изысканную тунику, кто приобретет более быстрого коня, на чьей вилле рабы соберут больше винограда, кто победит в судебном поединке и кто кого переиграет в семейных и междуклановых интригах.
В последнем - мама и тетушка Друззиэль достигли совершенства. В то время, как часть гостей поедала жаркое, улиток, маринованные оливки, сырный пирог и запивала все это горячим медом, виноградным соком или вином из больших хрустальных сосудов, а другая часть развлекалась игрой в перевернутые картинки, - обе женщины, не сговариваясь, встали и вышли в таблинум. Лассэль наблюдал из атрия, как две высокие, похожие и чрезвычайно красивые в туниках до пят с длинными рукавами женские фигуры склонились друг к другу. На лицах сестер сияли самые обворожительные улыбки, зеленые глаза оживленно блестели. Они выглядели – почти счастливыми. Сид вздохнул: скорее всего, именно в этот момент тетушка Друззиэль пытается предъявить маме доказательства вины ее сына, а мама ждет момента, чтобы, в свою очередь, показать ей, чем занимается Дэви во время ставших частыми отлучек. Как же, наверное, им будет весело, когда они поймут, что человек, из-за которого разгорелся сыр-бор – на двух братьев один и тот же!...
Они с Дэви обменялись вежливым приветствием и не сказали друг другу ни слова. Лассэль только усмехнулся, увидев, что волосы у кузена – прямые, темные и убраны в длинную косу. Все правильно, пусть мальчик ищет себе другого кумира, этим дерьмом он уже сыт по горло. Теперь кузен снова был самим собой – высокий и холодный, вряд ли способный на какие-нибудь чувства, кроме веселой злости и азарта. Глядя на него, Лассэлю пришло в голову, что раньше этот взрослеющий юноша, пожалуй, мог бы ему понравиться.
Если бы в его жизни не было Айна – вернее, если бы его жизнь не была заполнена Айном. Снова вздохнув и протянув рабу-виночерпию бокал для вина, Лассэль всерьез задумался: а ведь с разобиженного Дэви вполне станется устроить еще какую-нибудь пакость. Стало быть, надо скрыться в любом направлении, которое сулит безопасность. Например, Эйнджленд. В самом деле, почему бы нет? С тамошними строгими законами Дублин – совсем не то место, где будет комфортно сиду.

URL
2008-09-20 в 00:40 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если он, конечно, - не особенный. Лассэль рассеянно поднял глаза, услышав свое имя, - и увидел, что Дэви стоит прямо напротив него, высоко подняв бокал, а гости ждут продолжения речи.
-Я хочу выпить за находчивость, присущую нашему клану, - продолжил Дэви, улыбаясь идеальной сидовской улыбкой. Из-под тоги на левом плече кузена еще виднелись багровые отпечатки укуса, и Лассэль точно знал, что они – не единственное свидетельство их утренней встречи. Он надменно усмехнулся – мальчишка сам напросился, нечего было совать нос туда, куда не следует. У людей есть поговорка о том, что любопытство до добра не доводит, и в чем-то эти низшие существа – очень даже правы.
– И за то, чтобы всегда добиваться поставленных целей, как это делает мой дорогой кузен, который всегда был для меня примером! – наклонив голову, Дэви игриво взглянул в сторону Лассэля. И хотя его губы были привычно растянуты в мягкой и неназойливой усмешке, ледяное бешенство в болотистых глазах было самым настоящим.
Шумно зазвенели бокалы, волной поднялся прерванный разговор, послышались взрывы смеха, а Лассэль с Дэви – все еще продолжали смотреть друг на друга. Дэви – с вызовом, демонстрируя смертельную обиду и не скрывая своей неприязни. Лассэль – ехидно прищурившись, словно принимая вызов.
На самом деле в душе было далеко не так спокойно - теперь сид твердо уверился, что ему угрожает опасность. И что самое страшное – Дэви прекрасно знает, как ударить его больнее всего. В любой момент Айна могли похитить, оглушить, усыпить или даже убить…
Пожертвовать жизнью человека с беспощадной жестокостью ради того, чтобы выиграть у своего соперника, - это вполне в духе сидов. Лассэль прищурился, наблюдая, как две мама и тетушка возвращаются в атрий, величественно шагая друг рядом с другом и непринужденно беседуя, будто бы между ними ничего не произошло. Да ведь ничего и не произошло – все, как обычно, в Тирнанн-Огг никогда ничего не меняется… Единственным плюсом во всей этой глупой, затянувшейся истории было то, что мать признала Лассэля стихийным бедствием для всей семьи и, скрепя сердце, выдала ему чековую книжку, с которой он мог беспрепятственно снимать деньги в зурбаганских банках любой страны. Денег должно было хватить надолго – даже несмотря на то, что Лассэль запланировал покупку яхты.
Гениальная мысль подарить Айну яхту пришла ему в голову еще перед праздником, когда он вспомнил, как арий во время первой прогулки по Лиону долго стоял возле каменного парапета набережной, разглядывая Луару. Он нашел нужное судно не сразу – «Мария» выглядела настоящей красавицей, хрупкой и изящной на вид, быстрой и крепкой – на проверку. Оформить бумаги было делом несложным, и теперь лодка грустила в порту, покачиваясь на волнах, покрытых легкой рябью, в ожидании нового владельца.
Все было готово к немедленному побегу. Оставалось уговорить Айна покинуть Лион, что представлялось довольно хитрой задачей - видимо, упрямство у арийских шейхов в крови – другого объяснения его поведению Лассэль представить не мог, как ни пытался…
Если бы только знать, что происходит в этой голове! Тогда можно было бы найти к Айну подход, как удачливый вор находит ключик к хитрой шкатулке. Лассэль мог бы гарантировать, что лет через десять он это сделает, но теперь - у него просто не было на это времени. Рано или поздно обед должен был закончиться, а глаза Дэви после выпитого им вина подозрительно и зло заблестели – не то кузен был пьян больше, чем хотел показать, не то – уже успел что-то придумать. И Лассэль, скрепя сердце, выбрал самый быстрый путь, прекрасно зная, что его не поймут, но надеясь, что, оказавшись в безопасности, он сумеет объяснить арию так, что тот простит и оценит жертвы, на которые им обоим придется пойти. В конце концов, ради кого он это делает? Плюет на родственников, расстраивает маму, рискует остаться без денег и без родины на очень долгое время? Уж не говоря о том, что он столько времени давал этому паршивцу Дэви себя использовать?
Эти же вечером они с Айном вошли на борт «Марии», похожей на большую грациозную птицу. Море было на удивление спокойным, вода музыкально плескалась под килем, и Лассэль, по венам которого бегали возбужденные огоньки, тепло улыбнулся, поворачиваясь к арию:
-Это мой подарок. Хочешь проехаться? В чем прелесть моря – можно плыть туда, куда захочешь. Мы будем свободны от всего и от всех…
Помедлив, потомок шейхов кивнул, зачарованно рассматривая бьющиеся по ветру паруса. У него был вид человека, увидевшего что-то прекрасное. Судя по всему, это была любовь с первого взгляда – и в этом Лассэль его прекрасно понимал. Ему и самому было удивительно уютно стоять на палубе, обнимая притихшего Айна за плечи, рассматривать бескрайнюю даль и чувствовать, как к щекам прикасается шелковый бриз.
И можно было сделать вид, что ничего не произошло, что все события последних недель – были всего лишь их собственной выдумкой для того, чтобы счастья не оказалось слишком много.
Они занялись любовью в каюте, и делали это долго, ласково, выматывающе, пока их тела не стали горячими, усталыми и липкими от пота. А потом, завернувшись в плед, снова вышли наружу, с двумя большими кружками, в которых дымился терпкий, пахнущий травами глинтвейн. Быстро несущаяся яхта разрезала волны, окатывая их солеными брызгами, палуба периодически делала попытку уйти из-под их ног, где-то в темнеющем небе кричали чайки. Айн, видимо не привыкший к таким просторам, инстинктивно прижимался к сиду, глаза у него были изумленными и удивительно эмоциональными, иногда, словно забываясь, он начиная тереться о плечо Лассэля щекой – совсем как довольная кошка. Когда он сделал это в очередной раз, Лассэль повернул голову и, увидев удовлетворенную улыбку, решился:
-Айн, мне жаль, но мы не сможем вернуться в Лион. Мы уже далеко в море, и я вернул мадам Мармонтель ключи. Знаешь, говорят, зимой в Дублине очень красиво…
Он осекся – улыбка на лице Айна начала медленно гаснуть. Сердце Лассэля тревожно подпрыгнуло, словно предупреждая, – теперь арий глядел на него внимательно, не шевелясь, как будто окаменел, как одна из статуй в калифском саду. А потом тихо и угрожающе спокойно спросил:
-А как же моя работа?
-Найдем новую. Это не такая уж и проблема, хорошие телохранители – везде нужны, - эльф задумчиво посмотрел на лазурную воду за бортом, постепенно сливающуюся с сумерками, вздохнул и попытался объяснить:
-Дэви не оставит меня в покое, можно даже не надеяться. Он очень обижен - наверное, никогда не примириться с мыслью, что ему предпочли какого-то человека. К тому же – я спустил его с лестницы, так что, боюсь, теперь ему есть для чего жить…
- Меня вполне устраивал Лион, и я не хочу бросать все вот так, - возразил арий, не меняя странно застывшего выражения лица. – Даже если ты прав, это трусливо - мы не сможем убегать бесконечно. Поворачивай обратно…
Лассэль удивленно изогнул брови – ему показалось или Айн действительно не слышал ни единого слова? Судя по всему, не слышал…И что, это каменное лицо и напряженный взгляд – благодарность за все, что он сделал? Нет уж, хватит. Он и так после Дэви чувствует себя оплеванным, так еще и эта поразительная бесчувственность… Смертельно обиженный подобным пренебрежением эльф раздраженно сжал губы:
-У меня нет времени тебя уговаривать. Мы плывем в Дублин, и хочу напомнить, что из нас двоих яхтой умею управлять только я. Как мне кажется, у тебя – просто нет выбора, - сид торжествующе развел руками с самой обворожительной улыбкой и, не выдержав, отвел взгляд.
Они замолчали, не глядя друг на друга. Ветер полоскал над ними паруса, воздух стремительно синел и становился гуще, но прежней безмятежности уже не ощущалось – бескрайний морской простор вдруг приобрел особую тревожность, а волны все настойчивей бились о борта «Марии», словно пытались рассказать о чем-то очень важном. Облокотившись о борт, Айн проследил, как на его глазах огромная чайка камнем рухнула к самой воде, чтобы схватить и вытащить из нее серебристую рыбу. Рыба нападения не ожидала и судорожно извивалась, пытаясь вырваться из смертельного захвата.

URL
2008-09-20 в 00:40 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Айн горько усмехнулся – должно быть, она сама виновата, подплыла слишком близко, чтобы полюбоваться на полет гордой белоснежной птицы. И забыла о том, что для красивой, изящной чайки она – всего лишь очередная добыча…
Потомок шейхов резко развернулся – на морском ветру взметнулись полы мягкого, светлого плаща - и ушел на другой борт, оставив Лассэля с холодеющим сердцем раздумывать о том, не сделал ли он только что всю работу за Давиэля, сам того не желая?



Обратно мы возвращались все трое – уже светало, над Лионом всходила заря, и на улицах начинали раскладывать свой ароматно пахнущий товар цветочницы. Над мостовой летали запахи флердоранжа, туберозы, нарциссов, мускуса, огромные корзины с цветами живо напоминали о той страшной полуночи, когда рухнувшая люстра частично восстановила классовую справедливость, разом лишив Лион пары-другой десятков представителей дворянских родов. Тогда тоже пахло цветами.
Не думаю, что теперь мне будет особенно приятен этот запах. В конце концов, моя голова действительно могла бы оказаться под люстрой, если бы шайтан вовремя не толкнул меня вперед. Безумный карлик был в чем-то очень даже прав…
Мы вошли в один из обеденных Салонов, на ходу стягивая перчатки и скидывая прямо на паркет замызганные плащи. Здесь, как и везде, было безлюдно, за исключением слуг, резал глаз излишек роскоши, но я тут же почувствовал себя так, как если бы попал домой - благодаря расторопным слугам, весело трещало пламя в камине, в жарком воздухе плыли аппетитные запахи. Лакеи уже накрывали для короля и его гостей, вернувшихся с прогулки под утро, легкий завтрак из восемнадцати блюд. Принюхавшись, я понял, что мне нравится гостить в Блуа.
Все участники дурацкой истории, которая могла бы кончиться весьма плохо, не появись вовремя я, почему-то притихли, рассевшись на расстоянии друг от друга за длинным столом. Шарль, принц Орлеанский сидел бледный, со спутанными волосами, не поднимая от тарелки взгляда. Загадочно помалкивала Амалия, графиня Де Мельсон, перебирая тонкими длинными пальцами золоченую бахрому на скатерти. Задумчиво отхлебывал анжуйское из бокала Филипп, король Лиона. Да и мне не особо хотелось разговаривать.
Первым тяжелое молчание, повисшее над столом, нарушил король:
-Может мне кто-нибудь объяснит, как мы умудрились так влипнуть?
Не дождавшись ответа, он вздохнул и протянул слугам бокал, чтобы они плеснули еще вина. Разумеется, пролил пару капель на рубаху, но даже не обратил на это внимания. Голос Филиппа звучал спокойно, казалось, ему и впрямь не хотелось никого обижать:
-Шарль, мне кажется, нам нужно поговорить. То, что произошло сегодня – ужасно глупо. В конце концов, ты – мой двоюродный брат, и мы должны…
-А о чем говорить? – принц резко вскинул голову. Мелькнули мрачно горящие голубые глаза, очень похожие на глаза короля в тот момент, когда он скакал на отличном жеребце, стремясь скрыть свежий труп от глаз подданных. Наконец, стало заметно, что эти двое – родственники. – Вы украли у меня любимую девушку, сир. Как ни крути, это так. И я очень прошу – позвольте мне как можно скорее уехать в замок, здесь от меня сейчас будет мало толка.
-Шарль, ты не прав. Если ты подумаешь…- Филипп посмотрел на меня, словно в поисках поддержки. Он выглядел так растерянно, что мне невольно стало его жалко. Но я только усмехнулся:
-За свои поступки всегда приходится отвечать, даже если очень не хочется. Вы, сир, действительно украли у него девушку. В общем, ее, - я кивнул на графиню Де Мельсон и прищурился, в упор глядя на графиню.
Амалия отпустила многострадальную бахрому и положила ухоженные тонкие руки на стол. Весело сверкнули яркие блестящие глаза:
-Ну все, приплыли. Сейчас такое будет, вы сами не представляете. Ну, если вы непременно хотите устроить шоу – начинайте, эфенди. Только ради Богов, отберите у Шарля шпагу, иначе вам снова придется беспокоить месье мага…Я же говорила вам, рано или поздно Амалия сама выкопает себе могилу. Своими собственными руками. Чертова своенравная самоубийца, я никогда не мог с ней справиться!
-И ты был прав, - кивнул я, а король недоуменно свел к переносице брови.
-Я ничего не понимаю, - заявил он. – Вы вообще о чем? Что происходит-то?
С другого края стола на нас точно так же ошарашено посмотрел принц. Амалия смешливо фыркнула, ее глаза – сияли, но губы сжались в упрямую совсем не по-женски линию. «Тебе хочется - ты и объясняйся!» - говорил этот взгляд. Вот уж не было печали… Ладно, кому-нибудь все равно придется это сделать.
Слуга подал мне длинную сигару и помог прикурить. Я с наслаждением вдохнул сладкий дым и прищурился, сквозь дымовую завесу разглядывая лица: бледное и ошеломленное – Шарля, мальчишеское и хлопающее ресницами – Филиппа, безмятежное и словно разом потерявшее краски – Амалии.
-Эта история началась довольно давно. Если бы мне рассказал ее равви на базаре, я ни за что бы не поверил, что так могло произойти на самом деле.
Жил-был в одном сказочно богатом королевстве мальчик из знатного рода. Звали его Филидор, и был он – королевским пажом. Мальчик рос весельчаком, только смеялся чаще он сам, а окружающих его шутки порой доводили до настоящих слез. И до желания отомстить - с розгами он познакомился с детства. Но сильно не расстраивался, потому что попадался только один раз из десяти, к тому же всегда мог изобразить полное раскаянье. Собственно, Филидор не был злым, он просто любил шутить и смеяться - из таких веселых мальчишек, если они достаточно хитры и умны, может вырасти все, что угодно: гениальные расчетливые злодеи или веселые затейники, приносящие радость в любом кругу. Чаще всего – это зависит от обстоятельств, потому что они – как хорошие флюгеры, могут повернуться в любую сторону.
Когда Филидор еще был в юных годах, его отец, большой поклонник крепкого вина и ломберных столиков, не вернулся живым с одной из своих прогулок по лионским трактирам. Просмотрев бумаги, королевский паж с ужасом понял, что разорен. Положение было настолько плачевным, что порой не хватало даже на новые чулки. Разумеется, он научился штопать и какое-то время держался на плаву, но Блуа – такое место, где каждый выставляет свои богатство и положение напоказ, как носят на груди орден. Отпрыску знатного рода никак нельзя показывать свою бедность, к счастью, паж отлично умел делать хорошее лицо при плохой игре. Никто не подозревал, что Филидор очень часто ложился спать без ужина, что в наследственном замке развелось множество крыс, потому что не было денег на яд, а слуги уже давно потребовали расчета. Так продолжалось какое-то время, а потом – что было потом, мальчик?
-Это не был сам посол Наваррской Марки, - откровенно улыбнулась с дерзкими ямочками на щеках Амалия, ломаным жестом откидывая со лба веселые рыжие локоны. – Со мной разговаривал - один человек, он уже погиб на дуэли. Я согласился – речь шла о такой мелочи! А потом мне стали ею угрожать, и я был вынужден сделать для них кое-что еще.
-Филидор сам не заметил, как оказался втянут в чужую игру, - кивнул я. – Впрочем, у него было достаточно задатков комедианта, чтобы не оказаться в сложной ситуации. Он даже придумал хитрый и забавный ход – воспользовался тем, что умершая родственница оставила в наследство никому не нужное, развалившееся и опустевшее поместье. Так при дворе появилась графиня Де Мельсон, острая на язык, курящая и очаровательно непосредственная. На самом-то деле почтенная женщина уже давно покоится в могиле, это проверено, если нужно – я предъявлю вам тело, сир. Женщина зачастую может многое сделать там, где спасует мужчина, а косметика, капли в глаза для придания блеска и роскошные парики – уже давно стали для лионских торговцев неплохим способом заработать. Они способны из бесцветной серой мышки сделать настоящую красавицу. Филидор развлекался от души, заводя легкие интрижки со всеми подряд и, не покладая рук, работая на наваррского посла. Его не слишком заботили моральные аспекты деятельности, таков уж дух Блуа, но был единственный страх – ты боялся, что твое имя будет опозорено, верно?
Ничуть в этом не сомневался, просто тянул время, - охотно отозвалась Амалия. - Скандала было не избежать. Но это – наследственное, эфенди. Мой дед умер, не выплатив долги чести многочисленным должникам, а отец проиграл в карты наше состояние. Позор семьи – хобби мужчин нашего рода. Последнему из Д'Аламберов суждено погибнуть на плахе
Я диву дался подобной невозмутимости: похоже, мальчик продолжал развлекаться и смотреть, что будет дальше. И это – после того, как он предал всех, кого только можно, и находился на стадии разоблачения.
Должно быть, жизнь, которую он вел, и впрямь казалась ему ужасно бессмысленной.
-Не просто погибнуть – а войти в историю как наваррский шпион и человек, совершивший грандиознейшее преступление века, - с уважением сказал я, а Амалия сделала задумчивые глаза. Кажется, она все поняла. Я одобрительно кивнул:

URL
2008-09-20 в 00:41 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
– Как шпион – Филидор был идеален: врал, обольщал, выкручивался, втирался в доверие, прогибался – и каждый раз выходил сухим из воды. Его деятельность достигла такого размаха, что забеспокоился даже Севинье. Скорее всего, проболтался сам посол, а когда представитель Наварры оказывается лучше осведомлен о делах королевства, чем глава Тайной канцелярии, - тут уже есть над чем призадуматься. Тайная Канцелярия на то и Тайная, чтобы никто не знал о том, какими методами она действует, но истина все-таки всплыла наружу. И вот, во время бала в честь первого в истории приема в Лионе восточного посла выбранный для праздника дворец был окружен гвардейцами. Все было проделано исключительно тихо, не стоит так удивляться, сир, эфенди канцлер заботится о ваших нервах. Да и сам Филидор узнал об этом совершенно случайно – его приставили к восточному послу, а тому приспичило выйти на свежий воздух прямо посреди торжества. Услышанный разговор с гвардейцами навел юношу на нехорошие подозрения, что они собрались здесь по его душу. А этого нельзя было допускать – все что угодно, но имя рода должен остаться незапятнанным! Так вот почему у тебя было такое отсутствующее лицо, Филидор, тогда я не понял, а ты – просчитывал варианты, как лучше выкрутиться из сложной ситуации, из которой, казалось бы, нет никакого выхода…
Филипп посмотрел на Амалию с немым изумлением, застыв в исключительно напряженной позе - кажется, до него начинало доходить. А я продолжил:
-Если раз за разом преступать через собственную совесть, однажды обнаружишь, что переступать – больше не через что. Это всем известно. У Филидора есть еще одна характерная черта – в критической ситуации он действует моментально, полностью полагаясь на интуицию. Амалия была весьма решительна, когда мы придумывали, что делать с телом, не так ли, сир? Шарль, этот погром в библиотеке – наша ссора не должна была кончиться дуэлью, этот ход Филидор приберег для другого раза. А что касается Салона Роз – чего проще: зайти в помещение, где слуги вытаскивали наверх люстру, чтобы зажечь свечи. Королевским мечом – он был у тебя в руках, это я хорошо помню - перерубить веревку. Спокойно вернуться в зал и притвориться мертвым. А потом, под шумок, беспрепятственно покинуть дворец. Потерявшимся телом никто не озаботился, всем было не до того, так что Филидор Д'Аламбер оказался мертв. А на следующий день – в Блуа прибыла экстравагантная, шокирующая графиня Амалия, тоже – большая любительница посмеяться…
-Я не верю, - перебил меня Филипп. Сбившись, я замолчал и всерьез обеспокоился – малыш выглядел подавленным, а в голубых глазах плескалась настоящая боль. Он, не отрываясь, смотрел на рыжеволосое существо напротив, и было прямо-таки слышно, как бьется вдребезги хрупкое, еще совсем юное и горячее сердце.
-Я не верю! – с отчаяньем в голосе повторил он, встряхнув светлыми волосами. – Пардон, но это – какая-то чушь! Амалия, милая, скажи ему, что это неправда!
Он умоляюще взглянул на графиню, а Филидор, не теряя достоинства, повернулся ко мне и достаточно хладнокровно сказал:
-Могу я попросить сигару, эфенди?
Я кивнул и протянул ему портсигар. Откинувшись на спинку стула, приняв мужскую позу и глядя прямо перед собой, Филидор, все еще красивый в своей яркой оболочке, принялся сосредоточенно курить, казалось, не обращая ни на что внимания.
-Не может быть… - простонал Филипп, закрывая лицо руками. Пальцы короля вздрагивали. С другого конца стола послышался шумный вздох Шарля. Я поспешил продолжить историю, пока кто-то не решил прикончить одного мерзавца прямо здесь, на месте, безо всяких дуэлей – принцы в этой стране, однако, вспыльчивые…
-Более того, уже на грани полного провала, Филидор не забывал о своих обязанностях. В конце концов, теперь наваррский посол оставался единственной надеждой ускользнуть из сетей, в которые его пытался поймать Севинье. Тебе обещали возможность покинуть страну, если ты выполнишь задание, Филидор? Перед своей «смертью» он ухитрился использовать неискушенного в европейской политике бхаратского посла – вручил ему рыжий локон и попросил передать Амалии, назвав точное место в самой дальней и глухой галерее. На следующий день Амалия назначила там же свидание принцу Шарлю Орлеанскому. Принц и посол уже раз чуть не довели разногласия по поводу различия цивилизаций до банального поединка. Филидор рассчитал, что, увидев локон, несдержанный Шарль непременно попытается прикончить опасного и экзотического претендента на сердце несравненной графини Де Мельсон. Поговаривали, что на востоке – тоже живут исключительно горячие ребята.
Да, Шарль, она и тебя использовала. Вернее, использовал…Зачем? Мертвый посол и убийца-принц или мертвый принц и разобиженный посол - при любом исходе схватки Лион неминуемо увяз бы в дипломатическом скандале. Уже не знаю, зачем Наварра пыталась отвлечь внимание Лионского двора от себя…
-Они ведут переговоры с Эйнджлендом, это стало известно только вчера, - сказал Филипп, и я умолк, потому что на лбу короля билась нехорошая, не детская жилка. Он нервно хрустнул пальцами:
- Дьявол! Может быть, они прямо сейчас заключают какой-нибудь договор! Не исключено, что Европа на пороге войны, надо немедленно передать Севинье, пусть выкручивается... Простите меня, господа.
Король подозвал слугу, и я терпеливо подождал, пока будет написана торопливая записка. С другого края сторона продолжал шумно вздыхать, как раненый зверь, принц Шарль, но пока что держал себя в руках – видимо, памятуя о недавнем оживлении.
-Что было дальше? – спросил король затем. Говорил он резко и отрывисто, даже не смотря в сторону Амалии-Филидора. Который внезапно шевельнулся и посмотрел на меня – снова начинающими разгораться смешливыми глазами:
-А почему, собственно, вы не выполнили последнюю просьбу умирающего человека? Шарль прождал достаточно, прежде чем броситься искать Амалию по всем комнатам замка. Почему вы не отнесли локон, как я просил?
-Я забыл, - ради справедливости пришлось признаться мне. – Меня отвлекли, там был горбун, и часы, и странная комната, ну и вот… Знаете, я - немножко рассеян.
Филидор засмеялся – звонким смехом, который мог принадлежать и девушке, и молодому юноше.
-Ну и ладно, значит – не судьба, - отсмеявшись, сказал он и вытер выступившие слезы, размазав при этом густой слой косметики. – А как вы догадались, что я – не женщина и к тому же наваррский шпион?
- Ты – очень искусный комедиант, - серьезно сказал я. – Но я только что прочитал лионскую книгу «Наука об этикете», я неплохо читаю по-лионски. И она дала мне повод серьезно подумать над тем: почему, поднимаясь с дивана графиня Де Мельсон не застывает, как и полагается женщине, чтобы подождать, пока ей подадут руку? Почему сама прикуривает от стоящей на камине свечи? Такие вещи лионские женщины впитывают с молоком матери. Почему не стала сразу же причесываться после долгой скачки? Так сделала бы любая нормальная женщина… Кроме того, я видел, как ты держишься в седле. Чуть привставая, как если бы у тебя за поясом висела шпага. Впрочем, было бы очень трудно распознать подделку, не прочитай я накануне эту книгу. Потом оставалось только присмотреться и вспомнить, где находился Филидор в тот момент, когда рухнула люстра и что у него было в руках. А красное анжуйское вино – так похоже на кровь, когда впитается в батист…

URL
2008-09-20 в 00:41 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Вынужден вас огорчить, вы рассеянны – только когда сами того хотите! - жизнерадостно съязвил паж, а я тихонько фыркнул. Никому из присутствующих не обязательно знать, что я проверял свою теорию с помощью демонов.
Для хорошего настроения мне хватило того, как удивился Тануки, когда я приказал ему обыскать королевскую усыпальницу и семейный склеп графов Де Мильсон в бургундской провинции на предмет обнаружения и сличения тел. Демон казался достаточно шокированным – наверное, я был первым калифом, которому пришла в голову нездоровая мысль покопаться в могилах. Он посмотрел на меня долгим взглядом и только вздохнул: «Надеюсь, калиф, вы не собираетесь их съесть? Или чего похуже?». После чего исчез прежде, чем я успел придумать достойный ответ.
Разумеется, тела Филидора обнаружено не было, только памятник, но хитрюга-демон порасспрашивал местных и выдал полную картину загнивания рода Д'Аламберов на протяжении трех последних поколений. Амалия Де Мельсон оказалась безнадежно почившей в бозе старушкой, а наваррский посол так испугался вида красных глаз и нечеловеческого меха на шее, запястьях и груди (надеюсь, Тануки вел себя достаточно корректно?), что обеспечил нас полной информацией о деятельности своего лучшего шпиона. При этом не забыв свалить все на приказ Родины – а не на собственную подлую посольскую сущность…
-Ну, теперь-то думаю, все кончено, - Филидор храбро посмотрел на меня. – Я – шпион и гениальный убийца, и меня надо повесить.
-Гильотинировать, - машинально поправил Филипп. – Вешают – незнатных…
-Хорошо, гильотинировать, - невозмутимо согласился паж. – Так чего ждать? Я уже позавтракал. Шарль, не делай такое лицо, может, я и враг народа, но лично против тебя ничего не имею. Просто ты – всегда был таким наивным добрячком, что – просто грех не разыграть. Где слуги? Пусть позовут Севинье, сколько, в конце концов, можно спать?
Я усмехнулся и протянул подбежавшему слуге пустующую рюмку из-под ликера.
-Не спешите, уважаемые эфенди. Остается один невыясненный момент. Самый темный во всей этой истории.
-Я хочу повторить свою просьбу об отъезде из Блуа. Лично мне все ясно, - раздался с другой стороны стола на удивление спокойный голос Шарля. От неожиданности мы все трое уставились на него. Принц Орлеанский сидел, опустив глаза, и его смелое, открытое лицо было цвета, близкого к вареной свекле.
-Не все, - твердо сказал я, и теперь уже на меня уставились три пары глаз. Вернее, две, потому что свои Филидор сразу отвел в сторону, судорожно сглотнул и напрягся. Я негромко усмехнулся: а ты что думал, мальчик? Неужели после того, как я по твоей милости не спал всю ночь, ты надеялся, что я пощажу твои чувства? Да у нас у всех – тонкая душевная организация, вон, посмотри на бедняжку Шарля, как он расстраивается…
Нет уж, ради справедливости следовало рассказать все – до самого конца. Может, тогда и Филидору будет легче умирать – терять-то уже нечего.
-Назначив свидание его высочеству на галерее, Амалия отправилась – на другое свидание. Это был смелый, я бы даже сказал, отчаянный и совершенно нелогичный поступок - при попытке распустить шнуровку на платье, король был бы неприятно удивлен. Что же получается - Филидор сознательно поставил себя на грань провала? Ему нужно было только получить деньги от Наваррской Марки и покинуть страну. Тогда почему он все-таки отправился с королем в спальню? Почему графиня Амалия поехала оживлять принца Орлеанского вместе с нами? Ей бы остаться во дворце, поднять тревогу – вот ту-то и начался бы скандал! Так – почему же, Филидор? Почему ты так хотел, чтобы тебя остановили, и остановил ни кто иной, как – сам король?
Выдохнувшись, я замолчал, но ответа не услышал. Можно сказать, вопрос - повис в воздухе. Со стороны Шарля раздалось негромкое и явно угрожающее рычание, кажется, кто-то терял над собой контроль. Филипп изумленно разглядывал меня огромными голубыми глазами, полными тоски.
А Филидор - молчал, опустив глаза. Мальчик был достаточно смел, чтобы играть с огнем, но оказался недостаточно смелым для другого.
Тишина, еще более тяжелая, чем раньше, висела в зале довольно долго, только трещали дрова в камине и лакеи тихо звенели серебром, унося посуду. Потом Филипп перевел дух и обернулся к пажу:
-Тебя будут судить королевским судом – не сейчас, а когда кончится траур. Законы одинаковы для всех, ты будешь казнен за измену Лионскому королевству и королю. И еще – за кровавое убийство, каких доселе не знала столица. Надеюсь, у тебя хватит мужества встретить смерть достойно.
-Я постараюсь, ваше величество, - наклонил голову Филидор, а король явно обрадовался, увидев в Салоне гвардейцев:
- Господа, доставьте преступника в Шато-Гийяр. Шевалье Бомон, будьте так любезны послать за Де Севинье, скажите, что его срочно требует король!...
Проследив, как прямая спина Филидора скрывается за дверью в окружении ярких мундиров гвардейцев, послушав затихающее шуршание по ковру роскошного подола платья Амалии, я поднялся и потянулся. Моя собственная спина ныла – ах да, я же таскал на себе труп! Ничего себе развлечения у западных правителей!
Может, я тоже сделал что-нибудь неправильно? Филипп – еще такой ребенок, выдержит ли его нежная психика такую нагрузку? Ну да ладно, в конце концов, рано или поздно малышу придется повзрослеть. К сожалению, это – неизбежно.
-Прошу меня извинить, я тоже покину вас, эфенди. С удовольствием остался бы на третью смену блюд, но я всю ночь не спал…
Филипп не ответил, промолчал и Шарль. И когда, уходя, я обернулся, то увидел, что ни один из них – так и не сдвинулся с места.


Из чего складывается доверие?
Если исходить из обычной формальной логики, частично оно складывается из равнодушия, частично – из уверенности в себе, частично – из отчаянной смелости. Равнодушие – если он (любовник, друг, кто угодно) совершит предательство, а я об этом не узнаю, то зачем беспокоится? Вот узнаю – тогда и буду думать. Уверенность в себе – для чего бы ему совершать предательство, если лучше меня все равно не найдешь? Смелость – а плевать, будь что будет, а я ему все-таки верю! Люди вообще больше склонны доверять, нежели нет, их мозг и сердце устроены таким образом, что нуждаются в ком-то близком и надежном.
Другие расы – когда как.
У дядюшки Лассэля из Валатерры, занимавшего там не самую плохую должность, была патологическая склонность к мелким предательствам. Он изменял одним женщинам ради других, нарушал данные обещания, брал взятки и раздавал должности родственникам, словом, делал, что ему заблагорассудиться. И все это – так открыто, с такой очаровательной непринужденностью, что никто и не думал обижаться. На такое обаятельное существо было невозможно злиться слишком долго, поэтому окружающие сиды только пожимали плечами – мол, он такой, с этим ничего не поделаешь, - и продолжали приглашать его к себе, доверять секреты и хорошо к нему относится.
Это было – высшее искусство жить, относясь к каждому вполне дружелюбно, но ни о ком не заботясь, до уровня которого Лассэль, в свое время просто обожавший дядюшку и безоговорочно признававший его своим кумиром, в общем-то, так и не дотянул…

URL
2008-09-20 в 00:42 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Прищурившись, сид огляделся. Океан вел себя спокойно, волны ритмично били о борт, держать штурвал было нетрудно, только хотелось спать - видимо, сказывалось выпитое вино. Сквозь хмельную поволоку он попытался определить, правильным ли курсом идет яхта, но подумав, махнул на это рукой. Если все будет хорошо, они прибудут в Дублин уже завтра. А пока – еще есть время полюбоваться на уютную водную гладь.
Полная свобода – плыви куда хочешь, здесь нет ни условностей, ни родственников, ни друзей. Никого, кроме них с Айном.
Впрочем, по большому счету, Айна у него теперь тоже больше нет.
Вздохнув, эльф закрепил штурвал в одном положении, предоставив «Марии» свободно дрейфовать по волнам холодного моря. Чуть не поскользнулся на влажном от брызг деревянном настиле и нырнул за большую квадратную коробку каюты. На секунду остановился – яхта легла набок, и пришлось схватиться за первый попавшийся поручень, чтобы не упасть. И все-таки последняя бутылка была явно зря, даже возможности сида в выпивке – далеко не безграничны. Но Лассэль не знал, как еще ему бороться с подступавшей к горлу тоской, обидой, непониманием того – как это все могло получится?
Ясно одно – измены здесь не при чем. Айн не дурак, они оба пытались защитить друг друга, поэтому и сделали то, что сделали. А потом – Лассэлю пришлось приложить массу усилий, чтобы исправить положение. Он поступил правильно – просто потому, что иначе поступить было невозможно.
Тогда почему Айн сейчас сидит на палубе с напряженной спиной и спокойной, непроглядной темнотой в глазах? Лассэль остро пожалел, что оставил бутылку на капитанском мостике, вглядываясь в очертания на фоне сгущающегося сумрачного воздуха безмятежной, невысокой фигуры ария, устроившегося под навесом из запасного паруса, куда не долетали брызги.
Потомок арийских шейхов провел там все дни с тех пор, как они вошли на борт яхты. И с тех же самых пор уделом Лассэля стал штурвал и крепкое анжуйское вино, которое помогало отделаться от мысли о том, что хрустальный шар, разбившийся вдребезги, похоже, порядочно изранил осколками его уставшее сердце.
Отцепившись от поручня, Лассэль не без труда прошел по качающейся по палубе до сидящего по-бхаратски ария. Выражение лица последнего не изменилось, он даже не повернул голову навстречу приближающемуся эльфу, который с досадой посмотрел на стоявшую на бочонке тарелку.
-Ты не ел? – сид опустился на палубу, почувствовав дикое облегчение от того, что не вынужден удерживать равновесие. Честно говоря, сейчас стоило бы отправиться в каюту и немного поспать… пока не выветриться из благородной крови чертово анжуйское!...
Но он не мог уйти спать просто так – зная, что Айн все еще на палубе, всматривается в морскую даль, слушает крики редких чаек и игнорирует полную нехитрой походной еды тарелку! Чего он ждет? Неужели – Дублина? Лассэль досадливо взъерошил крупные кудри, выбившиеся из хвоста, и громко спросил:
-Хочешь уморить себя голодом? Здесь холодно, ты простудишься. Знаешь, мне вся эта история надоела, ты ничего не ешь и ведешь себя как дурак, - сид и сам смутно понимал, что в таком состоянии любые переговоры неизбежно кончаться войной. Да и тон какой-то раздраженный…
Черт, а этот узкоглазый тип себе что воображает? Сидит здесь, как каменный истукан, того и гляди с голоду сдохнет.
-Если ты не поешь сам, я накормлю тебя силой, - хмуро заявил сид, подтягивая ноги к себе и обхватывая их руками. Пряди снова упали на лицо, а воздух потемнел окончательно. В голове уже начиналось легкое кружение, и Лассэль вряд ли толком понимал, что говорит:
-Думаешь, все так и закончится? И я просто возьму и отпущу тебя в Дублине? Ошибаешься, я не для того ждал так долго. Я тебя люблю, идиот! - он и сам удивился тому, что в голосе прозвучало - самое настоящее отчаянье.
Но еще больше удивился, когда услышал в ответ тихое и спокойное:
-Я тебя не люблю.
Лассэль задрал голову. Над ними бился парус – как крылья большой белой птицы. В сумерках это смотрелось красиво, но сиду почему-то пришло на ум сравнение только с саваном.
-Почему? – риторически спросил он не то у паруса, не то у Айна, и вновь повернулся, сглотнув подступивший к горлу тошнотворный комок. Лоб ария хмурился, он тоже повернул голову и напряженно, в упор смотрел на него.
-Тебе придется с этим смириться, - поскольку это было первым, что потомок шейхов вообще сказал с начала их импровизированного (а если честно – подготовленного заранее как запасной выход из ситуации) путешествия, то Лассэль предпочел молчание. Он напряженно вслушивался, боясь пропустить хоть звук знакомого, любимого голоса. Айн снова шевельнул губами, но внезапно поднявшийся ветер помешал сиду услышать. Он наклонился еще ближе…
В ноздри буквально ударил знакомый, доводивший до сумасшествия запах. Неуловимый и мужской. Айн всегда был порядочным чистюлей, но обладающий уточненным сидовским обонянием Лассэль угадывал его запах еще задолго до появления ария в комнате. А сейчас – он пах как тогда, в их уютных комнатах на верхнем этаже особняка Мармонтель – в давней и казавшейся сном счастливой жизни, когда они прижимались друг к другу, лежа на атласных покрывалах или на баскийском ковре. Тело Айна – сильное, смуглое, красивое, его ласки – настойчивые, требовательные, нежные, разные. Едва ли сознавая, что делает, сид потянулся к напряженным губам, но был остановлен коротким замечанием:
-Нет. Ты меня вообще слышишь?
-Дьявол! – прошипел Лассэль, внезапно вспыхивая и окончательно переставая сдерживаться. Кулак среагировал сам собой, как будто так было надо.
Тренировавшийся с саблей каждый день с трехлетнего возраста Айн отшатнулся, ловко уклонившись, но пьяный эльф уже навалился на него всем телом, прижимая к влажным доскам. На лице ария отразилось удивление – сид еще ни разу не применял к нему физическую силу, и он не подозревал, что слухи о том, как нечеловечески сильны равнинные эльфы, могут оказаться правдой. По крайней мере, ему было очень сложно оторвать от себя такого изнеженного и ухоженного на вид эльфа – сейчас в доску пьяного и, пожалуй, немногим отличавшегося от своего кузена. Особенно когда Айн услышал вырвавшееся из тонких, презрительно искривленных губ шипение:
-Ты – моя игрушка, понял? Моя, а не чья-нибудь еще. И если ты еще раз…
Сбившись с мысли, Лассэль замолчал, тяжело, отчаянно дыша. Винные пары, исходившие от него, окружили ария словно потным удушливым облаком, здорово мешая сосредоточиться для того, чтобы оказать достойное сопротивление. И зря он, пожалуй, отказывался от еды, честно говоря, его здорово подташнивало, а в голове гулял сонный дурман. Потомок шейхов дернулся – чужие руки, оказавшиеся на его бедрах, действовали слишком агрессивно, причиняя почти болезненные ощущения. Ах да, именно так сид, вроде бы, вел себя с Давэлем, неудивительно, что последний щеголял в синяках и царапинах. Упрямо сжав зубы, Айн собрал все силы, в этот момент яхта неожиданно накренилась на другой бок, оба заскользили по доскам и оказались у самого края палубы.
Арий воспользовался моментом, чтобы перекатиться на другой бок и отбросить зарвавшегося эльфа от себя, но встать не успел – изогнувшись, словно кошка, Лассэль схватил его за ногу и снова повалил на доски. В глазах потемнело от удара челюстью об палубу - Айн упал неудачно, на живот, и уже скоро убедился в том, что такое положение не сулит больших преимуществ в драке. Вымокшие от брызг волосы липли к губам, цепкие руки Лассэля шарили по телу судорожно и неосторожно, было мерзко и противно.
Совсем как в Спальнях несколько лет назад, когда к нему в комнату впервые вошел высокий и улыбчивый кареглазый мужчина с длинными, черными и блестящими волосами, который был его повелителем. Тогда Айн в первый раз узнал, что сильный человек – это не тот, чей дух невозможно сломить, а тот, который может скрутить и прижать к неудобному полу, одновременно срывая халат.
Вспоминать оказалось еще тяжелее теперь, когда все снова пошло не так.
Будто придавленный к палубе этими навязчивыми образами, арий замер, все еще лежа виском на холодном и влажном дощатом настиле. Сердце стучало сквозь намокшую и, кажется, разорванную, ткань уже не белой рубахи так сильно, что мешало соображать. Желудок вдруг дал знать о себе голодной судорогой. Жить – не хотелось.
И, словно опомнившись, Лассэль тихо выругался сквозь зубы, кое-как поднялся и, пошатываясь, направился к рубке, где у него оставался в запасе целый бар вина. Забвение – это было все, чего ему сейчас хотелось. Чтобы только не вспоминать о том, что он собирался сделать минутой назад. По пьяни, но все же – такая мысль пришла в его бьющуюся в лихорадке голову, и это было – более чем омерзительно.
Проводив сида ничего не выражающим взглядом, Айн кое-как сел на скользкой палубе, стянул на груди порванную во время их возни рубаху, прислонился виском к покачивающемуся бортику и плотно закрыл глаза.
Но этого Лассэль так и не увидел, поскольку, имея в наличие неплохие запасы лионских сортов вина, не протрезвел до самого Дублина.
Удивительно, но ему удалось не только привести яхту в порт, но и пришвартоваться без особых приключений. Правда, он мало что запомнил. В памяти осталась картина спускающегося по трапу Айна в то время, как он сам стоял, прислонившись к флагштоку и сильно, до побелевших костяшек сжимая в руках полупустую бутылку.
Проклятый арий ни разу не обернулся.



Легко звякает ложечка о фарфор. Тихо звучит мягкий смех. Пламя догорающих свечей подрагивает в незаметных потоках воздуха. Стефан Ветка, не отрываясь, смотрит на Тапи серо-серебристыми, почти стальными глазами. А Тапи смеется чему-то, только что прозвучавшему, опуская и поднимая густые девичьи ресницы.
И оба прекрасно понимают – пройдет немного времени, и они, словно сговорившись, одновременно встанут, потянуться друг к другу для первого поцелуя, а потом вместе поднимутся наверх, на второй этаж, где их ждет уютно обставленная спальня, и еще долго приглушенные вздохи будут пугать ветер за зелеными бархатными занавесками.

URL
2008-09-20 в 00:42 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Шло время, и с каждым разом их встречи становились все уютнее, и все сладостнее было ощущение предвкушения. Словно они постепенно привыкали друг к другу – так, как привыкают супруги, давно живущие рядом. Стефан знал, что если он положит руку на стол раскрытой ладонью наверх, то самое малое через пару минут поверх его широкой сильной ладони будет лежать тонкая изящная кисть Тапи. Тапи знал, что если он сейчас откинет назад волосы цвета потемневшего золота, то уже через минуту в эти волосы зароется рука Стефана, а сам он будет стоять на коленях рядом с его креслом с обожающим взглядом. С его строгих губ будут срываться слова, которые он ни за что не повторит завтра при свете дня.
И потому оба – совершенно не спешили заниматься этими, безусловно, занятными вещами. Времени было много. Так уж устроены вампиры – каждый из них, достигая определенного уровня, когда его почти невозможно убить, когда ему – почти ничего не нужно, чтобы жить дальше, точно знает – в запасе если не вечность, то что-то около этого.
-Кажется, Наваррская Марка вот-вот объявит войну Лиону, - произносит Тапи, сияя глазами в свете неверного пламени нескольких свечей. – В «La Lune» только об этом и говорят. Интересно, война отразиться на количестве посетителей?
Стеф задумчиво пожимает плечами:
-Вряд ли. Это – хороший блеф, как в покере. Пока у Наварры нет эйнджлендского флота, она поостережется нападать на нас с суши.
-Все-то ты знаешь, - от души смеется Тапи, а Стеф молча смотрит на него со странной смесью восторга и беспощадного желания. Урожденный, странный золотоволосый вулин будит в его вполне человеческом, опустошенном сердце неясный тяжелый жар.
-Дипломатия! - презрительно произносит хозяин «La Lune», машинально накручивая на палец прядь шелковистых волос. – Никогда не понимал этих пустозвонов.
-Ну почему, - Ветка отпивает приятное и легкое шабли из тех, что хранятся в подвале каждого приличного дома в этом славном городе. Лион диктует свои вкусы всему миру – и он, выходец с Рыбацких островов, очень быстро приспособился под них, научившись любить вещи, недоступные его соплеменникам. Благоухают на столе нежные розы из принесенного Стефаном роскошного, перевитого бантами букета. Отблески свечей ложатся на металлический корпус табакерки с миниатюрой, лежащей на столе. Последние кусочки хорошо проваренной, искусно приправленной восточными специями и обработанной говядины исчезают под тщательными движениями белоснежных зубов с клыками. Впрочем, клыки - ничуть не помеха, когда губы их обладателя целуют любимое существо.
-Не суди о дипломатии строго, - Стеф говорит, продолжая одновременно поглощать пищу, будто не может остановиться. Словно ему важен сам процесс – так же, как не отрывать глаз от сидящей напротив фигурки в окружении мягких бликов света. – Люди придумали ее, чтобы не воевать бесконечно. Для человечества куда полезнее трепать языком в кулуарах, чем стрелять друг в друга.
-Болтовня дипломатов только предвещает звон стрел, - парирует Тапи, беря золотую вилку кончиками пальцев и легко подхватывая с фарфоровой тарелки Ветки кусочек мяса. – Впрочем, ты-то явно выбрал не ту карьеру. Если бы ты стал дипломатом…
-Лионское королевство заняло бы весь мир, - напряженно улыбается Ветка, с жадностью вглядываясь в тонкие острые черты Тапи, сейчас, в неверном свете – очень напоминающие лисью мордочку. Словно уловив взгляд, Тапи поднимает голову – и тоже любуется на гладко выбритое и сытое лицо вулина. Оба находят друг друга привлекательными. Одна из свечей, шипя, гаснет, потому что уже никто не снимает щипчиками нагар. Все еще ароматно пахнут розы. На пол с жалобным звоном падает одна из золотых ложечек. Звук поцелуя летает под потолком, словно пытаясь разбудить уснувшие там тени.
-Я тебя люблю, - говорит Стефан, осторожно поглаживая рукой трепещущую под его прикосновениями спину. – Я люблю тебя, - повторяет он с удовольствием, словно впуская эти слова в свое сознание.
Он говорит это в первый раз за то время, когда они вместе, и он сам удивлен, насколько просто и искренне слова звучат из его уст. Так, словно он всю жизнь учился их говорить. И когда последний звук с придыханием вырывается из губ, он смотрит на Тапи.
В кошачьих зеленых глазах горит пламя – не то отражаются свечи, не то пробуждается истинная, непонятная сущность урожденного вампира, который никогда не был человеком. Молчание затягивается так надолго, что становится слышно, как трещит пламя свечей, как огонь в камине пожирает свою пищу, как шевелятся лепестки роз под легким сентябрьским ветром, как медленно передвигаются по потолку тени, как в раскрытое окно влетают ночные мотыльки, которых почему-то всегда тянет в жилище, полное огня и страсти…
-Что-то не так? – наконец, спрашивает Стефан Ветка, его высокий лоб с забранными назад темными прядями прорезает глубокая складка. А лицо сидящего напротив Урожденного болезненно морщится – так волна, набегая на выброшенный в воду акварельный рисунок, смывает краски.
Тапи вздыхает:
-Я тебе не верю… - и смотрит так, будто бы ждет, что его убедят в обратном. Теряясь под этим полным надежды взглядом, Ветка собирается с мыслями. Он привык действовать сообразно обстоятельствам, значит, прежде чем решить – нужно узнать обстановку. И поэтому он спрашивает:
-Почему? Я делаю что-то неправильно?
-Я и сам не знаю, - растерянно говорит Тапи. Он все еще сидит на коленях Ветки, обхватывая его шею тонкими красивыми руками, привыкшими волшебным образом превращать самые сложные рецепты в роскошные блюда. – Стеф, как я могу верить – а может, это всего лишь месть? Или прелюдия к мести?
-О черт, - «глубокомысленно» говорит Ветка. Он встает, не отпуская Тапи. Теперь они стоят друг напротив друга, только хозяин «La Lune» оказывается чуть ниже ростом. Стефан быстро проходится по волосам ладонью, раз и другой, окончательно встрепывая их, и теперь начинает нервничать Тапи – Ветка всегда делает так, когда волнуется. Только это случается очень редко, в основном, во время ссоры. Он протягивает руку к лицу вулина:
- Ты обиделся? Но я действительно не уверен. Ты был таким настойчивым, когда требовал мое кафе…
-Ну, хорошо, - внезапно говорит Ветка. – Как мне доказать, что я люблю тебя? Я не отказывал тебе ни в одной просьбе – чего бы ты не просил. Любой твой каприз сразу же выполнялся, не так ли? Так чего ты еще от меня хочешь?
Тапи видит невменяемые глаза, горящие серебром, и запоздало вспоминает о разговоре Стефана и его друга, блондина с мерзкими повадками, там, внизу. Что этот идиот Руди сказал его Стефу? Вернее - что он сказал ему такого, чтобы торопливые пальцы так нервно проходились по волосам, словно желая проверить, все ли они на месте? Или причина того, что Стефан нервничает – он, повар с драконьим именем, который всего лишь хочет немного любви?
Нормальной, искренней, человеческой любви…
В любом случае, не мешало бы проверить еще раз. Он ведь и правда не уверен. Предыдущие проверки – ничего не дали. Стоило только Тапи убедить себя в том, что Стеф действительно готов сделать для него все что угодно, как он тут же вспоминал горящую «La Lune» и тот страшный вечер, когда был вынужден убить, чтобы спасти свою собственность и мечту. И тогда Тапи начинал снова сомневаться - возможно, он не учел какой-то фактор – и проверял снова, выдавая каприз за капризом, от самых идиотских до тех, которых не постеснялась бы любая из фавориток короля Филиппа.
Ветка действительно выполнял каждый каприз. Даже фонтан на заднем дворе, наполненный анжуйским… С легкой усмешкой Тапи опускает голову – да, все верно, пора бы уже, наконец, перестать сомневаться. Если этот высокий крепкий мужчина выдержит последнюю проверку – что ж, он готов смириться.
-Чего я хочу? – Тапи садится в кресло и глубоко задумывается. Стеф осторожно опускается в кресло напротив. На его скулах ходят желваки. Это завораживает.
-Я хочу ребенка, - наконец, говорит Тапи.
От удивления Стеф открывает рот, это смотрится нелепо, но Тапи не смеется – он серьезнее как никогда. Потом Ветка начинает соображать – в конце концов, он привык быстро реагировать на неприятности.
-В каком смысле? Ты хочешь усыновить какого-нибудь маленького бастарда и позволить ему испортить нашу жизнь? Что ж, пожалуй я…
-Нет, ты не понял, - прерывает его Тапи. Зеленые кошачьи глаза подозрительно блестят. – Я хочу – нашего с тобой ребенка. Моего – и твоего.
-Ты же знаешь, это невозможно, - в глазах Стефа читается шок. Тапи нравится видеть его таким. Он тихо смеется:
-Ага, а еще я знаю вулина, который нам поможет. Мой отец живет дольше, чем ты можешь себе представить. И все это время он всерьез увлекался магическими системами разных стран. Алхимия, некромантия, магия, колдовство - всего понемногу. Он умный. Хочешь познакомиться с моей семьей?
Ветка приходит в себя на удивление быстро. Он разводит руками.
-Я даже не… надо подумать.
-Думай, милый, - соглашается Тапи, настороженно изучая любовника своими странными глазами. Он ждет результатов проверки. Стеф облизывает губы – и в этот момент в дверь стучат. Словно обрадовавшись избавлению, Ветка буквально срывается с места и бросается открывать. В это время Тапи тихонько хихикает в сжатый кулак, пытаясь успокоиться и снова принять серьезный вид.
Он хихикает все время, пока Стеф принимает из рук мальчишки-курьера небольшой сверток, разворачивает его на столе – он стоит профилем, и Тапи прекрасно видны перебитый нос, красивый твердый подбородок, бледные широкие скулы жителя Рыбацких островов – а потом вдруг шагает в сторону и встает лицом к камину. Тапи перестает хихикать – надо же, какая напряженная спина...
-Что-то случилось? – спрашивает он, привставая. И в эту же секунду Ветка оборачивается.
Тапи охает, когда сильные руки перехватывают его талию, увлекая за собой. Под спиной скрипит, сминаясь, мягкий плюш дивана, темноволосая голова Ветки оказывается внизу живота, Тапи машинально вцепляется ему в волосы, сжимает бедра, двигается навстречу влажным ласкам. Так быстро… и так возбуждающе. Животное – но какое сексуальное!…

URL
2008-09-20 в 00:43 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Нежнее… милый… - шепчет он, и Стеф, словно услышав в его словах обратный приказ, быстро подтягивает тело вулина к себе. Расслабляясь, Тапи словно погружается в страсть, это как заразная болезнь, он выгибается и низко, бархатно шепчет какие-то красивые, ничем не мешающие, но и не помогающие слова, на которые Стефан не обращает ровным счетом никакого внимания. Сир Лиона и Иль-Де-Франс в клочья раздирает его одежду длинными ногтями, буквально вминает податливое тело в мягкий плюш, безжалостно разводя ноги и врываясь внутрь так быстро и яростно, будто это – его самый последний раз. Тапи сильно изгибает спину, его пальцы судорожно сжимают диванный валик, глаза приобретают легкую бессмысленность. На этот раз все происходит быстро – их уносит в одном общем урагане страсти, кидает в самые облака, заставляя глаза слезиться от бешеного ветра, вертит и встряхивает, обжигает лучами солнца, а когда оба возвращаются на грешную землю, задыхающиеся и блаженно усталые, Стеф утыкается лицом в ложбинку между плечом и шеей своего любовника и затихает – даже перестает дышать.
Уставший, опустошенный Тапи ласково перебирает темно-русые пряди, наслаждаясь их живым теплом (говорят, волосы продолжают расти даже у мертвецов в могилах), гладит Ветку за ухом, проводит пальцами по позвоночнику. Он улыбается – Стеф не сказал «да», но, в любом случае, есть слова, которые он был бы не прочь услышать еще раз.
-Скажи мне, что ты меня любишь, - просит он голосом разморенной на солнце кошки. А потом – его голос сменяется на более тревожный:
- Стеф? Стефан?! Степочка… Милый, что с тобой?...
Он поднимает голову любовника, сильно и безжалостно дергая за волосы. Убеждается, что Стефан спит – спит крепко и безмятежно, с выражением лица - как у того маленького русоголового мальчика, который слушал когда-то сказки про вампиров на берегу моря, на одном из Рыбацких островов.
Тапи вспоминает, что он о таком уже слышал: иногда, когда очень спокойные люди вдруг начинают нервничать, они могут впасть в глубокий, долгий сон. Бывали даже случаи, что их хоронили, пока не разобрались - это даже не заболевание, а свойство организма. Тапи с трудом, не с первой попытки сталкивает с себя мощное, огромное и обнаженное тело, укрывает Ветку пледом и долго сидит рядом на краешке дивана, ожесточенно взъерошивая волосы цвета потемневшего золота обеими руками.
Затем решается – закусывает губу и подходит к столу.
В свертке, принесенном мальчишкой-курьером, он обнаруживает крупный перстень тонкой работы с непонятным красным камнем. Подобные экземпляры Тапи видел в замке своих родителей в Эйре и сразу понял, что это – очень старая вещь. Судя по всему – работа дроу, весьма дорогой антиквариат, который стоил бы среди лионских частных коллекционеров бешеные деньги. Должно быть, Руди тоже ценил его – может быть, как память о чем-то очень светлом и далеком, например, о семье и любимой женщине.
Почему «ценил»? Да потому что сейчас Рудольф Де Ла Блезе уже мертв. С такими вещами не расстаются просто так, их можно отнять только с жизнью.
Тапи поворачивается и внимательно смотрит на спящего Ветку. И только теперь замечает на бледных, по-мужски очерченных скулах - высохшие дорожки от слез. Хозяин «La Lune» тихо вздыхает, вновь заворачивает перстень в бумагу – кусок «Лионского вестника» - и, быстро развернувшись, ловко кидает сверток в огонь. С гулом взметывается пламя, вырываясь из недр камина и облизывая каминную полку. Тапи мрачно ухмыляется. Завтра обгоревшие остатки перстня вынесут вместе с золой и выкинут в Луару.
Урожденный вулин садится рядом со спящим Стефаном, кладет голову на спинку дивана, рассматривает безмятежное лицо любовника и слушает, как шипит пламя свечи. Втягивает носом аромат нежнейших лионских роз. Краем глаза замечает рассыпанные повсюду тени и маленькую фарфоровую кошечку, упавшую с каминной полки и лежащую рядом на медвежьей шкуре…
Ветка спит ровно трое суток.
На утро четвертых суток он просыпается, быстро одевается и уходит, обеспокоено бормоча что-то о бардаке, который эти три дня, должно быть, правит в Штабе вместо пропавшего начальства. Тапи только сонно помаргивает глазами – все это время он просидел здесь, не реагируя на басков, пытающихся уговорить его выйти в залу. А даже вампирам иногда нужен здоровый сон, и Тапи с наслаждением предвкушает, как сейчас ляжет на освободившееся место и закроет глаза с твердым намерением проснуться только с первыми петухами. Которых, если они посмеют его разбудить, он тут же пустит на суп…
Уже почти выйдя из комнаты, сир Лиона и герцогства Иль-Де-Франс вдруг словно спохватывается и возвращается назад. Садится рядом с замученным поваром и ласково, очень осторожно обхватывает пальцами его скулы, поворачивая лицом к себе.
-Я согласен, куколка, - говорит он негромко. – Если твой отец сможет как-то помочь, давай заведем ребенка. И – я тебя люблю.
-Сам ты куколка. И еще идиот, - сердито отвечает ему Тапи, закутываясь в плед. – Я же пошутил…
-А я – нет, - серые горящие глаза смеются, затем Ветка быстро встает и уходит. Вершить закон и наводить порядок, стало быть.
И даже не слышит, как губы золотоволосого вулина сами собой, не произнося ни звука, шепчут ему вслед: «Люблю, люблю, люблю….».



Жан вывалился из дверей трактира, споткнулся на деревянных ступенях и был вынужден прислониться к поручням. Он поднял руку, вытер ею пересохшие губы и с удивлением посмотрел на размазанную по ладони кровь. Надо же, а ведь он почти не ощутил боли – то ли был слишком пьян, то ли за последние дни безвылазного торчания в заведениях Ситэ (в рабочие кварталы неофит все-таки не рисковал соваться) совсем разучился что-либо чувствовать. Ему было хорошо и спокойно. Берет вот только жалко… паршивцы, если Жан и был к чему привязан, то только к этой вещи. Впрочем, следовало бы сказать спасибо: эти били не сильно, не до переломанных ребер – не пришлось, как в прошлый раз, регенерировать переломы в сточной канаве, отплевываясь холодной кровью.
-Вали отсюда, пьянь, - мрачно посоветовал голос вышибалы. – Еще к честным людям пристаешь, пидор…
-А не пошел бы ты! - вяло огрызнулся Жан, пригладил волосы, благополучно отцепился от поручней и, пошатываясь, зашагал по улице – просто так, без определенной цели, не обращая внимания на презрительные взгляды хорошо одетых горожан и жалостливые – старых горожанок.
Словил он и пару масляных взглядов, очень удивившись: который день пьяный, с ног до головы вывалянный в грязи, с разбитыми губами и пятнами крови на рубахе – своей и тех, кого он кусал за ближайшей от трактира стеной – он все-таки ухитрялся находить себе потенциальную клиентуру! Жан сам не понимал, насколько он хорош в таком виде – чересчур юный, расхристанный, с хмельным васильковым взглядом, с загадочной полуулыбкой на детских губах и шармом воплощенного уличного порока.
Споткнувшись, неофит упал на колено, которое отозвалось ноющей болью – должно быть, он сегодня на него уже падал. Процедив сквозь зубы пару крепких словечек из лексикона Карузель, Жан хотел было подняться, но понял, что не может – сжавшаяся на плече рука просто не дала ему этого сделать.
Сильная, тяжелая рука.
-Руди? - глаза Жана округлились, став почти трезвыми, он стремительно обернулся и прищурился – солнце вдруг показалось слишком ярким. Но еще ярче оказалось сверкнувшее в воздухе холодное лезвие. Неофит не смог удержать крика – метательный нож из обычного железа надежно пригвоздил его ладонь к дощатой мостовой Ситэ – каменного замощения здесь отродясь не бывало, этим мог гордится только сверкающий Шамбор.
И в тот же момент вторая рука, лежавшая у Жана на плече, переместилась, ухватив его за волосы и резко дернув вверх. Неофит задрал подбородок и больно закусил губу. На него смотрели улыбающиеся темные глаза – незнакомые, принадлежавшие невысокому, но кряжистому и, кажется, очень гибкому в броске, человеку со смуглой кожей лица и тонким носом. Жан пару раз видел кулачные бои и сразу решил, что человек очень похож на тех парней, которые выходили на ринг с одной только целью – победить. И порой – действительно побеждали.
-Ба, ребята, гляньте! У него золотые волосы! Наш грабитель, оказывается, сам в золотой шкурке! – человек от души расхохотался, а кто-то другой свирепо спросил:
-Тебя это веселит, Лу?

URL
2008-09-20 в 00:43 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Лу? Имя, похоже, темноморское. Скосив глаза, Жан увидел еще троих смуглолицых мужчин, у каждого из них был кинжал. Все правильно, мечи запрещены, а здесь намечается обычная уличная поножовщина… Почувствовав присутствие серебра, неофит рефлексивно дернулся, но рука, державшая его за волосы, даже не дрогнула, а ладонь пронзила такая боль, что Жан, не выдержав, всхлипнул и скривился.
-А чего ты хотел? – откровенно удивился Лу. – Вот так, запросто, влезть в чужой дом, утащить дорогую вещь – и остаться безнаказанным? Нет, приятель, так – не бывает.
-Лу, кончай его воспитывать, - сплюнул второй темноморец, более высокий и сердитый на вид. – Это же – карузельское отребье, сам не видишь, что ли? Мелкий домушник, его даже полиция искать не станет. Принесем дону золото вместо порошка, а этого – в Луару, чтоб другим неповадно было. А то ты сегодня слишком уж благодушный.
-Наверное, это все вино в «Поросенке»! Узнаю Перуджино – за хорошее вино и красивую бабу душу продадут! – поддержал его третий с веселым смешком. Лу важно выпятил подбородок:
-Да, хозяюшка там – вполне ничего… А ты куда собрался? – рявкнул он на неофита. – Какие-то проблемы?
-Жить! - выдавил из себя Жан, цепляясь за сильно сжавшую волосы руку Лу свободной ладонью. Васильковые, широко распахнутые глаза были наполнены отчаяньем. Обычно это действовало безотказно, но темноморец - только весело ухмыльнулся:
-Чего врешь-то? Те, кто хочет жить, в особняк Кавазини не лезут.
-Пожалуйста!… - неофит дышал часто и взахлеб, прекрасно понимая – сейчас, вот еще через пару минут, от него останется только горстка пепла.
-Я не хотел, мне приказали, - жалобно добавил он, на что Лу с сарказмом уточнил:
-А ты, значит, послушно выполняешь приказы? Ну, тогда – целуй!
Жан почувствовал, что рука на его затылке ослабла. Жить все еще хотелось – и стоило признаться, хотелось всегда. Он дрожащими губами потянулся к носку грубого кожаного сапога. И тут же его опять дернули наверх, из глаз неофита вновь брызнули слезы – на этот раз, боли.
Лу Перуджино разглядывал его со странной смесью брезгливости и интереса.
-Редкостная мразь, - заключил он. – За свою шкуру, похоже, сделает все, что угодно. Даже руки марать жалко. Парни, здесь рядом трактир, сгоняйте за каким-нибудь инструментом, сейчас он нам за все заплатит!
Спустя пятнадцать минут на той же, выложенной досками, дороге сидел, сгорбившись и мрачно рассматривая что-то возле своих собственных сапог, совсем молоденький парнишка. Лет шестнадцати, не больше, очень тонкий и хрупкий, с коротким ежиком светлых, торчащих в разные стороны – будто бы наскоро отхваченных чем-то острым, вроде тесака, волос. Правый кружевной манжет его прилично грязной рубахи был обагрен кровью, но парень не обращал на это никакого внимания.
Жан даже не удивился, когда перед его уткнувшимся в землю взглядом возникли другие сапоги – серые, замшевые и мягкие, сшитые по эльфийскому типу и предназначенные для бесшумной ходьбы.
-Вы тоже пришли меня пнуть, сир? – мрачно, с безысходной смелостью ляпнул неофит, сутулясь еще больше. Он и сам чувствовал, как от него несет кабаком, кровью и недавним сексом. Однако, Стефан Ветка был не из брезгливых – кто-кто, а он прекрасно знал, как начинают карьеру в этом шумном и равнодушном ко всему городе. Вулин достал из-за пазухи белоснежно чистый батистовый платок и с выражением брезгливости, как у Лу Перуджино, бросил под ноги неофиту.
-Сделай доброе дело, вытрись. На тебя даже смотреть противно, не то, что убивать, - сказал он и заметил обычным сухим тоном:
- Я смотрю, ты – любитель легких путей. Сам-то понимаешь, что натворил? Я знаю Руди, он действительно тебе верил. Ему всегда было нужно во что-то верить, старый идеалист…А ты – выполнял мои приказы, и даже не слишком колебался перед смертельным ударом. Это любопытно. У тебя совесть вообще имеется?
-Вы не оставили мне выбора, - пробормотал Жан, отводя взгляд.
Прошло уже три дня, а неофит до сих пор не мог без содрогания вспоминать: в последнюю секунду перед тем, как рассыпаться в прах, Руди вдруг открыл глаза и посмотрел на своего убийцу полным трезвого изумления взглядом.
В котором открыто, как в дурацкой книге сказок, читалось: «Боги, я опять ошибся?!...».
Над его головой задумчиво хмыкнули:
-У каждого есть выбор. Твой бывший дружок из «La Lune» хотя бы попытался бежать – он решил не тащить тебя с собой, боялся за твою безопасность и думал, что здесь ты не пропадешь. Он хорошо тебя знал, и это был – его сугубо личный выбор. Жаль только, что «знал» и «был», но правила есть правила, и нарушать их очень не советую. А вот Руди, к сожалению, знал тебя плохо, иначе не стал бы связываться. Не было выбора, говоришь? Ты вполне мог бы рассказать ему о моем приказе шпионить. Или разбудить его там, в номере. Существуют способы излечиться от вампиризма, этим занимаются маги. С его связями вы бы сделали это в считанные секунды. Если б ты хоть на миг перестал быть самим собой, у вас бы получилось. Но ты же у нас – любишь легкие пути?
Стоило признать, Жан еще никогда не чувствовал себя такой мразью.
Ради жизни он мог пресмыкаться, воровать, лгать, работать уличной шлюхой – но впервые убил. И, самое паршивое, впрямь колебался очень недолго – просто не был в силах перебороть зов, шедший откуда-то из самых глубин души, где у людей в старых чердаках памяти хранится все самое нехорошее, запыленное и пахнущее гнилью.
Когда он вонзал кинжал в грудь орлока, ему было невероятно страшно, но безумная надежда кричала прямо в уши: «Живи, дурак!». Знакомый до боли, оглушающий и притупляющий чувства крик, который всегда звучал в тот момент, когда сам неофит был готов сдаться.
-Я не… - он сглотнул какой-то непривычно горький комок. - Я не мог ничего сделать!
И, словно сломавшись, принялся тихо всхлипывать с дрожащими губами. Кажется, для него это было уже слишком. Спазматические рыдания нарастали, Жан закрыл глаза, надеясь, что кошмар уйдет и даст ему спокойно сгинуть здесь, среди отбросов, где ему, выкормышу Мон Вилляж и воспитаннику Жабы – самое место.
-Если бы ты не убил его, я бы позволил вам покинуть страну, - жестко сказал Ветка. – Ради тебя он бы пошел на побег, и я избавился бы от противника на поединке. Но у тебя даже мысли не мелькнуло, верно? Потому что ты - маленький лицемер, который не может признаться самому себе, что ему нравится быть вампиром. Тебе нравиться, когда ты сверху и когда сильнее. Только ты – так не умеешь, и я очень сомневаюсь, что когда-нибудь научишься. Какое оправдание ты себе придумал, чтобы прикончить его? Неважно. Факт остается фактом, этот тип был прав, ты – откровенная мразь. Тряпка, о которую удобно вытирать ноги. Да, Жан, ты меня, говоря откровенно, просто порадовал. Молодец, мальчик! – с явной издевкой в голосе закончил Ветка.
Жан, всхлипнув, затих, скорчившись в какой-то невменяемый комок. На длинных темных ресницах дрожали слезы, глаза цвета мокрых васильков покраснели. Вымотав его, истерика сделала доброе дело – теперь неофиту стало легче. Более того, в приятно опустевшей голове появилась первая разумная мысль: кажется, кто-то вымещает на мне свою боль?
Это правда, что когда-то даже Ветка был – всего лишь человеком?
А раз он был человеком, то обвинить другого в том, что сделал сам, заставить его взять вину на себя и с удовольствием втоптать в грязь – чисто человеческая реакция. Люди – вообще, кровожадные существа, живущие жадностью и завистью. Иногда с ними бывает опасно общаться. Если кто и виноват в смерти Рудольфа Де Ла Блезе, так это – лучший друг, который дважды его предал. Кто, в конце концов, отдал приказ?
Нет уж, мы поделим ответственность пополам, и пусть каждый понесет свою долю на собственных плечах! Такой нагрузки одни хрупкие плечи подростка – попросту не выдержат. Жан решительно поднял голову, всерьез намереваясь высказать все это вслух, но осекся.
Глаза Стефана Ветки горели.
Они были похожи на две раскаленные серебряные монеты, гипнотизировали не хуже змеи, и Жан словно оцепенел под этим взглядом. Он смотрел – и восхищался, потому что никогда в своей недолгой жизни не видел, чтобы кто-то так явно был готов пойти по трупам к своей цели, не меняя презрительного взгляда.
И ведь шел же.
Сейчас, когда Ветка никем не притворялся, он был прекрасен – как настоящее чудовище. Сайлес из банды «рабочие кварталы Карузель» видел его именно таким, потому и таскал с собой серебряный меч в надежде на повторную встречу. У Кристиана всегда была хорошо развита интуиция, он стал единственным, кто в открытую вмазал Ветке по физиономии. Должно быть, сейчас его нет в живых, Ветка – никому и ничего не прощает, теперь неофит был в этом более чем уверен. Наверное, он и слова-то такого не знает! Жан не смог удержать истеричного смешка при мысли о том, что Тапочка, пожалуй, совершенно зря связался с этим типом. Он недооценивает силы урагана, который осторожно поднял его и несет над землей - чтобы когда-нибудь потом, когда придет время, безжалостно завертеть и переломать все косточки.
Или, может, он настолько глуп, что собирается управлять ураганом?

URL
2008-09-20 в 00:44 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Управлять Веткой? Очень неудачная шутка! Невозможно контролировать того, чьи зрачки – серебристый хаос, разложение Судьбы, верхняя карта в карточном домике.
Все, что делала элита в особняке Шерпаньте – было по его приказу. Все, что творили «четверки» на улицах - было благословлено рукой сира. Все, чем жили и дышали вампиры этого города – было подчинено строго разработанному плану Стефана Ветки.
А Руди – оставался глупой пешкой, полагавшей, что действует по своему усмотрению. Идеальный исполнитель, который сделает за свою веру все, что угодно – до тех пор, пока верит. Теперь Жану хотелось вернуть орлока хоть на секунду и шепотом сказать: да, приятель, ты в нем здорово ошибся! И я ошибался, принимая то, что исходило от Рудольфа Де Ла Блезе, за силу. Золотое сияние, окружавшее его фигуру, было ни чем иным – как отблеском от сияния Стефана Ветки.
Настоящая сила, такая же суровая и торжественная, как Судьба, – вот она, стоит сейчас напротив и раздвигает тонкие губы в ядовитой усмешке:
-Легко меняешь приоритеты, мальчик. Впрочем, ты - уже вполне взрослый и оформившийся подонок. Такие, как ты, всегда пригодятся - никакая грязь тебе уже не страшна, верно? Я оставляю тебе Изольду - сегодня можешь делать с ней что хочешь. Думаю, тебе понравится. А завтра она проводит тебя в Призрачный Замок. Если, конечно, захочешь - вот видишь, я все-таки оставляю тебе выбор. Ну что ж, надеюсь, до встречи?
Жан не успел и глазом моргнуть, как большой, тяжело хлопающий крыльями нетопырь быстро рассек воздух над черепичными крышами и исчез в чистом лионском небе.
А вместо него рядом с неофитом осталась стоять девушка из гостиницы: она появилась откуда-то из переулка, красивая и воздушная, как зефир в шоколаде. Высокомерно сложенные губки, равнодушно-отрешенный взгляд и замысловатое имя не оставляли сомнений в ее благородном происхождении.
Неофит сразу же возненавидел ее – за то, что не мог смотреть на мир так свысока. Он поднялся, стряхнул с колен грязь – что, в общем-то, было занятием в высшей степени бесполезным, пригладил вставшие торчком короткие пряди из чистого золота и мрачно покосился на существо рядом. Девушка по имени Изольда, еле слышно вздохнув, решительно подхватила Жана под локоть.
-Наверное, ты очень важная персона, - приятным голосом сказала она. – Раз месье Стефан попросил меня о тебе позаботиться.
-Месье Стефан ни о ком просто так не заботиться, - буркнул Жан и сам поразился правоте своих слов.
Если Ветка нашел его – значит, он для чего-то понадобился лионскому сиру? Значит, не все еще потеряно? Может быть, так хочет Судьба, а с этой тетенькой очень трудно спорить…
Здорово воспрянув духом, Жан оглянулся - надо было выбрать место для ночлега на себя и на свою спутницу. Дьявол, а ее-то зачем навязали? В качестве награды за послушание? Неофит горько усмехнулся:
-И что дальше? Может, трахнешься со мной? Он приказал тебе выполнять все мои прихоти? Вот козел!
-Ты ошибаешься, - чуть рассеянно улыбнулась Изольда. – Месье Стефан просто меня попросил. Он – такой милый, когда что-нибудь просит. А где мы будем… пардон, как ты это назвал? Ах да, трахаться. У меня есть деньги, можно снять номер в приличной гостинице.
Жана передернуло.
Он смотрел в большие темные глаза, не видел там ни тени сомнения и понимал – все, приплыли. Мысли, которые наконец-то научились складываться в голове в стройную цепочку, подсказывали: Ветка – большой любитель сотрясать языком воздух и демонстрировать свою мощь наглядным способом. Потому что лучше смерть, чем быть – такой вот глупой и послушной куклой, во всем починяющейся Хозяину.
И не надо смешить – нет у него никакого выбора!
-Пойдем, я знаю одну гостиницу, вроде бы приличную, - вздохнув, сказал он молчащей девушке. – Я буду звать тебя Иза. Надеюсь, ты не девственница?
На следующий день, уже ближе к ночи, к воротам всплывавшего из сумерек Призрачного замка подошли двое – молодой и худенький юноша, почти мальчик, в грязной белой рубахе и кожаном жилете, кажущийся очень славным с васильковыми глазами и коротким ежиком отливающих на солнце золотом волос. А с ним – девушка с растрепавшейся прической, темной челкой и в испачканном лесной грязью подолом богатого платья. Впрочем, по поводу последнего она, кажется, ничуть не переживала. У ворот они остановились рядом с густо вьющимся шиповником, юноша растерянно оглянулся на девушку и, взявшись за огромное чугунное кольцо, несколько раз постучал.
Ворота им открыла Николь. Жан сразу почувствовал тоску, глядя в красивое, но слишком строгое лицо этой стройной женщины. Несмотря на невысокий рост, в ней ощущались задатки укротительницы диких животных. А статный мужчина с черными живыми глазами, как раз подводивший к воротам коня, подмигнул ему почти сочувственно.
-Здравствуй, Изольда. А вы, должно быть, Жан Арно? – глубоким грудным голосом уточнила Николь. – Отныне вы поступаете в мое распоряжение, это приказ сира. Вас будут учить манерам, грамоте, экономике, фехтованию, танцам и колдовству. Извольте переодеться к ужину, дети.
-А не слишком вы его? – спросил черноглазый мужчина, подходя ближе. Вид у него был располагающий. – Не бойся, малыш. Она только притворяется, а нас самом деле - добрейшей души вампир! Мадемуазель Николь, вам не стыдно? Смотрите-ка, до чего вы его довели – мальчик сейчас от страха в обморок упадет!
-И будет наказан, - отчеканила Николь, недовольно дернув щекой. – Месье Марсель, будьте добры, прекратите корчить из себя паяца и, прежде чем лезть не в свое дело, получите разрешение у сира. Вы уже забыли, что было, когда вы самовольно устроили кровавую бойню в той деревушке? В конце концов, в отсутствие месье Ветки здесь командую я, а не вы. Изольда, будь любезна, проводи Жана в его комнату. Это в левом крыле, рядом с моей. У вас есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, я жду в общей зале. Опоздания у нас не приняты.
-Можно без жратвы остаться, - весело поддакнул Марсель, похлопывая коня по крупу. Красные глаза последнего не оставляли сомнений, что они вполне поладят с хозяином, хотя обычные лошади вампиров недолюбливали, как, впрочем, и другие животные. Жан с тоской глянул на него и опасливо вошел в ворота.
Внутри оказался большой и пустынный двор, замощенный крупным булыжником. Неофит застыл, нервно сцепив руки под мышками и разглядывая то место, где ему теперь предстояло жить.
Рядом фигляр Марсель, смеясь, что-то рассказывал благосклонно внимающей Николь. Спокойная, как мертвая бабочка в паутине, Иза рассеянно перебирала пальчиками лепестки сорванного цветка шиповника. Большой и мрачный Призрачный замок, оплетенный плющом и, казалось, абсолютно безлюдный, мрачной громадой тяжело нависал над густым и темным лесом. На глазах Жана в темно-синем небе мелькнул силуэт летучей мыши и исчез в одном из окон…
И на сказку это было – ну совсем не похоже.



В первый момент Лассэль так и не сумел понять, что случилось, и в какой момент лопнула соединяющая их нить. Впрочем, он перестал думать об этом почти сразу после того, как Айн скрылся между каменных двухэтажных домов на набережной Дублина.
Как и обо всем остальном.
У него было достаточно вина, чтобы не думать ни о чем и не вспоминать. Забвение – было тем, что помогло ему выжить после смерти калифа Фариза-аль-Фейсала, когда евнухи притаскивали пьяного эльфа из сада в комнату и укладывали на кровать, удивляясь только природной выносливости этих высокомерных остроухих существ – если бы нормальный человек потреблял спиртное в таких дозах, то вряд ли бы выжил.
Поможет и сейчас, решил Лассэль, начиная методичное опустошение бара. Должно помочь - не потерять надежду на то, что все это кошмар, что однажды он проснется в любимых теплых объятиях, и теплый ровный голос шепнет ему на ухо: «Доброе утро, Лассэль». И больше не будет остро щекочущих воспаленный мозг мыслей о том, что доверие – нелегко завоевать, но еще труднее – восстановить после того, как оно было раз потеряно. Порой, очнувшись от алкогольного дурмана, Лассэль словно видел перед собой глаза Айна в тот, первый момент, когда он сообщил ему, что «Мария» уже далеко в море, и они направляются в Дублин.

URL
2008-09-20 в 00:44 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Это был странный взгляд – так же могла смотреть птица, которая улетела из одной клетки, но тут же попалась в новый силок. Уже не находя в этом ничего удивительного. «Хочешь – отпусти, хочешь – убей, петь я у тебя здесь все равно не стану», - словно говорил этот спокойный, примирившийся с силками на своем пути взгляд.
В такие редкие минуты сид с отчаяньем понимал, что сам переступил грань, нарушил незримую черту, которую нельзя было переходить.
Черт, да он ее – просто не увидел! Ему было – некогда! Избавиться от Давиэля можно было, только вспомнив о том, что ты сид и начав вести себя по правилам игры. Юный паршивец все-таки добился от него прежнего поведения – так стал бы действовать Махаон, привыкший не думать ни о ком, кроме себя. И, опьяненный вкусом победы, Лассэль не сумел вовремя заставить себя вернуться в прежнее состояние.
Он сам все и испортил. Он – и никто другой.
Осознав это, сид начинал лихорадочный поиск по яхте бутылок или совершал выход в порт, где было полно кабачков для морских волков. Он и сам не знал, как долго это продолжалось и слабо понимал, как уцелел - Дублин был опасным городом, особенно портовый районы. Не раз Лассэль просыпался с синяком под глазом или со свежими засосами на шее, абсолютно не представляя себе их происхождение. Хорошо, что можно было не волноваться хотя бы насчет полиции: по закону он являлся подданным Тирнанн-Огг, и в случае неприятностей с ним могли сделать только одно – выдворить из страны на ближайшую территорию, принадлежащую сидам. То есть, обратно на яхту.
Против чего пьяный в дугу эльф, в общем-то, не возражал.
Однако, как известно, все хорошее или плохое – рано или поздно кончается, иначе не было бы смысла продолжать суетиться, наполняя дни бытовыми заботами и пытаясь построить свое маленькое личное счастье вопреки непонятно чего желающей судьбе. Отрезвление было ужасным. Лассэля разбудил упавший на его голову тяжелый предмет – боль была такая, что у эльфа потемнело в глазах.
Сид, еще не успев толком проснуться, грязно выругался на смеси лионского и бхаратского. Как ни странно, язык не заплетался – стало быть, он был почти трезв. Матерясь, как последний портовый грузчик, которых он в последнее время повидал в достаточном количестве, Лассэль снял со своей многострадальной головы тяжелый, квадратный и украшенный красными кисточками фонарь восточного типа.
Это что еще за новое веяние лионской моды? Оно-то здесь откуда? Черт, ну и тяжелая штука!
А потом Лассэль в панике воззрился в потолок, где растворялась в реальности жуткая картина из сна: яркие губы Давиэля торжествующе улыбались, произнося: «Сиды не влюбляются в людей, потому что они – смертны. Он сдохнет, а тебе останется страдать над его могилой».
-Дьявол! – бледными губами прошептал Лассэль, словно на него свалился не фонарь, а – настоящая Истина: Дэви был прав. Пока он пьет на принадлежащей ему яхте и добровольно погружается в засасывающую пустоту, Айн может просто - состариться и умереть. А бывают еще болезни и несчастные случаи.
Он – человек и вполне может выкинуть такой фокус. А Лассэлю останется только похоронить себя заживо. Это нетрудно - ходить, улыбаться и говорить можно и с безнадежно мертвым сердцем. Как делают большинство его сородичей. Жить вечно – не такая уж простая задача, здесь требуются крепкие нервы, абсолютное равнодушие и здоровый цинизм…
Когда головная боль немного успокоилась, Лассэль расслышал шум волн – они бились о борт так, будто были полностью солидарны с городскими властями и собирались, как минимум, разнести яхту по кусочкам. Сид ощупал начинающую набухать шишку на лбу и сел на покачивающейся кровати. Бросил страдающий взгляд в окно каюты: серый дублинский день, мелкий дождь и каменная набережная. Может быть, это – просто какой-то глупый розыгрыш, и картинка за окном тоже раствориться, а на ее место придет оформленная в нежных пастельных тонах комната в особняке Мармонтель?
Надеяться на столь простое решение проблемы не приходилось. Лассэль попытался сделать несколько упражнений, поразившись боли в пояснице, с выражением брезгливости на лице оглядел сломанные ногти и кое-как нашел в полутемной каюте зеркало. Увиденное превзошло самые мрачные ожидания – давно не кушавший вампир по сравнению с ним мог бы показаться красавцем. Кое-как уложив волосы в подобие прически, эльф выбрался из каюты по скрипучей лестнице на палубу, переждал приступ тошноты и огляделся.
В Дублине стояло раннее утро – над крышами нависло тяжелое и торжественное серое небо, но на востоке уже вставало солнце, типично эйнджлендское - бледное, как лицо выросшей в этом суровом климате леди, но на похмельный взгляд Лассэля – все равно слишком яркое. На набережной не было ни души, все моряки отсыпались после ночи в пабах, вокруг - каменной стеной возвышались дома. От свежего воздуха у сида закружилась голова, он глубоко вдохнул в себя пропитанный сыростью и туманом воздух и неожиданно улыбнулся.
Где-то там, в этом мрачном неприветливом городе - был Айн. Решено, он найдет его, убедиться в том, что все в порядке, а потом… О том, что будет потом, он предпочел просто не думать. Что-что, а это у него всегда неплохо получалось…
В тот же день еще бледный, но уже элегантно одетый равнинный эльф в светлом плаще нанял кэб и приказал везти его в Вест-Энд. Откинувшись на спину сиденья, он разглядывал серые от тумана улицы. Сам туман был белый и чистый, он приходил с моря, роился между домов, смешивался с выходящим из каминных труб желтоватым дымом, рассеивался рваными клочьями по небольшим садикам. Добропорядочные дублинцы всерьез считали, что у каждого приличного дома должен быть хотя бы маленький, но сад, желательно – со стоящим посреди садовым гномом, покрытым от старости патиной.
Кэбмен без приключений довез его до богатых пригородных районов, среди холмов которых на самом берегу моря возвышался особняк Эпплхауз, белый и в туманной дымке казавшийся призрачным. Мысль казалась гениальной: у сэра Хьюго Эпплби наверняка найдется способ отыскать среди здешних одинаковых улиц одного заблудшего бхаратца. Улыбаясь, Лассэль отдал кучеру два шиллинга за поездку и еще два – за ожидание. Легко поднявшись по мраморным ступеням лестницы, сид изложил дворецкому свое дело и устроился в дубовом кресле с подлокотниками и резьбой, с любопытством осматриваясь вокруг.
Он сделал вывод о том, что наличие в доме женщины пошло Эпплхаузу на пользу – теперь здесь было не столько по-эйнджленсдки строго, сколько уютно: потолок из резного дуба, дубовые панели, оружие и оленьи рога на стенах, конечно, никуда не делись, но появились цветы в вазах, яркие портьеры и большая пушистая кошка, дремавшая на каминной полке. Глядя на нее, Лассэль почувствовал тревогу – смогла ли их с Айном Марта вернуться к привычной бродячей жизни после того, как они исчезли в неизвестном направлении? Но тут же успокоился: он всегда подозревал, что они для кошки – только временные хозяева, и гадкое животное скорее развлекается, наблюдая за их непростыми отношениями…

URL
2008-09-20 в 00:45 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Лассэль, мой друг! – судя по голосу, у сэра Хьюго было самое радужное настроение. – А мне показалось, ты не собираешься возвращаться в Дублин. Как ты сюда вообще попал?
-Не поверишь, приехал в кэбе, - весело отозвался Лассэль, поворачиваясь к ведущей на второй этаж лестнице.
И замер, не в силах отвести взгляда от приближавшихся к нему фигур – сперва важно, как и полагается настоящему эйнджлендскому лорду, шагал сам сэр Хьюго, глядя на застывшего эльфа с улыбкой, в которой сквозило легкое непонимание. Рядом неторопливо спускалась леди Виктория, миниатюрная, изящная, но почему-то не слишком довольная.
А за ними – бесшумной тенью следовал телохранитель. Невысокий, но сильный и гибкий, с восточными чертами лица и гладкой атласной и смуглой кожей. Надо признать, Айн весьма мужественно воспринял новость о его присутствии – лицо ария не изменилось, рука, лежащая на рукояти начищенной и блестящей сабли, даже не дрогнула.
Зато Лассэль почувствовал, как к его скулам приливает кровь, в нижней части живота образовалось какое-то напряжение, мир вокруг начал как-то странно расплываться, рваться на отдельные клочья, как туман в Дублине. И в самом центре этой дымки были - влажные, глубокие, темные глаза. Рядом раздался недоуменный голос сэра Хьюго, который о чем-то спрашивал. Лассэль, не слушая, страдальчески изогнул губы – Айн молча стоял возле лестницы и смотрел на него так, будто не узнавал.
Это было невыносимо. Сид перевел растерянный взгляд на хозяев дома. Лорд Эпплби тяжело вздохнул:
-Даже так? Это несправедливо. Стоит найти надежного человека, как оказывается, что он уже кому-то принадлежит. Сплошной кризис на рынке рабочей силы. И куда катится эта страна?
-Это ты у сэра Юсташа спросишь, зря он, что ли, кресло председателя занимает? Ну же, пойдем, дорогой, у нас же еще множество дел! Надо проследить, как повар готовит обед, посмотреть, как садовник стрижет кусты, в общем, без нас там никак, - леди Виктория, само воплощение такта, подхватила лорда за локоть и потащила к лестнице. Помедлив секунду, Айн двинулся следом, но был остановлен решительным и грациозным взмахом руки.
- Нет-нет, а вы останьтесь, сегодня у вас выходной, - безапелляционно заявила Вик и подмигнула эльфу с самым оживленным видом. Лассэль только грустно усмехнулся: у сэра Хьюго – просто какая-то необъяснимая тяга к мужчинам восточного типа! А поскольку Айн молчал, начинать разговор, видимо, придется самому.
-Айн, я…- голос прозвучал хрипло. Еще бы, столько анжуйского! Лассэль откашлялся, озадаченно моргнул и беспомощно развел руками:
-Даже не знаю, что сказать…
Это с тобой впервые., - хмыкнул Айн, не двигаясь с места. Он казался одной из статуй, украшавших холл, самой красивой из них. Сид поднял посветлевшие от надежды глаза, сейчас – цвета листвы после дождя:
-Я люблю тебя. Наверное, я натворил много глупостей… Боги, я вел себя как скотина – но я просто испугался! Если даже я пошел покупать яд, страшно подумать, что могли бы выкинуть Дэви, тетушка, мама и братья!...
-Что-то в этом роде я уже слышал, - кивнул Айн.
Лассэль только беспомощно развел руками. Похмелье вернулось снова, к горлу подступила тошнота, а сердце – медленно холодело под спокойным и, пожалуй, равнодушным взглядом. Черт бы побрал этих арийских шейхов с их воспитанием! Это же не человек – осколок древней каменной стены, о которую разбивается даже самый сильный ветер!
Ну вот, он убедился, что с Айном все в порядке. Он не заболел, не умер, нашел работу и, похоже, прекрасно справляется в одиночку. И что теперь делать дальше?
Должно быть, это будет странная жизнь – одинокая, холодная и мертвая. Словно очутиться в безлюдном месте, полном осколков того, что когда-то было чувствами, мыслями, эмоциями. Когда все равно, куда идти, все равно, с кем спать, все равно, в какой день умирать. Впрочем, на то, чтобы умереть, у него не хватит смелости. Зато у него прекрасно хватит смелости, чтобы с холодной пустотой в сердце изгибать в усмешке тонкие, красивые губы и отравлять своим ядовитым ароматом все цветы вокруг.
Потому что – как они смеют существовать, если у него нет Айна, и его собственный цветок уже давно завял, прижатый к земле ледяным невозмутимым взглядом…
Сид опустил голову. В гостиной Эпплхауза было довольно тепло, но его вдруг пробрала дрожь. Кажется, выхода нет. На этот раз – все действительно кончено.
-Если ты собираешься молчать и дальше, то я скажу сам, - вдруг резко кивнул арий, взметнув забранные в высокий хвост черные, как смола, волосы. - Я – твоя шайтанова игрушка. Насовсем – или пока не надоем.
Лассэль, испуганно вскинул голову голову.
-Извини, я не понял, - жалобно сказал он, не смея верить всколыхнувшейся, как водоросли у берегов моря, надежде. Собственный разум говорил ему, что такого не может быть, что он просто ослышался…
Потомок шейхов вздернул подбородок, его глаза сузились и стали почти злыми:
-Я не говорил тебе... Там, в Спальнях мне были нужны доказательства - что из-за меня можно страдать, за меня стоит бороться, что я кому-то нужен – как мужчина, а не как обычная вещь. Я просто отыгрывался на тебе после Повелителя, и поэтому ты был мне необходим, - Айн помолчал и тихо добавил:
-Ты и сейчас мне необходим. Я не искал тебя только потому, что думал – ты уже далеко…
Еще пару минут Лассэль разглядывал его странным влажным взглядом, а потом неожиданно запрокинул голову и облегчено рассмеялся - своим знаменитым бархатным смехом, который отозвался в просторной гостиной эхом, затерявшимся между люстр и зеркал. Айн обиженно молчал, пока сид не перестал смеятся.
-Ты и в самом деле считаешь, что я приехал забрать свою игрушку? – Лассэль, все еще странно улыбаясь, поднялся, откинул назад крупные локоны каштанового цвета. – Ну да, всегда не любил, когда трогают мои личные вещи… Как такая глупость могла прийти тебе в голову?
-Твой брат все время болтал, - пожал плечами арий. Голос показался Ласэлю бесцветным, и он тревожно нахмурился – что еще выкинул этот паршивец, его кузен?
-До постели и после, - Айн сделал паузу, словно вспоминая. - Он, говорил, что среди сидов есть те, кто не прочь поиграть с людьми. Что это часто бывают рабы, реже – кто-то за пределами страны. Смеялся, что получит и тебя, и меня.
-Вот ведь паршивец! - Лассэль усмехнулся. – Никогда не хотел иметь детей. Рано или поздно, они вырастают и превращаются в нас, а мы и сами – не сахар. Помяни мое слово, Зааль однажды тоже нарвется…
-Твой брат здесь не при чем, - устало покачал головой Айн. – Это я виноват в том, что слушал его слишком внимательно. Не хотел слушать – но ведь слушал.
Потомок шейхов поднял руку и провел ею по лбу, вытирая выступившие болезненные капли пота. Смуглые пальцы дрожали. Лассэля это, честно говоря, больше напугало, нежели порадовало. Не нужно было быть слишком наблюдательным, чтобы понять – сейчас Айн плохо контролирует себя и свои эмоции.
- В конце концов, я стал слышать его голос каждый раз, когда ты смотрел на меня. Мне казалось, это – только восхищение красивой вещью. Я хотел дать тебе понять, что мной не надо восхищаться – я человек, бываю злым, упрямым, не люблю перемен… А потом ты стал вести себя так, как будто его слова - правда, и это напомнило мне Спальни, - закончил Айн. Его плечи утомленно опустились вниз, а Лассэль поморщился, как от физической боли.
То, что происходило, было ненормальным. Айн не должен быть таким, как каменная стена – не должна вдруг ни с того, ни с сего падать и разваливаться на кусочки. Словно в бреду, он снова услышал ровный голос:
-Если нужно, если по-другому ты не можешь, я стану твоей игрушкой. Можешь делать со мной все, что хочешь….
-Все, что я хочу? – вкрадчиво повторил сид, делая еще шаг вперед.
Арий не отступил – только выпрямился. Он и впрямь выглядел очень усталым, как будто все эти эмоции оказались для него слишком сильными. Протянув руку, Лассэль прикоснулся пальцами к напряженному виску. Осторожно, будто совершая ритуал, убрал за ухо выбившуюся из прически черную прядь. Услышал едва заметный вздох и легко улыбнулся:
-Я хочу, чтобы ты понял - я давно вышел из возраста, когда еще нужны игрушки…
Они стояли вплотную, прижимаясь друг к другу с закрытыми глазами, сплетя пальцы и наслаждаясь знакомым теплом – так, как будто ничего в мире больше не существовало. Каждый думал о своем: пригревшийся, успокоившийся Айн думал о том, что, если любишь, можно сделать для любимого человека все и в этом нет ничего унизительного. Лассэль знал об этом всегда, а он – так не умел.
Раньше не умел. Хамед оказался прав: жить без боли не получается. И любить надо так, как если никто и никогда не причинял тебе боли раньше. Так, как будто сама боль – изысканнейшее наслаждение, даруемое любовью. Он не согласился бы променять ни на что на свете такие мгновения, как это, когда сердце, кажется, разрывается от тоски и переполнено счастьем одновременно, а реальность замыкается вокруг хрустальным шаром, и откуда-то сверху начинает сыпаться серебристый дождь.

URL
2008-09-20 в 00:45 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Лассэль, закрыв глаза, вдыхал знакомый, лучший на свете запах и размышлял о том, что, вероятно, они никогда не смогут забыть этот день. И может быть, еще долго каждый встретившийся им сид будет – болезненной царапиной раскаленным гвоздем прямо по самолюбию. А может, кузина Тирна права, и он – как и любой сид – не владеет никаким другим искусством, кроме как разрушать…
Все это – неважно, пока рядом есть Айн. Такие мелочи, что о них не стоит даже думать. Что толку вообще думать о том, правильно ты идешь или нет, если находишься посередине шаткого моста над пропастью? Раз уж тебя туда занесло – остается только продолжать идти дальше, не так ли? Сид тихо засмеялся от этой мысли и неожиданно вспомнил:
-Кстати, ты ничего не подарил мне на праздник. Это нечестно!
-Неправда, я оставил свой подарок на яхте, - ответил Айн. Своим обычным, бесстрастным тоном, от которого у Лассэля сладко заныло в районе сердца и внизу живота. А арий посмотрел на него снизу вверх влажными глазами горной ламы:
- У меня не так много денет, но я постарался выбрать что-то необычное. Как ты. Тебе понравился фонарь?



Так уж получилось, что королевский дворец Блуа не привык долго пребывать в печали.
Возможно, потому что среди роскоши и праздного безделья было бы глупо предаваться унынию. А может, потому что население Блуа состояло из людей, не очень-то привыкших заботиться о ком-то, кроме себя. Но еще вероятнее – просто потому что за века истории просто не родилось такой традиции. Приехать в Блуа – всегда означало повеселиться, и после недели траура, когда был объявлен королевский бал, местная аристократия вздохнула с явным облегчением.
Я тоже вздохнул с облегчением. В конце концов, действительно - сколько можно томиться в своей комнате, прогуливаться по паркам в сопровождении только рабов (от нового пажа я отказался) и тосковать по котенку, мрачно глядя на палантир, уютно лежащий на бархатной подушечке на столе в одной из моих комнат. Хотелось встряхнуться, развеяться и еще раз ощутить на себе мастерство месье Кальпренеда. К слову, опять носившегося по замкам с взмыленным видом, только теперь рядом со мной не было Филидора, чтобы как следует поиздеваться над стараниями бедняги-церемонемейстера.
Хотя, в общем-то, я вовсе не скучал по этому паршивцу.
Подготовка к балу началась с самого утра. Все помещения выскребли и вымыли, щедро смазали цепи подъемных мостов дорогими сортами масла, аккуратно выщипали весело высунувшуюся кое-где из стройных рядов травку в королевских садах. То и дело гулко хлопали двери, раздавались возгласы слуг и лакеев - сейчас Блуа походил на мирное жилище, где шла генеральная уборка. Если б посол Наваррской Марки решил нанять себе нового шпиона, скорее всего, в этой суматохе его стараний - просто бы не заметили.
К вечеру месье Кальпренед окончательно лишился голоса, а его работники клевали носом от усталости, с ужасом ожидая самого бала, когда суеты предстояло – еще больше. Время приближалось - на сей раз, я решил не особо сильно выставлять напоказ свое восточное происхождение, и одел свой любимый черный с серебром халат, достаточно простой по сравнению с моим остальным гардеробом. А волосы - убрал под обычный черный лионский бант. После внимательного осмотра себя в зеркало я остался вполне доволен – этакая смесь двух цивилизаций.
В этот день для празднования была выбрана огромная зала-терраса, где был установлен трон Филиппа и накрыты столы для прожорливых придворных. Она была достаточно просторной, чтобы вместить всех желающих развлечься, и заканчивалась аркадой. Последняя выходила дальней частью в парк и оказалась весьма удобна: сквозь пролеты были видны все, кто входил во дворец через парадные ворота. Первым, кого из знакомых я разглядел среди пестрой, как стая попугаев, толпы придворных и гостей – был сам Филипп, непринужденно развалившийся на красном шелке трона. Его почти плотной стеной окружала свита и придворные дамы, а вот карлика я среди них не обнаружил. Впрочем, принц Орлеанский тоже отсутствовал, хотя мне показалось, что я слышал его громовой голос где-то в другой части залы.
Должно быть, двоюродные братья были в ссоре. Ну что ж, я могу их понять.
Сам король казался каким-то подозрительно притихшим. Я не видел малыша всю неделю, но слухи утверждали, что всю эту неделю он чувствовал себя далеко не лучшим образом. Подавленность правителя сказывалась на свите – все вели себя несколько суетливо и чуть более оживленно, чем надо. В дальнем конце сада уже вовсю звучали скрипки и литавры – это разыгрывались музыканты: месье Кальпренед планировал оперу, я не представлял, что это такое, но подозревал, что – нечто интересное. Над собравшейся толпой летали ароматы духов, качались перья на беретах, пахли воткнутые в высокие прически дам цветы, и все надеялись, что бал все-таки удастся, несмотря на дурное настроение короля.
Я даже посочувствовал малышу Филиппу – это не мне придется весь вечер улыбаться и отвечать что-нибудь умное всем желающим потрепать языком о политике, погоде и других весьма «занимательных» вещах. И раз уж у меня отпуск от государственных дел, я, пожалуй, лучше сосредоточусь на содержимом стола и как следует разберусь во всех этих паштетах, жарких, фаршированных грушах, мармеладных палочках, пряных закусках и дорогих ликерах. Я подошел ближе к столу и улыбнулся, представив, с каким аппетитом поедал бы все это великолепие Цини. У котенка глаза бы разбежались…
К моменту бала придворные проголодались, а может быть, специально не ели, чтобы доставить удовольствие желудку, поэтому ближайшие полчаса мы наперегонки опустошали фарфоровые и золотые блюда, не слишком заботясь об этикете. Кое-кто даже облизывал пальцы, что и говорить – варварская страна. А потом церемонемейстер объявил о начале главного развлечения.
Обещанная месье Кальпренедом опера повергла меня в страшное изумление: никогда не думал, что у женщин могут быть такие грудные мужские голоса, которые иногда почему-то срывались на тонкий визг. Да такой, что у одной из сидящих рядом напудренных дам в руках внезапно лопнул бокал, причем толпа почему-то разразилась аплодисментами. К тому же, несмотря на свое знание лионского языка, я не смог разобрать ни слова, хотя сидел в кресле на первом ряду. Еще немного послушав, я наклонился к сидящему рядом придворному и, улучив перерыв между страшными завываниями на сцене, тихо спросил:
-Будьте так любезны, эфенди, скажите мне - вам это и правда нравится?
Придворный удивленно повернул в мою сторону напудренный нос:
-Как же, месье! Разве мне может не нравиться, это же - сама великая Лепренс Бомон!...
Я недоуменно глянул на сцену. Действительно, Лепренс Бомон можно было назвать великой – ее формы поражали своей схожестью со среднестатистическим слоном, но веселее мне от этого не стало. Я попытался встать, чтобы уйти в другую часть зала, возможно, на столе еще осталось что-нибудь вкусное, но тот же придворный бесцеремонно потянул меня вниз за рукав халата:
-Месье, выходить из зала посреди представления - неприлично, - он посмотрел на меня, как на дикаря или невоспитанного ребенка и добавил:
-У вас на востоке нет оперы? Тогда вы обязательно должны дослушать до конца! Спорю на мою бриллиантовую брошь, последнюю арию вы не забудете никогда!
-Ничуть не сомневаюсь, - пробормотал я, снова усаживаясь на многострадальное кресло, скрипнувшее под моим весом. Варвары на сцене продолжали свою безумную оргию голосов, голова начинала медленно гудеть от этих адских звуков. Чтобы хоть как-то развлечься, я поискал взглядом Филиппа, не без труда отыскал его среди цветастой пышной толпы и был неприятно поражен – малыш раскраснелся от вина и заметно оживился. Кажется, Амалия Де Мельсон осталась в прошлом – в данный момент король общался с сидящей на соседнем сиденье молодой девушкой. В моем гареме много красивых женщин, но даже я признал девушку красивой – по-лионски, конечно, хотя ее нос – действительно походил на воплощенное совершенство. Она смеялась, обнажая жемчужные зубки, и прикрывала смущенно зардевшие скулы веером. Филипп тоже смеялся и, казалось, был вполне счастлив контактом с существом другого пола.
Более того, король был явно намерен развивать контакт дальше – на моих глазах его рука, будто невзначай, легла на нежно-голубой шелк в районе, где у девушки должна была располагаться коленка, и легонько сжалась. Я снова наклонился к придворному:

URL
2008-09-20 в 00:46 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Эфенди... Эфенди!
-Ох, это вы? О, мадам Бомон – божественна! – задохнулся от восторга придворный, а я, на всякий случай сделав восхищенные глаза, подтвердил:
-Я бы сказал – грандиозна! А вы не знаете, кто это сидит рядом с королем? Такая очаровательная… гм, мадемуазель?
-Вам она тоже нравится? – поклонник оперы неожиданно понятливо хмыкнул с самой похотливой улыбкой. - Я бы не отказался, лакомый кусочек. Это – племянница Де Севинье, по крайней мере, так говорят, если вы понимаете, о чем я. Мадемуазель недавно покинула пансионат и наведалась в гости к дяде. Весь свет от нее в восторге – прелестная, умненькая, живая…
Да уж, живая, недобро усмехнулся я, глядя на то, как девица совершенно спокойно продолжает разговаривать с королем и смущенно закрываться веером. При этом королевская рука, нагло лежащая на ее коленке, ничуть не смущала «племянницу» Севинье. Лично я был уверен – у Гийома Де Севинье нет и никогда не было никаких племянниц.
И вообще, у такого, как он, не может быть родственников – скорее всего, все они уже давно перетравили друг друга из-за власти и наследства.
Когда Филипп вдруг перегнулся через подлокотник своего кресла и наклонился к даме, практически шепча ей что-то в нежное ушко, одновременно перемещая руку чуть выше коленки – слишком лениво и вальяжно по сравнению с обычной ломаностью движений. Я прищурился – либо король выпил слишком много анжуйского, либо… Судя по удовлетворенной, сытой физиономии канцлера я больше начал склоняться ко второму варианту.
Это уже становилось забавным. Я решительно поднялся и, лавируя между креслами, в которых придворные дамы обмахивались веерами, делая вид, что им нравиться завывание со сцены (кому такое вообще могло бы понравиться?), принялся пробираться в сторону Филиппа. Усмехнулся, увидев Севинье, который настороженно сверлил меня глазами со своего места, бесшумно подкрался к малышу сзади и неожиданно опустил руку на плечо.
Король обернулся – на меня посмотрели чересчур блестящие глаза, уже почти не голубые – из-за расширившихся, цинично оживленных зрачков.
-Э-э-э…эфенди? – словно припоминая, растерянно произнес он. Я ответил хищной улыбкой – самое время напомнить о лабиринте. Пригнувшись и почти прикоснувшись губами к уху короля, я прошептал. Так же тихо, как он только что шептал что-то девушке, сейчас испуганно сжавшейся под моим тяжелым взглядом.
-Сир, мне совершенно необходимо с вами поговорить. Речь идет о торговле с моим государством, это очень важно.
-Важно? – автоматически переспросил Филипп, озадаченно хмурясь, и я фыркнул – сквозь крепкий запах духов пробивался сладковатый аромат, знакомый мне по обеденным кальянам. Контрабандисты не зря лезут в нашу страну через Горы Девяти Сомнений, хотя их периодически отлавливают и зверски казнят в пример остальным. Видимо, бандж стоит здесь очень дорого, раз его предлагают царственным особам.
-Подождите, я что-то не понимаю… - начал соображать Филипп, и, чтобы он не вздумал делать этого дальше, я осторожно разжал хватку на плече и спустил руку чуть ниже, в вырез рубахи из тонкого шелка с мудреным узором кружев. Провел рукой по теплой безволосой коже и крепко ущипнул моментально напрягшийся сосок. На соседнем сиденье тихо и понимающе ахнула «племянница», а ошеломленный король, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла. По его скулам поползли розовые пятна.
А потом, бросив быстрый взгляд на мрачного канцлера, который не ответил – был занят тем, что смотрел на меня так, как если бы хотел убить на месте, Филипп величественно кивнул:
-Извините меня, мадемуазель, но защита интересов государства за границей – входит в обязанности короля. Пойдемте, эфенди, обсудим вашу «важную проблему». Только быстро, а то Севинье, кажется, встает со своего места, - радостно предупредил меня король и покинул ряды поклонников слоноподобной мадам Бомон.
Напоследок я, не удержавшись, победно улыбнулся явно опаздывающему Севинье. Пусть побесится - я уверен, бандж был подсунут малышу намеренно, кому, как не мне, знать, что одно из побочных эффектов его действия – это постоянное возбуждение, степень легкости – в зависимости от дозы и добавок. В короле, судя по всему, сидело приличное количество - мы сплелись в тесных объятиях, как только выбрались за ворота и нырнули в одну из аллей. Филипп целовался умело, со знанием дела, влажно и сладострастно, с самым безмятежным выражением лица, закрыв глаза густыми светлыми ресницами.
-Не здесь, нельзя, другие могут заметить и подумать что-нибудь плохое, - ухитрился проговорить он, когда я попытался распутать сложную систему завязок его белоснежных лосин. Малыша била крупная дрожь, должно быть, так его тело реагировало на проходящие по нему волны возбуждения. Я нетерпеливо скривился:
-Мы ничего плохого не делаем. Тогда где?
Король махнул рукой куда-то в сторону дворца. А когда я отстранился, застонал своим красивым мужским голосом и потянулся к моему лицу губами, привстав на цыпочки.
Пожалуй, не буду больше казнить контрабандистов, решил я, подхватил трепещущее тело и потащил в указанном направлении, чувствуя в паху столь острую пульсацию, будто бы и сам случайно хватанул вместе с паштетами грамм-другой банджа. Ах да, слишком долгое воздержание – что ж, тем сильнее будет страсть. Уж не говоря о том, что король, похоже, окончательно погружался в наркотическое безумие – обхватывая за шею руками, Филипп ухитрялся тереться об меня своими бедрами, узкими, как у подростка. Я бросил взгляд на заметную выпуклость на его лосинах и ускорил шаг.
-Пошли вон, - кратко бросил король какой-то парочке, в неурочное время решившей уединиться в выбранной нами спальне, и, пока я возился с задвижками, быстро избавился от одежды и осторожно опустил украшенный драгоценностями обруч короны на каминную полку. Когда я повернулся, мне показалось, что мускулы в нижней части моего живота натянулись до предела - худощавый подросток с изумительно тонкой талией, узкими бедрами и длинными ногами смотрел на меня со странным выражением голубых глаз. Будто Филипп отчасти сознавал, что ведет себя не слишком адекватно, и был готов над этим от души посмеяться.
Хм, крепкая, однако, психика у лионских королей!
-Если Бевью еще раз предложит мне «немного развеселиться», я, наверное, развеселю его видами подвалов Тайной Канцелярии, - беззаботно заметил Филипп и возбужденно вздохнул: - Я встану на четвереньки, ладно? Это, конечно, как-то не по-королевски, но не хочется лежать на спине, здесь внизу винные погреба и пол наверняка холодный.
-Как угодно вашему величеству, - мне стало смешно. Король внимательно осмотрел помещение, смущенно хмыкнул и указал пальцем на шкуру возле камина.
-Подойдет? – спросил он, стараясь быть серьезным. Я искренне наслаждался ситуацией:
-Вполне, сир.
Филипп задумался, приложив палец к губам. В обнаженном виде это смотрелось чрезвычайно забавно. Зрачки короля блестели по-прежнему, и дышал он все так же тяжело и часто, но предпочитал смаковать момент. Правильно, не каждый же день тебя лишают невинности…
- Погоди, что-то не так! Ах да, ты одет! Ну, эта проблема решается быстро… как оно развязывается?… ну, Бевью, ну, скотина…черт, это что еще за дрянь и как это снимается?… татуировки? Интересно… Ух ты. Надо же. Такой большой. Так бывает? Это не болезнь? И ты считаешь, оно будет работать?
-До сих пор работало, шутник, - заверил я, сгребая юношу в охапку и раскладывая на шкуре в удобной для нас обоих позе. Полюбовался на творение рук своих, оглянулся в поисках перчаток и, размахнувшись, несильно хлестнул ими по напрягшимся тощим ягодицам. Филипп ойкнул, а бледная кожа моментально начал краснеть.
-Лабиринт, сир, - напомнил я с язвительной мягкостью.
-Сволочи вы все! - сказал король, видимо, имея в виду меня и неизвестного Бевью, и закусил губу, потому что мое терпение все-таки лопнуло.
Потом мы отдыхали, непринужденно валяясь на смятом шелковом белье. Малыш лежал у меня на груди, свернувшись в уютный клубок и уставившись сонными глазами на месяц за окном. Я рассматривал причудливые складки балдахина, курил крепкую «Альманаварру», рассеянно перебирал светлые пряди королевских волос и размышлял, как удобнее подобраться к интересующей меня теме. В конце концов, мне было нетрудно приберечь сегодняшнюю страсть для котенка, первоначально я так и собирался сделать, но дело требовало жертв – с Филиппом стоило поговорить немедленно. И лучше всего – в постели, следуя примеру королевских фавориток, судя по книгам – весьма мудрых женщин.
Филипп сам помог мне, ни с того, ни с сего, без перехода ляпнув:
-Скоро будет фейерверк. А все-таки мне его жаль. Так глупо… Он был отличный паж, хоть и предатель.
-Ты о Филидоре? – я сделал вид, что не обрадовался. – Мне кажется, он заслужил свою участь. Если собака больна бешенством, ее убивают. Почему с человеком должно быть иначе?
Король скатился с моей груди и лег рядом, заложив руки за голову. Я с интересом посмотрел на него.
-Мы росли вместе, - сказал Филипп задумчиво. – Я, он и еще Шарль. Он вполне мог бы сказать мне о том, что у него нет денег, но тогда честь его отца оказалась бы запятнанной. Самое обидное, что я его – прекрасно понимаю. Знаешь, я чувствую себя виноватым – как будто это я за ним не уследил. Ведь знал же, какой он…

URL
2008-09-20 в 00:46 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да? И поэтому ты расстроен? – я рассеянно пожал плечами. – Тогда просто помилуй его королевским указом. Так сказать, за прошлые заслуги.
-Не могу, - Филипп перевернулся на бок и подпер голову рукой. Голубые глаза грустно посмотрели на меня. – Он убийца и изменник. Меня не поймут, да и Севинье будет против.
Я дернул уголками губ, пытаясь подобрать слова. Где-то за окном все еще буйствовал праздник – аристократия вовсю развлекалась после вынужденного перерыва. В комнате пахло сигарами – привычный и терпкий запах добавлял уюта в наше маленькое разворошенное гнездышко.
-Мне кажется, ты должен решить, чего хочешь сам. При чем здесь Севинье?
Филипп покачал головой:
-Я король. У меня на руках – целое государство…
Только усмехнувшись – какая привычная фраза, я осторожно, боясь спугнуть нужный настрой, опустился ниже на подушки и в упор взглянул на короля. Филипп ответил удивленным взглядом, и тогда я тихо сказал:
-Все верно, у тебя на руках – целое государство. Но ты – человек, без которого, возможно, не было бы и Лионского Королевства. А была бы, например, часть Наваррской Марки, у них, я слышал, есть претендент на ваш престол? Собственно, государство и ты – одно целое. Воспользуйся случаем – если не ты, кто сможет? Да, и кстати, думаю, ты удивишь и самого Филидора – он наверняка уже распрощался с жизнью А такой подарок – запомнит навсегда, может, у парня мозги на место встанут.
-Тебе хорошо рассуждать, ты – всего лишь посол, которому не надо думать обо всех сразу, - пожаловался Филипп разморенным голосом. Я скосил глаза – вымотанный ребенок засыпал прямо у меня на руках, думаю, это часть действия банджа – я и сам частенько засыпал, вкусив сладкий дым кальяна, принесенного Масруром. Жаль, я уже рассчитывал на вторую порцию наслаждения. Ну да ладно, пусть себе спит. Столько переживаний за один раз – с непривычки, конечно, трудновато.
А вот мне, пожалуй, пора уходить – не стоит компрометировать короля своим присутствием, вдруг кто-нибудь решить заглянуть сюда в столь поздний час? Наскоро одевшись и аккуратно притворив за собой дверь, я быстро прошагал по коридору до ближайшего поворота, завернул за него – и схватился за сердце, на секунду забывшее стучать.
-Ну вы даете, эфенди, - с чувством сказал я, когда сердце снова начало биться. - Так же можно и до смерти перепугать!
-Мне кажется, вы не из пугливых, - ответил месье Севинье. И неожиданно дружелюбно улыбнулся, разглядывая меня так, как если бы я был забавной букашкой, обнаруженной под его подошвой в придавленном виде.
-Итак, чего вы хотели этим добиться? – поинтересовался глава Тайной Канцелярии, и не думая уступать мне дорогу. Я безмятежно пожал плечами:
-А как вы думаете? О вас идет молва как об умном человеке, так, может, вы сумеете разгадать и эту загадку?
-Основная подоплека ваших действий мне понятна, - заявил канцлер. – Не удивляйтесь, у этих стен есть уши, и они – прекрасно слышат. Поздравляю, вы только что спасли Д'Аламбера, а ведь он – действительно изменник, хоть и не убийца. Вряд ли теперь Филипп станет его казнить, у короля – доброе сердце, редкий товар среди венценосцев. Думаю, дело кончится изгнанием. Кстати, мы уже арестовали горбуна, обрезавшего веревку от люстры в Салоне Роз. Он рассказал все в подвалах Тайной Канцелярии. У нас, знаете ли, свои методы.
-О ваших методах я наслышан, во дворце калифа они тоже практикуются. А вы узнали, для чего он это сделал? – полюбопытствовал я, а Севинье кивнул:
-Да, конечно. Знаете, месье, по долгу службы я видел много сумасшедших, но этот – пожалуй, заткнет их всех за пояс. Он был по уши влюблен в нашего юного комедианта, считал его похожим на себя и устроил всю эту трагедию, чтобы дать возможность бежать. Честно говоря, Филидор давно жаловался, что у него пропадают вещи, но я-то думал, он пытается скрыть свое бедственное положение.
-И что вы решили? Расскажете Филиппу правду? – я скрестил руки на груди, изучая Севинье взглядом. Теперь, при ближайшем рассмотрении, он показался мне еще более опасным, чем раньше, но еще и – очень усталым. Как будто за плечами этого человека – долгая и суровая жизнь.
-Отнюдь, - тонко усмехнулся Севинье. - Пусть он считает, что его жестоко предали. Это поможет повзрослеть. Филидор тоже доволен – одно дело умереть предателем, другое – злодеем, имя которого у всех на устах. Чем больше ты совершишь злодеяний – тем мрачнее и величественнее твоя фигура в глазах простых людей, не так ли? Боюсь, горбуну суждено умереть в безвестности. Но как вы о нем узнали?
-А, так значит, ваши уши – не у всех стен? Он сам и признался, - усмехнулся в ответ и я. – Такую чушь нес, шайтан ногу бы сломал. В его комнате просто пахло безумием - и везде были разбросаны вещи Филидора. Только слепой счел бы его нормальным.
-Вы оказались правы, - Севинье склонил голову в вежливом полупоклоне, признавая мое превосходство. – Единственным, чего я не понимаю, остаются ваши планы в отношении короля. Видите ли, смею верить, я неплохо разбираюсь в людях. И мне очень кажется, что вы ставите какой-то опасный и интересный эксперимент. А я, опять-таки по долгу службы, и не имея против вас ничего личного, все-таки вынужден поинтересоваться: чего вы хотите добиться от Филиппа, месье Посол?
Последнее слово канцлер произнес с такой веской интонацией, что я пораженно поднял брови. Ну да, признаю, я веду себя несколько вызывающе… Но не мог же он заподозрить, что разговаривает с самим калифом Аль-Мамляки-Бхарата?
Или мог? Шайтан его знает, уж слишком непроглядная темень в глазах – и такая же непроглядная душа. Эх, мне б такого человека в Синий Дворец – думаю, слово «покушение» живо бы исчезло из лексикона моих многочисленных родственников.
Я не нашел ничего лучшего, чем признаться:
-Хотел заставить малыша совершить поступок не по вашей указке. Такой, чтобы остался в памяти – например, пощадить изменника и убийцу. Пожалейте мальчика, дайте ему хоть каплю свободы.
-Заставить? Чем тогда вы отличаетесь от меня? – удивился канцлер. – К тому же, если бы королям была положена свобода, никто не захотел бы управлять. Те, кто завидует правителям, обычно слабо представляют, какой груз им приходится тащить на своих плечах и что им приходится делать ради того, чтобы государство процветало. Я всего лишь хочу подготовить Филиппа к этой ответственности.
- Хотите сделать из него послушную куклу? – раздраженно бросил я, будучи уже не уверен, кто одерживает верх в споре.
-Думаю, из Филиппа будет сложно сделать куклу, да еще и послушную, - улыбнулся в ответ Севинье. - Вы совершенно зря беспокоитесь. Я пережил двух королей, и могу вас заверить, ни один из них не был – послушной куклой. Что не значит, что ими было трудно… гм, руководить. Видите ли, у всех лионских правителей есть одна небольшая особенность, которая отличает их от простых людей. Эта черта характера передается по наследству.
-Что вы имеете в виду? – озадаченно нахмурился я. А Севинье совершенно спокойно предложил:
-Давайте я вам покажу. Я шел сюда, потому что меня предупредили, что король изволил проснуться.
-У вас отличная шпионская сеть! Тот-то вы так долго Филидора вычислить не могли! – съехидничал я, здорово заинтригованный предложением канцлера. Это было забавно – мы крались по коридору на цыпочках, как будто воры, причем у Севинье это получалось лучше – должно быть, это профессиональное. А когда добрались до двери в недавно оставленную мной комнату – глава Тайной Канцелярии приложил палец к губам и легко толкнул дверь, чтобы она приоткрылась.
Филипп действительно не спал. Он рассматривал себя в зеркало, так и оставшись обнаженным. Единственным предметом гардероба, которым малыш не пренебрег, была – корона. На моих глазах Филипп пару раз поправил драгоценный обруч так, чтобы он лучше сидел на встрепанных волосах, и отошел на пару шагов назад полюбоваться своим видом.
-Дайте ему еще пару лет, - прошептал над моим ухом загадочный голос Севинье. – Не больше – и за любой камушек из этой короны он отдаст все: и любовь, и дружбу, и чужую жизнь, и даже свою совесть.
Едва я открыл рот, чтобы ответить, как был вынужден увернуться от внезапно распахнувшейся навстречу двери. Зрелище, которое я увидел, оглянувшись, было достойно пера живописца - Филипп, король Лиона, накинувший на себя шелковый халат, рыдал на груди у глубоко удивленного месье Севинье, вцепившись в отвороты богатого камзола канцлера руками. Его голос дрожал от всхлипов, когда он глухо говорил:
- Севинье, хоть ты объясни мне - почему Амалия меня предала? Зачем она это сделала? Это несправедливо, этого не должно было случиться…
-Сир, вы говорите об изменнике Филидоре Д'Аламбере, – уточнил канцлер. Филипп поднял на него залитое слезами, искренне страдающее лицо с огромными блестящими глазами:
-Не хочу больше слышать о Филидоре! Я запрещаю вам называть это имя! Моя Амалия, моя любовь…
И он снова спрятал лицо в кружевном жабо канцлера. Поймав огорошенный взгляд канцлера, я только усмехнулся: может быть, вы правы насчет короны. Но справиться с Филиппом – будет очень трудно, чего-то очень важного месье канцлер в нем, боюсь, не разглядел.
Оставив Севинье разбираться со своим подопечным, еще не до конца отошедшим от наркотика, я вышел в сад. Проходя мимо увитой розами беседки, невольно притормозил шаг и прищурился, пытаясь разглядеть понурую фигуру внутри. А когда узнал – моему удивлению не было предела:
-Шарль? Ты без женщины? На тебя непохоже. А чем ты, собственно, здесь зани…

URL
2008-09-20 в 00:46 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Что он сделает с ним? – нервно спросил юноша, высовываясь из окна беседки – все такой же неаккуратно причесанный, необузданный и уже чем-то взбешенный. Голубые глаза сверкали ярко, как два самоцвета. Я осторожно уточнил:
-Кто с кем?
-Филипп с Филидором. Я видел, как вы уходили вместе с королем, - откровенно признался Шарль и сделал «логичный» вывод: - Стало быть, вы что-то знаете! Либо вы мне рассказываете все прямо сейчас, либо я вызову вас на дуэль! Мне сейчас, честно говоря, все равно – убьют меня или нет…
-Не надо дуэли, - я вытащил из-за кушака портсигар и неторопливо закурил, пока принц Орлеанский буравил меня взглядом отчаянно-горячих глаз. Ничего, этому мальчику полезно поучиться терпению. Иначе рано или поздно, а скорее рано, он погибнет на какой-нибудь дуэли, не успев женится и завести множество таких же беспокойных сыновей.
-Так что? Не тяните, месье, ради Богов! – почти выкрикнул Шарль, и я сдался:
-Он не станет казнить Филидора. Эфенди канцлер считает, что дело кончится изгнанием из страны. Куда-нибудь в ту же Навррскую Марку, пусть там сами разбираются. Вот уж кого мне в этой истории ничуть не жалко – шайтанов сын сам напросился на неприятности….
-Ну, уж если Севинье сказал, значит, так оно и будет, - радостно прервал меня принц, успокаиваясь и заметно веселея. – Это же замечательно! Если Филидор покинет страну, я просто поеду за ним! Все складывается более, чем удачно! Спасибо за помощь, месье!
Я чуть не выронил сигару.
-Шарль, но он же – убийца. На его счету – десятки людей, а ты хочешь поехать за ним? Это не слишком даже для тебя?
Непривычно серьезные глаза человека, который решил что-то очень важное, посмотрели мне прямо в лицо. Я нахмурился, а принц Орлеанский спокойно пожал плечами:
-Ну и что? У меня чуть меньше, я с детства лет ни одному обидчику спуску не даю. Филидор – единственный, кто остался безнаказанным. Если не убьем друг друга – значит, поладим.
С этими словами он всунулся обратно в беседку, а потом вынырнул уже через вход – чтобы выйти, Шарлю пришлось наклониться и постараться не зацепиться шпагой.
-Я возвращаюсь на праздник, месье. Нам еще обещали фейерверк, уже почти время. Вы со мной? Если желаете, я познакомлю вас с Изеной, - предложил, широко усмехаясь, принц Орлеанский. Теперь он снова стал самим собой – молодым и невоспитанным дикарем. Я искренне улыбнулся в ответ:
-Да нет, я, пожалуй, вернусь к себе в комнату.
-Зря, месье. Вы еще не пробовали гусиных лапок! У вас на востоке, небось, и гусей-то нет! - выдал Шарль из своего репертуара и попрощался вежливо, как умел: - Адью, месье!
Я продолжил свой путь среди цветников Блуа, дыша веселым и нездоровым воздухом этих мест и время от времени – изумленно качая головой. Надо же, кто бы мог подумать, что именно Шарль способен принять такое решение. И ведь, судя по всему, он действительно собирается его выполнить. Этот мальчик - повзрослел без моей помощи.
К тому же он прав: все устроилось, как нельзя лучше. Филипп совершит свой первый самостоятельный поступок, впредь ему будет легче, чем мне, нарушать традиции и подрывать устои. А чтобы он не заигрался – за этим будет следить хладнокровная рептилия Севинье, но вот слепого подчинения он от малыша вряд ли добьется. Я почти уверен – в этот огонь нужно было только подбросить дров, а дальше он будет разгораться сам по себе.
Филидору подарят жизнь – думаю, впредь он будет размышлять перед тем, как ввязываться в какую-нибудь авантюру. А что касается несчастной любви к своему королю – лично я ставлю на Шарля. Дикий принц Орлеанский - горькое, но вполне эффективное лекарство. Его энергии хватит надолго, а годы детства, когда Филидор брал над ним верх – давно позади.
Впрочем, может, и нет. Я плохо знаю людей и могу только догадываться, что с ними будет дальше.
В двух вещах я уверен точно: карлик окончит свою жизнь в подвалах Тайной Канцелярии, а я - вернусь туда, где мне надлежит быть, как только получу назад забранного у меня Западом котенка. По возвращении стану долго и мучительно размышлять – к добру или к худу на территории моего государства появился открытый для торговли с Лионом город.
А когда надоест думать, махну рукой, оставлю эту хитрую задачку Джетте – он умный, разберется, а сам отправлюсь в спальню Розового Дворца, раздену котенка и буду долго, нежно, изысканно любить его - высокого, стройного, как веточка оливки, и озаренного лучами яркого южного солнца.
Подумав об этом, я невольно ускорил шаг, взбежал на лестницу левого крыла Блуа, свернул в нужный коридор – и с разбегу угодил прямиком в подставленный кулак. Перед лицом мелькнула тощая, но крепкая рука с белой меховой «манжетой», а потом в глазах потемнело.
Я проморгался и ошарашено уставился на злобно скалящуюся в двух шагах от меня рыжую тварь. Разглядев выражение лица Тануки, я удивился еще больше – демон был сам на себя не похож: с вздыбленной шерстью, волосы, кажется, даже шевелились, глаза отсвечивали красным презрением. У меня похолодело в груди – там, где у простых людей и калифов находится сердце:
-Что-то случилось с Цини?!
-Случилось, - согласился демон донельзя язвительно. – Вы с ним случились, калиф.
Я растерянно посмотрел на демона - у него что, рецидив? Тогда – все, кончилось мое спокойствие! Так и знал, что надолго его не хватит. Ничего себе распоясался – даже посмел прикоснуться к моему носу! И между прочим, больно. Пока я размышлял, в глазах Тануки появилось выражение, с которым смотрят на больного ребенка.
-Не перестаю вам удивляться. Говорите одно, делаете другое, думаете третье. Сами-то не запутались?
-Погоди-ка, ты хочешь сказать - Цини жив?! – дошло до меня. Точно, а ведь палантир я забыл в своих аппартаментах, потому что был слишком увлечен предстоящим балом! Тануки кивнул, а мое сердце отозвалось радостной барабанной дробью. И мне совершенно расхотелось разбираться - что там такого произошло с рыжим наглецом, раз уж он осмелился ударить своего работодателя. Спишем на несчастный случай, впредь буду думать, прежде чем бегать по коридорам, как развеселившийся ученик медресе. Напугать, конечно, можно, но – вряд ли подействует.
-С дороги, демон! Ты уволен!
-Что, опять? Уже не страшно. А вот малышу - было страшно, - Тануки не спешил выполнять мой приказ. Он возмущенно пожал плечами: - Ну, если никто, кроме меня, не переживает, тогда замяли для ясности. Но я все равно скажу, и так долго молчал. Так вот, калиф, пока вы играли с этими детьми, Цини привезли сюда. Он был в истерике, и я его понимаю – если ты бессмертный демон, не так-то легко перенести новость о том, что тебя можно убить. Да он и о смерти-то толком ничего не знал, откуда бы? Он здорово перепугался и звал вас… Нашел, в самом деле, кого!
Я замер. Виски почему-то сжало, словно холодом. Тануки досадливо скривил губы:
-Когда я уходил, он еще не успокоился. Вы неисправимы, я совершенно зря доверил вам малыша, и на что только надеялся?…
-Дорогу, - холодно приказал я. Леденящее ощущение допущенной ошибки добралось до позвонков и шевелилось там нехорошим предчувствием. Должно быть, вид у меня и вправду был не слишком адекватный, потому что демон вдруг посторонился, пропуская. Я рванулся с места, напоследок процедив:
-Лучше не показывайся мне на глаза, тварь!
А сам поспешил в комнату по темному коридору. Где-то снаружи раздался громкий хлопок и восторженные крики – должно быть, начался обещанный фейерверк. Мне было плевать. Я распахнул дверь в свои покои, застыл на пороге, практически ничего не видя в темноте, и шепотом позвал:
-Цини? Ты… ты живой? – голос предательски дрогнул. Судорожно сглотнув, я принялся обшаривать глазами темную комнату. По отблескам распознал палантир, который почему-то лежал на ковре, а потом в ослепительном свете вспышки фейерверка за огромным, во всю стену, окном - навстречу мне метнулась с балкона тонкая фигурка моего возлюбленного.
-Зааль! – котенок бросился мне на шею без малейшего колебания. Моментально разлившееся внутри тепло и ощущение полноценного, ничем не омраченного счастья заставили меня зажмуриться, так крепко прижимая к себе хрупкое тело, будто я собирался раздавить его в своих стальных объятиях. Помню, я еще с невыразимым облегчением подумал: ну вот, Тануки снова солгал мне!...
Он делал это уже не в первый раз. И каждый раз, обнаруживая, что ошибся, я понимал – и опять рыжий наглый демон прав, а если меня кто и обманывал, в основном, это был – я сам.
Бережно отстранив котенка от себя, я пристально заглянул в огромные, изумрудные и сверкающие счастьем глаза. В них не было ни капли влаги, но уставшие, красные веки говорили о том, что в этой комнате совсем недавно происходило нечто, что котенок пытается от меня скрыть. И кстати, впервые в жизни. Словно в какой-то момент он опомнился, взял себя в руки и решил, что не будет никого расстраивать, а со всеми своими проблемами разберется сам.
Так, как сделал бы на его месте взрослый человек.
-Великий Эль! – повинуясь внутреннему порыву, я снова судорожно притянул котенка к себе. – Извини меня, малыш. Я просто запутался и уже не знаю, кто я, зачем и куда направляюсь. Но ты подожди немного, ладно? Я тоже что-нибудь решу, и тогда – все будет хорошо!

URL
2008-09-20 в 00:47 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Притихнув, котенок молчал в моих объятиях, расслабленный и вроде всем довольный, а потом поднял на меня сияющие глаза и счастливо улыбнулся, обхватывая мою талию длинным черным хвостом:
-Хорошо, я подожду… Я могу долго ждать. И я тебя люблю, теперь я уверен…
Шумно втянув воздух хищно затрепетавшими ноздрями, я про себя проклял тот день, когда вообще собрался сменить мою уютную спальню на лионскую суету и пыль.
Это было неестественно и неправильно, даже нечестно – за огромными окнами все еще шумел праздник, небо привычно разрывалось сполохами огней, где-то били настенные часы, где-то строились пирамиды из игрушечных слоников и рушились карточные домики, кто-то упрямо склеивал хрустальный шарик своего счастья, кто-то убивал ради выживания, кто-то умирал за свою идею, кто-то продолжал за нее бороться… А мою голову упорно разрывал один и тот же тоскливый, настойчивый вопрос: почему?
Почему он не сказал, что будет ждать вечно?


Конец седьмой сказки.

URL
2008-09-24 в 17:35 

rosmarin
Молодо-зелено
быть этого не может, я вас нашел!))
не, не искал, конечно, просто когда-то на "сером" форуме вы выкладывали ваши сказки, потом перестали, потом я ушел с "серого", а теперь я ваш ник увидел в дайрях))
и сразу же спрошу, а где можно предыдущие шесть частей увидеть?))

2008-09-26 в 01:22 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

Быть этого не может, меня так трудно найти?!....

Шучу, конечно ))) На самом деле я на "сером" продолжаю выкладываться, только сейчас с новой сказкой притормаживаю - так вышло, реал вмешался )))). Но продолжать выкладываться планирую там - на мой взгляд, хороший сайт, лично мне нравиться )))) А ты чего с него ушел?


Сказки здесь - позже выложу в шапке дневника, чтобы больше никто не путался ))))):

www.diary.ru/~sonia-sesh/p39024451.htm - сказка шесть

www.diary.ru/~sonia-sesh/p29205486.htm - сказка пять

www.diary.ru/~sonia-sesh/p28428598.htm - сказка четыре

www.diary.ru/~sonia-sesh/p27642699.htm - сказка три

www.diary.ru/~sonia-sesh/p19532316.htm - сказка два

www.diary.ru/~sonia-sesh/p18100930.htm - сказка один


Уф! Это было сложно - ползать по собственным дневникам )))))) Зато:

Бонус: здесь всякие картинки к сказкам: www.diary.ru/~sonia-sesh/p22527727.htm

Здесь мой другой ориджинал "Мир полон не геев": www.diary.ru/~sonia-sesh/p16433205.htm


:)

URL
2008-09-26 в 02:25 

Молодо-зелено
Соня Сэш
да я даже не догадался в дайрях по нику искать) а ведь оч логично)
а с серого ушел как-то случайно) ушел из сети вообще, а когда вернулся чего-то туда больше не заходил))
за ссылки агроменное спасибо, а то по чужому дневнику ползать еще труднее)) теперь надо в ворд все сохранить, а на работе почитаю))

2008-09-26 в 20:49 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

по чужому дневнику ползать еще труднее)) теперь надо в ворд все сохранить, а на работе почитаю))

Как оказывается все сложно! С одним я согласна - в такой цветовой гамме, в которой оформлен мой дневник, читать это невозможно )))) Вернее, я-то не согласна, мне это сочетание жутко нравиться и вообще, это - любимые цвета импрессионистов, но все жалуются и они меня-таки убедили (количеством взяли, сволочи) )))

да я даже не догадался в дайрях по нику искать
Ну, дайри - это вообще сокровищница! Кого здесь только нет! Хотя я сильно подозреваю, что все серьезные (и потому скучные) люди обитают на ЖЖ... :gigi:

URL
2008-09-27 в 00:13 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
просто инета на работе нет, а читаю я там *признался со стыдом*))
а цветавая гамма... ну да, непривычная для глаза, но вполне контрастная, чтобы не можно было читать. но есть в этой окраске что-то психоделическое))
жж не люблю. мне там не уютно) а на дайрях и правда стоит поискать тех, кого знал по форумам. как оказалось, многие не меняют ники)) это только меня мотыляет, как незабудку в проруби))

2008-09-27 в 23:59 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

Хорошая у тебя работа, однако ))) На самом деле, я тоже так делаю, все развлечение ))). А вот инет мне на работе завести никак, а то студенты обязательно подумают, что я в контакте сижу. Я им такие штуки запрещаю проделывать, хотя ноуты разрешаю приносить ))))

но есть в этой окраске что-то психоделическое
Мне как-то друг, шарящий в биологии, объяснил, что люди вообще видят цвета по-разному и все зависит от того, как в детстве научили. Вчера, например, спорила с родичами по поводу рубашки - я думаю, что она черная, а они утверждали, что темно-синяя. Может быть, и я свой дневник немного по-другому вижу? )))))

жж не люблю. мне там не уютно
Мне тоже. Как-то там слишком... э-э, серьезно, что ли? Такое ощущение, что только в дайрях люди пишут то, что думают :hmm:

многие не меняют ники)) это только меня мотыляет, как незабудку в проруби))
А зачем менять ники? Смысл данного действия от меня ускользает :D

URL
2008-09-28 в 02:29 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
работа скучная, поэтому я скрашиваю ее хорошим чтивом ;-)
я на заводе работаю оборонном, там инет только на специальных компах, выключенных из локальной сети. им можно пользоваться только по делу и записывать время начала и окончания работы О.о
а что ты преподаешь, если не секрет?

люди вообще видят цвета по-разному
кстати да! и часто обвиняют друг друга в дальтонизме) т.е. если я правильно понимаю, видят одно и тоже, глаз устроен у всех одинаково, а уже мозг по-разному воспринимает цвета. отсюда же и приязнь к некотором цветам)
но расцветка твоего дневника хоть и яркая для меня, но не раздражающая, а приятная)) правда-правда))

А зачем менять ники?
хых, есть у каких-то индейских племен обычай давать мальчикам/юношам/мужчинам несколько имен в течении жизни, типа вырос, изволь обзываться по-другому) вот и у меня примерно так) я как из виртуальности ушел, потом, вернувшись, в старую шкурку влезть не смог, обзавелся новым ником и дневником)

2008-09-29 в 09:14 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

Серьезная работа, ничего не скажешь, то ли дело моя - больше дурака валяешь, чем работаешь ))) Преподаю экономику и право у художников, они люди взрослые и хорошие, только дурные слегка - богема, чего с них взять ))))

хых, есть у каких-то индейских племен обычай давать мальчикам/юношам/мужчинам несколько имен в течении жизни, типа вырос, изволь обзываться по-другому) вот и у меня примерно так) я как из виртуальности ушел, потом, вернувшись, в старую шкурку влезть не смог, обзавелся новым ником и дневником)

А еще у них, вроде, как-то имена друг к другу присоединяются, типа Быстроногий-Убийца бизонов-Большое перо-Искупавшийся в холодной речке. Представляешь, какие ники веселые были бы? ))))

но расцветка твоего дневника хоть и яркая для меня, но не раздражающая, а приятная)) правда-правда))
Судя по аватаркам, ты тоже сторонник ярких цветов ))))

URL
2008-09-29 в 17:58 

Молодо-зелено
Соня Сэш
ого! экономику художникам? звучит немного абсурдно и жутко занимательно)) экономика и изобразительное искусство вещи несовместимые, как я считал. вот я, например, экономист, который совершенно не умеет рисовать))

Представляешь, какие ники веселые были бы? ))))
а чего представлять-то? будут! когда все разумные ники кончатся, начнутся такие вот дооолгие имена))

Судя по аватаркам, ты тоже сторонник ярких цветов ))))
аватарки получились случайно)) парачка зеленых под цвета фона дневника, а потом набралась целая коллекция))

2008-09-29 в 22:38 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

звучит немного абсурдно и жутко занимательно))
И слегка печально. Ибо ты прав, и рисуют они по-любому лучше, чем считают )))) Ну, каждому свое, наверное.
А ты, наверное, на оборонном заводе как экономист занимаешься подсчетом того, во сколько нашей стране обходится ее ВПК? )))

а чего представлять-то? будут! когда все разумные ники кончатся, начнутся такие вот дооолгие имена))
А их счас много, разумных? ))) Я лично соня потому, что спать моему организму хочется по двенадцать часов в сутки, а я ему позволяю всего часов пять, если не меньше, вот и хожу все время сонная ))) Теория про инедейцев подтверждается, однако?

Хотя, наверное, если бы сейчас выбирала себе ник, я бы взяла совсем другой - не столь милый и пушистый... Шкурки меняются, ага

потом набралась целая коллекция))
И все зелененькие... Мои любимый цвет. А сколько их у тебя всего?

URL
2008-09-30 в 07:30 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
*хохочет* совсем не в точку)) я на оборонном заводе инженер-технолог с высшим экономическим образованием, абсурд еще больший)) просто у нас маленький город и завод градообразующий, и ВУЗ направлен на подготовку специалистов для завода, но их учат бесплатно, а бюджет за счет экономистов/юристов/программистов. последних надо меньше, чем инженеров, вот и приходиться устраиваться не совсем по специальности))

спать моему организму хочется по двенадцать часов в сутки, а я ему позволяю всего часов пять, если не меньше
тогда мне тоже впору соней называться. я могу сутки спать, если меня не будить, но в мире столько интересного, что остается на сон жалкие огрызки дня))
а почему Сэш? мне всегда любопытно было))

вот я и сменил и шкурку и ник. и, думаю, не после раз.

А сколько их у тебя всего?
пока 60)) и да, все зеленые или с зеленью. это и мой любимый цвет. один из))

2008-10-03 в 21:55 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

вот и приходиться устраиваться не совсем по специальности))
У нас та же фигня. Два универа, выходцы из обоих работают абы где, от милиции до администрации, несмотря на то, что один из них выпускает - педагогических работников, сиречь учителей разных профилей. А вот я пошла по профессии - и честно говоря, не жалею. Все остальное я уже попробовала во время подработок, а халявный большой отпуск и короткий рабочий день - в общем-то, не так уж и плохо ))))

Что удивительно, дети - ну, студенты, не напрягают. Я знаю людей, которые вообще не могут к ним выходить. Не понимаю их, у меня как-то все само собой получается - как уже упоминалось, наверное, каждому свое? (А кое-кто вообще называет мою работу "трепло профессиональное" ))) )

а почему Сэш? мне всегда любопытно было))

А почему RosMarin? )))

Ну, в принципе, тут скрывать нечего - производное от имени (но не Саша! ))) ).

пока 60))

Нет, куда столько - это я прекрасно понимаю ))). Но - это как? Можно ж не больше пяти?

URL
2008-10-03 в 22:47 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
а я получаю вторую вышку, сугубо экономическую, и тешу себя надеждой, что после получения второй корочки найду работу по специальности. хотя, это будет уже совсем другая история другой город))
кстати да! отпуск, два выходных и нормированный рабочий день - прелести работы на гос. учреждение)) я ведь еще надеюсь на родном заводе удержаться, только перейти в фин. отдел.

и я всегда мечтал преподавать))) жалею даже, что не случилось

А почему RosMarin? )))
а это тоже производная от имени и фамилии, а если читать, то на "розмарин" похоже)

куда столько - это я прекрасно понимаю )))
а я вот не понимал. я и пять набрать не мог, а тут оказалось, что на свете превеликое множество зеленых вещей и все их я хочу на аватар. тогда я использовал пробный стольник и оплатил услугу "100 аватар". оказалось не так и дорого)) теперь кайфую.

я прочел уже две сказки. в выходные должен осилить оставшиеся. мне очень-очень, просто безумно нравится!
только кажется, что первая сказка обрывается на середине предложения. я прав?

2008-10-05 в 13:36 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

а я получаю вторую вышку, сугубо экономическую,
Тоже все думаю насчет второй вышки, но все никак не придумаю, какую хочу. А ты почему экономическую выбрал?

и я всегда мечтал преподавать))) жалею даже, что не случилось
Вот так и теряет наше образование действительно стоящих людей. А идут туда, за исключением фанатов дела, те, кому идти больше некуда... Аж страшно за своих будущих детей.

а это тоже производная от имени и фамилии
О, так мы с тобой одной крови! )))))

пробный стольник и оплатил услугу "100 аватар".
Слушай, можешь рассказать подробнее, как это делается и где это найти, а вдруг я тоже захочу покайфовать? Хороших картинок на свете много )))

только кажется, что первая сказка обрывается на середине предложения. я прав?
Ага, мне уже говорили, только я по рассеянности забыла доложить. Там не хватает пары абзацев, я положу, пасиб за напоминание.

URL
2008-10-05 в 14:08 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
у нас был специализированный экономический класс, потом поступил в местный вуз на "прикладную информатику в экномике", а теперь хочется углубить знания в экономике и немного поменять специализацию))

Вот так и теряет наше образование действительно стоящих людей.
ну вот не факт, что стоящих, но дело свое бы точно любил. правда, хотелось бы еще и деньги за него получать достаточные)) да и преподавать я хотел не точные науки, а гуманитарные))

рассказываю)) в настройках где-то внизу есть пункт "платные сервисы", заходишь туда и выбираешь пакет нужных тебе услуг, меня только аватары и заинтересовали. оплатил все тем виртуальным стольником, который выдается всем пользователям на пробу(счетчик в разделе "мой дневник" на главной странице) а счет, если нет вэб-кошелька, можно пополнять смс-ками))

я так и понял, что не хватает всего чуть-чуть) просто момент такой волнующий и на полу-фразе обрывается)) и я остался в недоумении О.о
а вообще спасибо большое за сказки! они просто замечательные!))

2008-10-07 в 23:01 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

дело свое бы точно любил.
Я это и имела в виду под стоящими людьми. Чтоб работать преподом, надо это любить, а иначе все, пиши пропало, либо обозлишься, либо дети съедят (эти могут ))) ), либо своих потом иметь не захочется...

Правда, я-то с мелкими не работаю, а со старшеклассниками, а это уже легче )))

теперь хочется углубить знания в экономике и немного поменять специализацию
Вполне логично ))) . А мне просто хочется чего-нибудь радикально новенького попробовать. Но, честно говоря, в экономисты не сильно жажду, все-таки цифры - не мое, я люблю преподавать экономику, а не заниматься экономикой ))))

рассказываю))
Спасибо, как-то раньше не интересовалась платными сервисами, надо будет порыться, а вдруг там много вкусного )))

я так и понял, что не хватает всего чуть-чуть
Я доложила - решила, лучше сразу, а то потом опять забуду. Вроде теперь там все в порядке. И спасибо за отзыв! Рада, что нравится ))))

URL
2008-10-08 в 04:43 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
у меня как раз в этом году друг закончил институт и поступил на работу в школу, как раз со старшеклассниками работает, с выпускными классами. я за него побаиваюсь, он же их старше всего на каких-то 5-6 лет. сожрут ведь... ))) но он пока доволен.

хочется чего-нибудь радикально новенького попробовать
наверное, мне тоже захочется, но пока я хочу поработать немного по специальности, с цифрами, а не с электрооборудованием))

вдруг там много вкусного )))
я пока только на аватарки позарился, но кто знает, главное ведь осовить))

Рада, что нравится ))))
а я рад, что так удачно наткнулся на ваш дневник!))

2008-10-09 в 20:50 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

Моя знакомая преподает у малышни (пятый-шестой класс, кажется). Говорит, что уже ненавидит детей, потому как они еще ничего не понимают и уж если что выкидывают, то по полной, взрослые обзавидуются... Хотя я уже даже не знаю, что лучше - сегодня обещала моему студенту в случае, если он сдаст диплом на пять, выпить с ним чашечку кофе на набережной. Как-то не подумала - а вдруг и правда сдаст, парень упорный, хотя и не светило знаний...

Вот и сомневаюсь теперь, с кем проще ))))))

с цифрами, а не с электрооборудованием))

КАжется, я тебя понимаю. В цифрах есть своя красота - как в латинском языке, красиво, что все стройно и гармонично. А какая красота в электроборудовании? :hmm:

а я рад, что так удачно наткнулся на ваш дневник!))

:friend:

URL
2008-10-09 в 21:06 

rosmarin
Молодо-зелено
сегодня обещала моему студенту в случае, если он сдаст диплом на пять, выпить с ним чашечку кофе
вот что значит педагогический талант и нестандартный подход к обучению, индивидуальный для каждого студента :D
а у них диплом по экономике будет? или это просто был момент поощрения?))

А какая красота в электрооборудовании?
наверное, удивительная и не понятная просто смертному)) для того, кто любит микросхемки, трансформаторы и электродвигатели всех возможных калибров, в них есть красота и гармония))
а я вот слова люблю. и краски еще. но ни те, ни другие меня не любят :depress2:

вот прочитаю все сказки и выскажу все-все, что надумал, ладно. пока могу только восторгами захлебываться))
но есть кое что, что особенно зацепило - у меня сердце екало. когда читал, и дыхание перехватывало в особенно острые моменты. а уж как я улыбался, читая о приключениях гарема, например))) вот давно не попадалось чтиво в сети. чтобы так за душу брало!

2008-10-16 в 23:47 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

вот что значит педагогический талант и нестандартный подход к обучению, индивидуальный для каждого студента
Это означает: невыспаться и буркнуть первое, что придет в голову, лишь бы они занялись чем-то умным :gigi:
А диплом по экономике будет, ближе к концу года. И вот тогда-то я и столкнусь с последствиями собственного решения стать преподавателем...

а я вот слова люблю. и краски еще. но ни те, ни другие меня не любят
ох, как я тебя понимаю. Я петь люблю - но делаю это только, когда одна. Ибо окружающие вздрагивают, начинают озираться и спрашивать, кого тут убивают? Жаль их разочаровывать, что никого и веселого зрелища не предвидиться, вот и приходится не петь :D

вот прочитаю все сказки и выскажу все-все, что надумал, ладно.
Угу, я-то совсем как раз не против, а очень даже за, мне будет очень любопытно узнать )))) И за слова хорошие спасибо! :)

URL
2008-10-21 в 23:02 

rosmarin
Молодо-зелено
а зачем представителям богемы диплом по экономике? :upset: хотя, разностороннее развитие еще никому не помешало)) но диплом это как-то слишком уж круто.
а это будет ваш первый выпуск?)

Я петь люблю - но делаю это только, когда одна.
вот, и петь я тоже не умею :-/ нет, изобразить я, конечно, могу, но тогда надо быть готовым разбираться с последствиями - шокированными родственниками, друзьями и соседями. голос у меня громкий, а вот слуха лишен напрочь, медведь на ухо не то что наступил, а качественно на нем потоптался))

я-то совсем как раз не против, а очень даже за, мне будет очень любопытно узнать
времени сейчас совсем нет читать. я уже успел по всем соскучиться. очень живые герои сказок, сразу становятся родными))

2008-10-22 в 19:18 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

а зачем представителям богемы диплом по экономике?
Ну, раз уж спросил, придется описать всю ситуацию: в общем, у нас наше заведение считается за "художественный лицей" (раньше это считалось техникумом с художественным уклоном), так что у нас есть следующие категории обитателей:

1. Художники. Они же богема. Они же элита. Они же - самые нормальные люди, с которыми приятно работать, потому как идут по призванию. Экономику им тоже знать надо, но у них только расчет затрат в дипломе и больше, в общем-то, ничего не надо. Очень умные, творческие люди, любят проекты всякие экономические, проблемы с ними - в основном, мордобой (пару раз на парах приходилось разнимать, а у меня весовая категория не очень-то ))) ). Нервные ребята, одним словом ))))) (Эх, так и хочется подойти к директору и сказать - а можно я тоже поучусь на батике расписывать?)
2. Деревообработчики. Тож творческая профессия (так и хочется подойти к директору и попросить - а можно я тоже попробую че-нибудь своими руками сделать? Стол для компа, например). Вещи делают - зашибись, в магазинах такие нечасто встретишь. Вот у них дипломы по экономике есть, но поскольку это - люди, которые не прошли ни в одно высшее учебное заведение, то их сперва приходиться строить, зато когда пропираются идеей, готовы руки отдать - лишь бы диплом на пять сдать. Проблемы у них - в основном, по пьяни че-нибудь натворят. Ну, там морду ментам набьют или к девчонкам на другой этаж в общаге по простыне заползут (а если сваляться - отвечать преподавателям).
3. Реставраторы. Те, кто не прошел в деревообработчики. Это я когда-то Саншу Фронтеро отыгрывала - типаж "парень из 31 группы". Мозгов ноль - но не лишены бытового ума, посему с экономикой проблем обычно нет. Деньги считают классно, я так не считаю )))). Практически сделают все, теория в голове укладывается плохо. Тоже есть экономическая часть в дипломе.
4. Цветоводы. В основном, девушки. Их удел в дальнейшем - колхоз либо цветочный магазин. Жаль даже, хорошие люди попадаются... Но если у них и бывают разборки - это страшно, когда деруться женщины - лучше встать в стороне и не мешать. И тоже диплом с экономикой.

Вот такой контингент. Зато каждый день - сюрпризы и всегда весело :D . А у тебя, наверное, тоже всякие приколы есть по работе? Поделишься? ))))) Не, серьезно, пара хороших баек для поднятия настроения совсем не помешает ))))

это будет ваш первый выпуск?)
Третий, ни одной тройки по диплому (блин, с нашим контингетом - наверное, имею право гордиться?) ). И до этого - два года в детском туризме, когда я водила в походы по области детей от шести до пятнадцати лет. Тож работка что надо ))))) Могу рассказать пару баек и по этому поводу ))))

медведь на ухо не то что наступил, а качественно на нем потоптался))
Та же фигня. Хотя... мне когда-то мой преподаватель по гитаре говорил - главное, не слух, а то, как подашь. Блин, опять, долбаный маркетинг и пиар... В общем, с долгой тренировкой я и спеть че-нибудь смогу, но, боюсь, это будет жалкое зрелище....

времени сейчас совсем нет читать.
А у меня времени даже вылизать восьмую сказку как следует не хватает. Боюсь, не выдержу - и выложу в недолизанном состояниии. А сие есть плохо, могу и лучше...

URL
2008-11-11 в 21:26 

rosmarin
Молодо-зелено
Соня Сэш
замечательно ты рассказываешь, так живо, что мне уже показалось, что я всех их знаю, что или сам учился или преподавал в этом лицее))
прости, что не ответил сразу, сразу не написал, а потом были сборы и поездка в Питер. вот, только пару дней, как вернулся, обживаю свой ноут, по которому успел соскучиться, прочитываю, а большей частью просто просматриваю избранное. ну, все как всегда)))
погуляв по питеру даже захотел сменить специальность: захотелось чего-то богемного. или реставратором. не знаю, почему в вашем учебном заведении люди, обучающиеся это специальности, так низко котируются, но я их работой впечатлился. походил по "Спасу на крови", посмотрел фотографии "до" и "после" и обалдел от того, как из потемневших стен, на которых нельзя было различить лики святых, можно было выскрести эту великолепную мозаику!)) короче, я полон восторгов и энтузиазма, и делюсь ими со всеми))
а что касается баек... ну, у меня их пока нет, я работаю не так уж и давно. да и контингент у меня такой, что баек нет, одни сплетни. люди все взрослые и совершенно нормальные. инженеры технологи и конструкторы, все серьезные семейные и со странным чувством юмора)) мне они нравятся, хоть это не совсем тот коллектив, в котором мне хотелось бы работать, очень уж интересы разные))
я немного писал о работе на дневнике, под темой "работа", если будет желание, почитайте. но это скорее печальные истории =/

Третий, ни одной тройки по диплому
да, это и правда повод для гордости! такое достижение внушает уважение. могу только добавить - так держать!))

мой преподаватель по гитаре
значит, занимался музыкой? ну тогда слух какой-никакой, но был, а игрой на гитаре он наверняка был развит до вполне приемлемого уровня. а меня не взяли в класс фортепиано, сказали, я безнадежен. это у меня в отца, его выгоняли с уроков хорового пения, ставили четверку, только бы он не пел)))

у меня времени даже вылизать восьмую сказку как следует не хватает.
а разве этим не бета занимается?

2008-11-12 в 21:07 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
RosMarin

замечательно ты рассказываешь, так живо, что мне уже показалось, что я всех их знаю, что или сам учился или преподавал в этом лицее))
Это потому, что рассказывать легче, чем учиться или преподавать. И приятнее. Болтать вообще приятнее, чем работать ;-)

погуляв по питеру даже захотел сменить специальность: захотелось чего-то богемного. или реставратором
Мне один знакомый говорил, что третье образование получаешь для души - потому что первые два позволяют зарабатывать для него деньги. А вот сочетать одно с другим почему-то ни у кого не выходит :hmm:

не знаю, почему в вашем учебном заведении люди, обучающиеся это специальности, так низко котируются, но я их работой впечатлился.
Потому что, хотя город старинный и арехологи здесь круты, настоящих реставраторов нужно мало, и берут людей в основном проверенных и своих. Остальным приходиться либо малярами идти, либо штукатурами, не сильно здорово, в общем (

я немного писал о работе на дневнике, под темой "работа", если будет желание, почитайте. но это скорее печальные истории =/
Угу, почитаю - у меня скоро АДСЛ будет )))) А байки получаются как-то сами собой - чтобы печального не замечать ))))

а меня не взяли в класс фортепиано, сказали, я безнадежен.
Меня учили гитаре, я ходила в музыкальный кружок, где меня учили петь, я пять лет отходила в танцевальный, но кончалось это одним и тем же - мне предлагали стать конферансье, мотивируя это тем, что "болтаешь ты, Сонечка, лучше, чем танцуешь/поешь/играешь". Так что мы с тобой в одной лодке :gigi:

а разве этим не бета занимается?
У кого-то, наверное, занимается :-D

URL
2009-04-22 в 16:38 

Shakret
Я - это Я. Плохо, когда кругом тишина и не к кому из этой тишины выйти.
Соня Сэш А когда продолжение будет?

На одном дыхании все прочитала, очень понравился ваш мир и его герои. Осталось дочитать половину седьмой сказки и не могу этого сделать - растягиваю удовольствие, совсем не хочется раставаться с такими потрясающими персонажами. :)

2009-05-18 в 17:56 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Shakret
Судя по оставшемуся объему работы – через недельку-две. У меня как раз освободилось время. А за отзыв – спасибо! :)

URL
2009-05-18 в 22:21 

Shakret
Я - это Я. Плохо, когда кругом тишина и не к кому из этой тишины выйти.
Соня Сэш УРА!!!!! Надеюсь, как всегда не менее 100 страниц? :)

2009-05-19 в 14:02 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Shakret
Бери выше. Сейчас добечиваю по последнему разу (всякие корявости и неточности), так уже на сто двадцать третьей :-D

URL
2009-06-14 в 01:10 

БэТа
Т-34,бронежилет и каска.
Соня Сэш,огромное вам мерси,за ваши сказки!Пишите исчо и побольше,побольше!:inlove:http://static.diary.ru/userdir/1/0/3/2/1032249/42770272.jpg

2009-06-22 в 21:56 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
БэТа
Спасибо! А поменьше я вообще, похоже, не умею :-D

URL
2011-04-02 в 22:49 

tangyoung
Мне очень понравилось, прочитала запоем. Скажите, а продолжение вообще в природе существует? А то я посмотрела на последние даты и расстроилась, судя по всему, я где-то что-то упустила =) Что ж поделать, только недавно на эту историю набрела =)

2011-04-04 в 17:59 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
tangyoung

Спасибо :) Есть еще восьмая, тут лежит www.diary.ru/~sonia-sesh/p76165324.htm

Остальное висит на моей совести тяжким грузом - с тех пор как у меня год назад начался цейтнот. Очень медленно движется, увы :bdsm:

URL
2011-04-05 в 01:58 

tangyoung
Соня Сэш Но мы все равно будем ждать и надеяться, очень уж эти истории захватили, теперь, пока не узнаю, что дальше будет и чем все закончится - спать спокойно не буду :rotate: надеюсь, мне не грозит много лет бессонницы ;-)

2011-04-20 в 19:28 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
tangyoung

Ну, я надеюсь, до этого не дойдет :)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная