Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
23:42 

Гаремные сказки. Сказка седьмая

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Положила лежать. Выкладывать сказки куда-нибудь на постоянку буду после десятой, надо бы еще раз все целиком проверить.

А то будет, как в одной из моих еще студенческих побредушек - сперва в середине они занимаются любовью в однокомнатной квартире, а в конце уже бегают друг за другом с пистолетами аж по двум этажам
:)


Автор: Соня Сэш

Бета: Чжан

Название: Сказки моего гарема. Сказка седьмая: о том, что гибнет за идею тот, у кого не хватает сил бороться за нее дальше.

Рейтинг: R

Жанр: авантюрный любовный роман

Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет.

Авторские примечания: Вся серия - цикл из 10 сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан, для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения.

(остальное в комментах)


@темы: кто о чем, а Сэш - о слэше, побредушки

URL
Комментарии
2008-09-20 в 00:00 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
СКАЗКИ МОЕГО ГАРЕМА»

Как прекрасен поцелуй любви.
Тра-ля-ля. Тра-ля-ля. Тра-ля-ля.


цитата из классного фильма «Зачарованная»


Равви на базаре рассказывают, что как-то раз туареги напали на благословенные земли и подвергли их разрушению. Тогда калиф Зааль-аль-Фариз-ибн-Фейсал-ибн-Сатибурзан-мелик-Аль-Мамляка-Бхарат, согласно обычаю, отправился в четверг в Великую пустыню, дабы найти и покарать неразумное племя, а сам поехал впереди войска на любимом жеребце из калифских конюшен. Не успели они выехать из Эль-Рийяда, как навстречу войску попался дервиш в остроконечной шапке. Повелитель подъехал ближе и нетерпеливо спросил: «О дервиш, я слышал, вы умеете гадать по светилам? Если вы столь мудры, как мне говорили, то я желаю знать – что принесет мне судьба?». Склонился дервиш и ответил ему так: «Звезды сказали мне, о повелитель, вы найдете туарегов и победите их. Не стрелой туарега поразит вас судьба, а примете вы смерть от этого жеребца!». Засмеялся тогда повелитель: «К чему такие мрачные слова в столь погожий день? Не мог придумать что-нибудь повеселее? Все настроение испортил!», приказал отрубить дервишу голову, а верного жеребца отправить обратно в конюшни.
Много времени прошло с тех пор, жеребец тот, по слухам, давно уже умер, кости его лежат в долине, где водятся ядовитые змеи, а калиф Зааль-аль-Фариз-ибн-Фейсал-ибн-Сатибурзан-мелик-Аль-Мамляка-Бхарат продолжает править благословенными землями по воле Великого Эля, с помощью верного визиря Джетты, забыв и о любимом жеребце, и о дервише, и о его предсказании.
Потому, заключают равви, короткая память - только помогает сдать экзамены в медресе жизни.

Сказка седьмая: о том, что гибнет за идею тот, у кого не хватает сил бороться за нее дальше.

Шейх блудницу стыдил: «Ты, беспутная, пьешь,
И за деньги ты тело свое продаешь!»
«Я, - сказал блудница. – И вправду такая.
Тот ли ты, за кого ты себя выдаешь?»

Омар Хайям


Жизнь – бардак.
Что-то, видимо, в ней не так,
Если девушки с юных лет –
Уж не девушки, нет.

«Машина времени»




Я задумчиво смотрел на изящную серебряную вилку с чернью, украшавшую тонкую скатерть из накрахмаленного белого льна возле моего богатого набора посуды.
Смотрел и машинально размышлял: забавно, и почему это белобрысый паренек по имени Филидор, королевский паж – что-то вроде самого верного раба, при мне торжественно достал ее из специально обшитого красным бархатом футляра. Так же торжественно и молчаливо положил передо мной. И все это с таким видом – будто и впрямь только что продемонстрировал богатство и роскошь королевского двора Блуа. По слухам – самого веселого двора в мире, где и смерть, и любовь – только повод для изощреннейших шуток, на зеленых карточных столах спускаются самые сказочные состояния, а все важные политические проблемы решаются преимущественно в кулуарах и будуарах. Я еще раз оглядел Салон, прищурившись - уж слишком ярко, до рези в глазах, сияли огромные канделябры со свечами в руках длинных рядов лакеев, почему-то не использовавших магических шаров, как в «La Lune». И вокруг – одно лишь золото, интересно, они хоть знают, что роскошь может быть разнообразной?
Стало быть, книги не врут. Тогда - неужели и впрямь правда россказни о том, что вилками в Лионе пользуются только обеспеченные особы, а остальным привычнее есть как туареги – с ножа? В доме Катрана ели вилками, поэтому я-то счел этот факт – глупыми книжными байками, как те, которые пишут об оборотнях, умеющих превращаться в камни или скользящие за тобой в полумраке тени. Ну и чего стоит тогда их хваленая цивилизация, если у нас такой штукой, пусть и не совсем серебряной, пользуется каждый крестьянин (и не надо уточнять, когда я в последний раз видел крестьянина, мне так рассказывали)? Пожав плечами, я привычно взял вилку, вызвав разочарованный вздох многочисленных лакеев, и подцепил ею кусок отлично прожаренного мяса, еще подумав: ну слава Элю, наконец-то кто-то из местных догадался о том, что голодный мужчина – это уже, знаете ли, немного страшно…
Понял, что передо мной – говядина, и положил аппетитно пахнущее мясо обратно. Сцепил под подбородком пальцы, скучающе разглядывая мелкий растительный декор на атласной ткани нежно-бежевого камзола короля Филиппа.
Молчание за столом явно затягивалось.
-Сир? - разорвал тишину, словно вспоров ее мягкую набивную ткань острым лезвием кинжала, голос месье Гийома. Я молча перевел взгляд в его сторону и принялся разглядывать человека, который очень напомнил мне рептилию, - даже на вид холодный и скользкий сорокалетний мужчина со странными глазами, словно надежно укрытыми плотными, непроницаемыми занавесями. Такая нездоровая, душная темнота бывает в глухих пещерах, куда не залетает ветер, но где полно опасных летучих мышей и свитых в клубки, раздраженно шипящих змей. И кстати, не могу сказать, чтобы он не выглядел красивым – нет, в чешуйчатых есть своя ни на что не похожая гордость, этакое презрение ко всему роду человеческому, и не только – баски и эльфы тоже на очереди. Не могу сказать, что я люблю таких людей, но что уважаю – это точно.
Однако, с молчанием, воцарившимся в комнате, действительно пора было завязывать – здесь месье Севиньи, глава Тайной канцелярии, оказался как никогда прав. В конце концов, я дал малышу Филиппу достаточно времени для того, чтобы попривыкнуть к моему экзотическому виду, прийти в себя и перестать смотреть во все стороны, кроме моего лица. Похоже, лабиринт произвел на него неизгладимое впечатление – могло ли случиться так, что я был – первым мужчиной, с которым он позволил себе что-то большее, нежели дружеское похлопывание по спине? Забавно, даже жаль, что мне сейчас – совсем не до этого…
Когда я снова перевел взгляд на короля, Филипп уже собрался, вспомнил все, чему его учили и теперь - довольно смело смотрел мне прямо в лицо. Настороженность сохранялась, но король вел себя гораздо выдержаннее прежнего, и я невольно вспомнил слова Индры о том, в кого превращаются, вырастая, такие славные детеныши. Вот если бы рядом с ним еще не было месье Де Севинье (кое-кто из местных басков при мне утверждал, что канцлер – никакой не «Де», выскочка откуда-то из народа, занявшая чуждое ему место) – думаю, мы бы отлично поладили.

URL
2008-09-20 в 00:01 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Или это только мне кажется, или здесь явно попахивает слишком сильной опекой.
-Вечером в честь вашего прибытия состоится королевский бал, - сообщил король Филипп самым светским тоном. - Не сочтете за честь присутствовать на нем, господин… э-э… Эль-Харра?
- Джафар-эфенди, - объяснил я на-лионском с акцентом. Нарочно, конечно, и еще я оделся в парадную одежду эмира с массой побрякушек и бахромы. Даже использовал тяжелые восточные духи - сандал и мускус, мое любимое сочетание, когда-то я использовал его, чтобы сбить с толку одного слишком самоуверенного темноморца. Сейчас ими, боюсь, пропах весь королевский Салон. Ну, а дальше - чего-чего, а вести с важным видом переговоры с представителями знатных родов я умею, хвала Элю, научили.
Я ехидно улыбнулся – думаю, в этот момент где-то в далеком, брошенном мною Бхарате, Джафару-эмиру-Эль-Харра икнулось, и кусок свежеиспеченного мяса не полез в горло. Я же не полный идиот, чтобы ехать во дворец лионского короля под своим настоящим именем! Мало ли какие мысли бродят в голове царственной особы, а еще пуще – я не доверял этому загадочному типу в торжественно-темном, расшитом золотистыми узорами камзоле, стоявшему чуть позади Филиппа на почтительном расстоянии. Я так понял, у них вообще не было принято сидеть в присутствии короля. По крайней мере, все сильно удивились, когда рабы подвинули мне кресло и обложили со всех сторон подушками, подсунув под нос кальян. Примерно так же, как и когда они шли впереди меня, согнувшись и расстилая под моими туфлями красную ковровую дорожку, дабы ноги Повелителя не вздумали коснуться грязной иноземной земли. Вряд ли бы кто смог ловко пройти по этой дорожке так же ловко, как я, и ни разу не упасть.
Тут главный фокус в том, чтобы идти, не глядя на мелькающие смуглые спины - рабы у Катрана обученные и успеют отскочить раньше, чем ты запнешься и упадешь.
В любом случае, дорожку придется отменить, думаю, разовой демонстрации наших обычаев будет для короля Филиппа и его придворных вполне достаточно. Ну и слава Элю! Но чужая страна - есть чужая страна, и, кстати, неплохо было бы почитать что-нибудь по здешнему этикету. Я вовсе не горю желанием совершить ту же ошибку, которую когда-то совершил Джакомо. И так все понятно: слишком много золота и горящих свечей, глаз просто устает искать гармонию во всем этом хаотичном стремлении показать свое богатство. Кажется, не один я додумался до такой простой вещи, как нервировать спецификой своей культуры. Благодарю, месье Севинье, это достойная атака. Больше смахивающая на обоюдное поражение. Интересно, а малыш знает?
Я рассеянно потер переносицу ухоженными пальцами, однако, достаточно сильными для того, чтобы держать саблю. Слишком много событий произошло в последнее время, неудивительно, что мысли скачут, как антилопы по степям. О чем я, собственно, говорил? Ах да…
-Джафар – это мое имя. А Эль-Харра – наименование местности, эмиром которой я являюсь.
-А как вас удобнее называть? – прямо спросил король. Голос у Филиппа был вполне взрослый – ровный, хорошо поставленный, без юношеских звонких ноток, с правильной дикцией и приятным тембром. Не слишком высокий, не слишком низкий – как раз то, что надо для человека, которому в своей жизни придется произнести не одну речь.
-Чтобы вам было проще, называйте меня « эфенди», - я облокотился о ручки кресла, обитого шелком с ручной росписью, с сожалением глянул в сторону остывающего и запрещенного Пророком мяса. И почему он не сделал исключения для калифов?
- Так у нас обращаются к свободным людям. Я слышал, у вас принято называть высокопоставленных особ по их титулам?
-Вы правильно слышали, эфенди, - обрадовано заключил Филипп, заметно расслабившись. Кажется, до него наконец дошло, что я, в общем-то, - ничуть не обиделся. Последнее выразилось в том, что король слишком резко повел плечом, быстро схватил бокал с анжуйским и выплеснул пару красных капель на скатерть. Пригубил вино жадными до напитков и поцелуев красивыми губами, и белозубо улыбнулся:
-Тогда называйте меня – «сир».
А месье Де Севинье бросил в сторону короля взгляд плана: осторожнее, ваше величество! Не забывайте – мы находимся в одной комнате с опасным зверем. Я только усмехнулся – этот совет, пожалуй, пригодиться мне самому. Сейчас, когда Цини мертв, а я сам ввязался в тонкую игру на грани проигрыша, следовало быть очень и очень осторожным.
-Пышных слов мне и в моем эмирстве хватает, сир. Если вы обдумали мою просьбу, прошу вас высказать свое решение, приближается время намаза, а наш Бог – более строг, чем Западные Боги.
-Да, я слышал, - кивнул Филипп. - Это вполне в силах лионского двора – связаться с нужным магом и организовать оживление. Но, вы сами понимаете, потребуются затраты сил и, возможно, денежные затраты, которые двор, разумеется, с удовольствием возьмет на себя…
Я утомленно вздохнул – эти несносные лионцы порой побивали все рекорды моих подданных по умению найти к разговору о деле самый длительный путь. В другое время я бы посоревновался с ними в этом искусстве, в котором разбираюсь намного больше, чем в шахматах. Но сейчас мне хотелось бы бодро пробежаться по куда более короткой дорожке – когда я вспоминал застывший изумленный взгляд зеленых кошачьих – мертвых и холодных глаз, под сердцем словно ворочалась глухая темнота.
Что-то сильно сомневаюсь, что мне удастся хорошенько выспаться этой ночью. Я насмешливо прищурился с потяжелевшим взглядом:
-Вам нужно что-то взамен, о сир? Могу вас заверить: я – официальное лицо нашего государства, и мне было доверено принимать любые решения.
Кажется, мой тяжелый взгляд произвел на Филиппа должный эффект – он снова насторожился и не слишком уверенно пояснил:
-В таком случае… Вы должны открыть нам город в пределах вашего королевства. Какой - выбирайте сами, можно – у самой границы, - голос короля стал тверже, и месье Севинье прикрыл темные глаза, став похожим на удава, который только что проглотил целого кролика и готовился его переваривать. А Филипп продолжил:
–Ваше государство уже почти год торгует с Лионом. Нам, в свою очередь, хотелось бы стать единственной страной, которая сможет торговать с вами. Речь идет только о торговле, эфенди, и к тому же…
-Согласен, - сказал я, мысленно махнув рукой. Сбившись с мысли, король Филипп тревожно взглянул в мою сторону:
-Пардон?...
-Я сказал, что согласен. Один открытый город для жителей славного Лиона – думаю, Повелитель будет не против, - мои внутренности чуть не перевернулись от такого заявления. Кровь предков забурлила сильнее, негодуя против попрания традиций вековой давности.
Но мне было все равно – стоило мне закрыть глаза, как тут же представлялся Цини. Одинокий, несчастный, мертвый, лежащий в погребе на леднике – умница Катран за меня сообразил, что тело лучше сохранить в холоде…
На лицах Де Севинье и Филиппа я увидел явное беспокойство, и тут же поспешил его развеять:
-Вы можете смело верить моим словам. Катран-Эль-Минья – всего лишь торговец, который не имеет права решать такие вопросы. А мои полномочия так же неограниченны, как ваша щедрость, сир. Сделка есть сделка, как говорят у нас в Эль-Рийяде. Если хотите, подпишем бумагу, я слышал, у вас делается так, и вы получите то, что хотите - сразу после того, как я увижу моего… этого демона живым.

URL
2008-09-20 в 00:02 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ну конечно, увидите! – очень весело воскликнул король (еще бы, третий бокал анжуйского), встряхивая светлыми вихрами, и тут же спохватился:
-Это будет трудно, но я немедленно прикажу месье Де Севинье заняться этим. Он сделает все возможное и невозможное. Севинье?
Канцлер поклонился:
-Да, Ваше Величество, разумеется, мы обязательно найдем способ выполнить королевский приказ.
-Сколько понадобится времени? – осведомился я, снова кладя подбородок на сцепленные пальцы. Ответил месье Севинье:
-День-два. Может, три.
-Чем быстрее – тем лучше, - просветил я его, поднимаясь. – Прикажите вашим слугам отвести меня и мою свиту в отведенное для нас место. Вечером я появлюсь на балу. Да, и есть ли у вас хранилище свитков, чтобы я мог изучить ваши обычаи?
- Филидор, будь любезен, проводи эфенди-посла в королевскую библиотеку. Желаю вам хорошо отдохнуть, - король откинулся на спинку такого же роскошного, как у меня, кресла, задев свой бокал шикарной манжетой из легчайших кружев и окончательно его опрокинув. Пятно начало расползаться по скатерти, лакеи засуетились вокруг, как вспугнутые мухи. Севинье еле слышно вздохнул – хорошо хоть, не закатил глаза к небу.
Уже у выхода я обернулся, послав в сторону Филиппа и его канцлера безмятежную улыбку:
– У нас говорят: если уж дошел до минарета, не забудь помолиться. И еще говорят: Эль не отвечает на молитвы тех, кто думает о прибыли, совершая намаз.
-Ч-что вы имеет в виду, эфенди? – не понял король, растерянно оглядываясь на невозмутимого Севинье. Канцлер напряженно вглядывался в мое лицо, словно желая найти там что-нибудь интересное, гордо сияя золотыми застежками на темном камзоле. Я кивнул с нарочитой вальяжностью:
-Не стоит меня обманывать. Просто сделайте, как обещали. И тогда я, клянусь Великим Элем, – тоже не нарушу договора.
С этими словами я вышел с демонстративно прямой спиной, унося с собой тяжелый запах изысканных – на восточный вкус, конечно – духов. Передо мной мелькала длинная и тощая фигурка королевского пажа, обладателя удивительно бесцветной внешности, несущего в руке свечу – освещение коридоров оставляло желать лучшего. А за приоткрытой дверью тут же раздался негромкий разговор – Севинье, кажется, отчитывал мальчишку, а король, тоже вполголоса, говорил что-то в свое оправдание. Я вздохнул и заложил руки за спину.
Если честно, то я изо всех сил отгонял мысли о мертвом котенке. Может, это была – настоящая трусость, но я все же предпочитал думать, что котенок просто спит или отправлен на какое-нибудь задание. Было невероятно трудно представить себе, что он исчез навсегда, ни за что на свете я не хотел бы пережить те минуты отчаянья, которые застали меня врасплох в Катрановском доме. Как если вдруг самому умереть – и оказаться в холодном пустом месте, полном только бессмысленной тишины. Именно в те страшные секунды я понял, что отдам ради котенка даже больше, чем обладаю. Если бы об этом только знали Филипп и его скользкий советник!
Они потребовали всего лишь один город для открытой торговли. Это надо же – так упустить свой шанс. Я мрачно дернул уголками губ и, повинуясь приглашающему поклону пажа, с трепетом шагнул внутрь библиотеки через огромную золоченую дверь, чуть не поскользнувшись на узорчатом мраморе пола.
Королевская библиотека оказалась огромным, светлым и безлюдным помещением в два этажа и множеством переходов, полных дохлых мух и затхлости, которая бывает в помещениях, куда давно не заходит никто, кроме старика-архивариуса. Глядя на последнего, я с неожиданной теплотой вспомнил моего раба, тоже хранителя свитков, родом откуда-то с Запада, который когда-то научил меня бегло говорить, читать и сносно писать по-лионски, а заодно жутко заинтриговал своими похожими на сказки рассказами о странном, невероятном Западе. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так бережно относился к свиткам – это существо было вполне довольно своей участью, и единственное, о чем он сожалел – о каких-то старинных книгах, которые утонули в сундуке вместе в кораблем, когда пираты шли на абордаж.
Мне нравилось бывать в хранилище свитков. Там отчетливо пахло стариной, полной легенд, всегда было уютно, меня были искренне рады видеть. А книги - это ведь не люди… Хотя тоже могут причинить вред неокрепшим мозгам. Возможно, не проведи я столько времени в юности в хранилище свитков, теперь я был бы вполне счастлив, развлекаясь так же, как и мои эмиры – скачками, травлей животных, походами на туарегов по четвергам и бесконечной игрой «кто кого подсидит».
Королевский паж передал просьбу архивариусу, весьма похожему на моего раба-библиотекаря, и принес откуда-то золотой поднос с рюмкой ягодного ликера, пока я лелеял свое большое тело в объятиях уютного кресла с гобеленовой обивкой, расположенного между других таких же прямо посреди зала. Зал мне понравился: он был прекрасно освещен из больших, до высоких сводов потолка, застекленных витражами окон. Надежда очень скоро снова увидеть Цини разогревала мою кровь сильнее, чем ликер, а тишина и спокойствие библиотеки (должно быть, здешние придворные предпочитали беседки и прочие кулуары - книгам и мыслям) привели меня в благостное состояние духа. Я добродушно скосил глаза на стоящего рядом пажа – невозмутимого юношу лет семнадцати, вряд ли намного больше, в коротком сиреневом камзоле из бархата с прорезанными рукавами. Филидор, как его, кажется, звали, не застегивал камзол, из-под него небрежно торчала тощая грудь в пышных дорогих кружевах. Зато ноги в гладких черных сапогах выше колен и белых рейтузах, какие у них тут носили пажи, были вполне даже ничего – аккуратными, не тощими, стройными. Собственно, они казались его единственным достоинством. Впрочем, уродом Филидора назвать было трудно – он просто будто не имел своего собственного лица. Даже жаль парня – вряд ли такой тип мужчин пользуется популярностью у женщин. Архивариус бесследно пропал где-то среди огромных книжных шкафов, мне стало скучновато, и я решил поболтать языком, а заодно узнать кое-какие нужные мне подробности:
-Когда ты поступил на службу к королю, паж?
-Честно признаться, я и сам не заметил, как поступил к нему на службу, - признался паж, разглядывая корешки книг ближайшего к нам шкафа. Негромкий голос, белесые растрепанные по плечам волосы, бледно-серые глаза, правильное, но невыразительное лицо, одним словом – бесцветная моль. Однако, ответ меня заинтересовал:
-Как это? Уточни.
-Все Д´Аламберы в молодости были королевскими пажами, - добавил Филидор, и, на сей раз, в его ровном тоне скользнула настоящая гордость. - Мы становимся ими с рождения. А в семнадцать – меня произведут в оруженосцы, и я смогу поступить в гвардию.
-И как он тебе? – полюбопытствовал я, смакуя приторно-сладкий ликер. – В смысле, малыш Филипп… то есть, король?
-Малыш Филипп мне, признаюсь, нравиться, а вот короля – просто нельзя не любить, - Филидор, наконец, посмотрел на меня и дернул уголками губ в улыбке. Я усмехнулся, облокотился о кресло и положил подбородок на руку, слыша, как зашуршали и закачались перья на моей парадной чалме.
-Нельзя не любить – или «не любить – нельзя»? Язык у тебя подвешен хорошо, я посмотрю. Не боишься, что я пожалуюсь Филиппу?
-Не боюсь. Я паж, так что мне грозит разве что хорошая взбучка от церемонемейстера А пока за правду страдает задница – это не так страшно. Хуже, когда полетят головы, - еще откровеннее заявил Филидор все так же негромко. Он вдруг очень напомнил мне умную крысу – должно быть острым личиком с худыми скулами. Кажется, мальчик – совсем не дурак.
Ну что ж, природа часто дает либо внешность, либо ум. К счастью, я – редкое исключение.
Я хотел спросить у Филидора про характера короля (кому бы знать его лучше, чем личному пажу?) и не имеет ли король склонности нарушать свои собственные обещания, но был отвлечен самым бесцеремонным образом: дверь распахнулась с громким стуком, послышался смех, и моему взору предстало необычайное зрелище: в вошедшем, тоже еще очень молодом парне было что-то около моего роста. Яркие голубые глаза казались двумя сверкающими драгоценными камнями в оправе из густых ресниц. Вкупе с каким-то удивительно горячим, как капля черного воска, зрачком, это смотрелось странно и придавало взгляду – завораживающую, прямо-таки ненормальную храбрость.
Темно-каштановые волосы были собраны под простой лионский бант, пара прядей падало на словно вырезанные из мрамора виски и по-мужски твердые скулы. Парень дико и белоснежно улыбался, его богатый камзол из бордового бархата с жемчужными застежками казался слегка небрежным, несмотря на роскошь. Я невольно засмотрелся на это странное и красивое зрелище, и пропустил момент, когда парень прямо с порога грохнул хорошо поставленным голосом так, что у меня с непривычки заложило уши:
-Бонжур, месье!

URL
2008-09-20 в 00:02 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А когда слух восстановился, я услышал за спиной ехидный шепот Филидора:
-Это – Шарль Валуа, принц Орлеанский и кузен сира. Живет, хвала Богам, не в Лионе, а где-то в замке на границе с Наваррской Маркой. Наверное, поэтому Наварра когда-то решила от нас отсоединиться – такое соседство перенести трудно, но можно защититься границами… Бывает наездами. Замечательный человек - его трудно не заметить, не правда ли? Бонжур, ваше величество! Как же я рад вас видеть! – я чуть повернул голову и изумленно скосил глаза на пажа.
Надо же, только что такая веселая ехидца, и вдруг – само восхищение, написанное на тонком, бесцветном лице. Словно Филидор не просто был рад видеть Шарля, принца Орлеанского, а испытывал перед ним чуть ли не благоговение. Каков актер! Я весело усмехнулся: вот у кого Тануки следовало бы поучиться. Высшее мастерство придворного подхалимажа – а ведь кто-то, не настолько привыкший отличать лесть от правды, даже не понял бы!...
-Да-да, Филидор, как дела? Лобар, где тебя черти носят?! – практически прокричал принц. Лет этому буйному созданию земли лионской, взращенному на свежем молоке и анжуйском из погребов папочки, было около девятнадцати-двадцати, и в чем-то принц Орлеанский отдаленно напоминал моего бывшего раба Керима. Он и впрямь привлекал внимание – загорелая на жарком солнце южных оконечностей королевства кожа, открытое мужественное лицо, изменчивые губы, способные дарить ласки или оскорблять в зависимости от желания владельца, широкая грудь и бьющее напоказ мужское очарование.
Собственно, на этом сходство с Керимом и заканчивалось. Потому что дальше – начиналось поведение настоящего лионского рыцаря, доблестно победившего на своем веку не одну бочку продукта местных виноделен. Подскочивший архивариус, уже готовый втянуть голову, как испуганная черепаха, принял сделанный громовым голосом заказ:
-Какую-нибудь книжонку с афоризмами, и поживее! Сегодня бал в честь этого… жука пустынного. Хочу сделать Изене сюрприз и приятно поразить своим остроумием!
Я скривил губы – так вот, как они называют меня, когда уверены, что никто не слышит. Демоны, обидно – где это он видел в пустыне жука? А на лице королевского пажа появилось отчетливое выражение: «Скорее уж ты поразишь им дохлого кабана». Казалось, Филидор получает от всего происходящего искреннее удовольствие.
Плюхнувшись на соседнее с моим кресло и не обращая на нас с Филидором ни малейшего внимания, Шарль ослепительно зевнул, прикрыв рот рукой со множеством дорогих сверкающих перстней на сильных пальцах:
-Боги, как я устал! Утром – охота, потом Де Мариво затащил меня в этот модный кабак, как он там… а, «La Lune»! Звучит прямо как – женские ягодицы!
-Или как «Луна», - тихо подсказал Филидор. – У кого что болит…
-А почему именно женские? – вырвалось у меня. И я тут же стал объектом пристального изучения стеклянных голубых глаз с горячим зрачком:
-А это еще кто? О… Это вы – тот самый бхаратский посол? Который – впервые в истории? - встрепенулся Шарль. Я подавил смешок – а раньше моя восточная одежда, стало быть, не привлекла внимание «его величества»? Видимо, продукт лионских виноделен влияет прежде всего на зрение. - А я-то тут о «пустынных жуках» распинаюсь! Ну, уж извините меня, месье, я никого не собирался обидеть. Просто сегодня, признаюсь честно, я немного раздражен. Моя Амалия перенесла встречу на завтра. Просто взяла - и не приехала на бал. Вот ведь стерва! Обожаю ее за это.
-Не стоит извиняться, - высокомерно кивнул я, разглядывая принца. Надо же, ничего общего между ним - и красавчиком Филиппом. С королем хотелось бы пообщаться …гм, поближе, а вот принца Орлеанского - слишком много: и низкого грубоватого голоса, и внешности, словно взятой с гобелена про лионских рыцарей, и плечи чуть шире, чем надо, и это утомительное мужское начало, почему-то живо напомнившее мне о моем другом наложнике – Киме, который вряд ли еще хоть раз посетит мою спальню…
- Мне кажется, это слова человека скорее существующего, чем мыслящего, - сумрачно добавил я.
-Признаюсь, я не очень понял. Если это какая-то новомодная острота, поделитесь со мной ее значением, - озадаченно хмыкнул Шарль. – Порадую бедняжку Изену, она так любит салонные шутки!
-То Изена, то Амалия. Вы уже как-нибудь разберитесь в своих женщинах, принц, - тихонько фыркнул Филидор, слишком тонкий по сравнению с Шарлем, продолжая беспечно разглядывать нас обоих своими ничего не выражающими глазами умного маленького степного зверька.
-Амалия, безусловно, - серьезно кивнул Шарль, непринужденно разваливаясь на кресле. – Изена – так, чтобы хватку не потерять. Да, чего я хотел спросить: вы серьезно насчет мужских ягодиц? Неужели и на Востоке мужеложство в моде? И вы туда же! Наши придворные тоже, признаюсь, далеко не все и не всегда предпочитают женщин. Хотя это даже к лучшему – нам больше достанется, - принц довольно ухмыльнулся своей шутке и уточнил:
-Терпеть не могу этих накрашенных, женоподобных… как их у вас называют, дайте припомнить, я что-то слышал… а, евнухов!
-Вообще-то, евнухи - это нечто другое, - утомленно буркнул я. У меня начинала болеть голова от этого шумного напора. Десяти минут рядом с принцем Шарлем хватило, чтобы захотеть остаться в одиночестве и желательно – как можно скорее.
-Ну да все равно. Смешные вы люди. Чего стоит один ваш костюм, - Шарль бесцеремонно ткнул в меня пальцем. – Не мужская одежда, а просто полковое знамя! Как вы в этом ходите, и не запинаетесь? Ох, таких, как вы у нас по площадям возят - на восторг публике!...
Я поднял на кузена короля Филиппа зло сверкнувшие глаза. Кажется, он считал, что шутит. Это было уже слишком. Да и голова уже просто раскалывалась – голос Шарля Орлеанского мог бы стать убойным оружием в войне против любого из врагов королевства.
-Верно сказано, эфенди, - я изобразил саркастическую усмешку. – Мне нравится восторгать публику. Но у нас ты бы этого не увидел. Потому что вряд ли прожил бы долго. Я бы еще простил молодость, но не явное нежелание думать. Даже глупость должна иметь пределы.
Шарль только на секунду опустил ресницы, соображая. И сощурил в мою сторону красивые, но – совершенно сумасшедшие глаза. Я только вздохнул – какой горячий, однако, парень! Они все, на границе с Наваррской Маркой, такие? Ну, так я туда – ни ногой, мне своих эмиров хватает…
-Что-что? – переспросил принц, начиная покрываться красноватыми пятнами в районе скул, на которых играли желваки. – Что вы сказали? Вы согласны повторить свои слова при свидетелях, месье?
-Я и так говорю их при свидетелях, - пожал плечами я и тоже поднялся, отставив рюмку на поднос.
- Филидор, будешь моим секундантом! – прорычал Шарль, судорожным движением руки стаскивая перчатку. Его щека подергивалась, глаза горели, как у дикого зверя. –Дуэ…
Договорить он не успел: с другого конца зала раздался страшный скрип, потом – ужасный грохот. Как будто бы в горах случился обвал, и звук падающих камней эхом заметался между серых скал.
Шарль растерянно застыл с перчаткой в руке, а я быстро обернулся, нащупывая на поясе рукоять кинжала и разжимая губы, чтобы в случае опасности сразу вызвать демонов. Но забыл и о том, и о другом, зачарованный зрелищем небольшого бедствия разрушительного свойства: сперва, подняв с корешков книг облако пыли, упал один огромный книжный шкаф, по дороге он задел другой, и так – пока все шкафы не оказались на полу

URL
2008-09-20 в 00:03 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Буквально спустя несколько минут мы с Шарлем оказались в центре комнаты, которая теперь стала еще просторнее, между груд обломков красного дерева и растрепанных, вырванных из корешков страниц. Из огромных окон беспрепятственно бил столпом солнечный свет.
Я растерянно взглянул на Шарля, подняв брови, а кузен короля Лиона - не менее растерянно посмотрел на меня.
-Какого дьявола? – принц задал вопрос почти дружелюбно, поэтому я в ответ пожал плечами:
-А шайтан его знает…
Откуда-то, словно в виде очень рассерженного ответа на наш вопрос, вынырнул встрепанный архивариус Лобар и принялся потрясать кулаками. От кулаков уворачивался демонстративно расстроенный Филидор. Я расслабился - значит, это он стал причиной бедствия, постигшего местное хранилище книг? Странно, я-то думал, только у лионского короля – привычка сносить и проливать на себя все, что есть на столе. Или придворные завели у себя такую же моду, чтобы походить на своего правителя? Я слышал, в Лионе так частенько бывает…
-Попался, паршивец! - с удовольствием в голосе констатировал Шарль. – Наконец-то. Ему всегда все сходило с рук. В том числе – дохлые ежи в моих сапогах. Долго же мне пришлось ждать! Ну, теперь-то не отвертится – еще бы, такой разгром…
Изумленный прозвучавшими в голосе восхищенными нотками, я молча уставился на брутальный профиль принца Орлеанского. Поймав мой взгляд, Шарль спокойно посмотрел на меня, будто это не он тут только что размахивал перчаткой (что он с ней, кстати, сделать-то собирался? Неужели отхлестать меня по морде?):
- Я так думаю, он не хотел, чтобы мы дрались на дуэли – ну да, теперь уже как-то глупо… Да вы не смотрите, что он весь из себя такой смирный, это он сейчас притих. Мы росли вместе – отец часто оставлял меня в Блуа, пока воевал. Вы бы его в детстве знали! Бешеные тролли по сравнению - безобидные карлики с молотками! И сколько он меня разыгрывал – надо сказать, месье, прежестоко! Как в тот раз, когда меня выпороли из-за того, что он сказал, будто в спальне месье де Скюдери избивает маму. Вы можете себе представить, месье, чем они там на самом деле занимались?...
-Разве принцев можно пороть? – машинально пробормотал я, не отрываясь следя за тем, как Фидидор что-то объясняет Лобару с самым невинным видом, прижав к груди длинные тощие руки. Шарль странно скосил в мою сторону глаза – как на чокнутого:
-А как же иначе? Розги еще никому расти не мешали. Спросите кузена Филиппа, уж он-то с ними знаком. Дядя был весьма сурового нрава, да и тетя – холодная, как камень. А вот некоторым – явно мало перепадало. Смотрите-ка, месье, Лобар его отпускает! Неслыханно! Паршивец опять выкрутился! Наверное, свалил все на тех, кто строил библиотечный корпус. Или на нас, - Шарль пригладил волосы, вставшие чуть ли не дыбом во время нашей ссоры, и решил:
-Пойду-ка я отсюда. А то сейчас мне и попадет. Я-то Филидора хорошо знаю … Адью, месье!
С этими словами Шарль действительно направился к выходу, гулко стуча по мраморному полу каблуками крепких кожаных ездовых сапог – молодой и невоспитанный варвар, в таких он, наверное, рассекал по полям где-нибудь около самой границы. А я, решив, что мне надоел местный цирк, выхватил Филидора из лап архивариуса. Уже у самой двери месье Лобар догнал нас и с виноватым видом всунул мне в руки красивый переплет с замысловатыми лионскими буквами «Наука об этикете». Поблагодарив старика со всей возможной теплотой, я кивнул ждущим за дверью рабам, встряхнул настороженно сжавшегося пажа и приказал отвести нас туда, где можно спокойно помолиться своему Богу без риска, что тебя обзовут «пустынным жуком» или случайно ударят шкафом по голове.
Спокойным местом оказались просторные апартаменты в северном фасаде Блуа, куда мы доехали на открытой карете, поскольку, как объяснил Филидор своим тихим голосом, добираться пешком было бы куда проблематичнее – архитекторы прошлых веков умудрились чересчур запутать лабиринты коридоров и открытых галерей. В апартаментах было все, что здесь называли роскошью – мебель из красного дерева, украшения из цветного мрамора, застеленное бельем из атласа ложе, украшенные бантами колонны, огромные золотые люстры и канделябры, зеркала, тянущиеся от пола до потолка, с резными золочеными рамами в виде узора из крыльев бабочек. А, распахнув бархатные портьеры, я увидел за окном необыкновенный пейзаж - освещенные окна, крыши, башни и стены в темнеющем уже воздухе лионского вечера.
Убедившись, что мне понравилось место моего обитания, Филидор невыразительно улыбнулся:
-А ведь вы – единственный, кто осмелился сказать принцу Шарлю, что он – глуп. Остальные бояться – все-таки кузен кроля, королевская кровь. Отдохните как следует, эфенди, мой вас совет. Бал начнется только ближе к полуночи и закончится – уже далеко за полдень. С непривычки будет трудно, но к плохому привыкать всегда легче…
-У вас здесь когда-нибудь спят? – пробурчал я, чувствуя облегчение от того, что мне не придется пытаться заснуть, лежа в одиночку на этом шикарном ложе. Филидор покачал головой:
-Если только не одни. Привыкайте, эфенди, – у нас это обычный ритм жизни, - поклонившись, он вышел. Спина у пажа была прямая, неожиданно горделивая и, после пробежки по библиотечному залу от месье Лобара, - мокрая от пота. Батистовая рубашка прилипала к ней, не скрывая остроты позвонков и природной гибкости. Походка – легкая, летящая, почти бесшумная.
Словом, со спины парень был очень даже ничего. Я оценивающе хмыкнул и сделал попытку задержать его в комнате:
-Да, а где это ты уже ухитрился оставить свой камзол?
-В библиотеке, думаю. Кстати, схожу-ка я за ним, - отмазался паж. С самой милой безмятежной улыбкой, в которую немедленно растянулись тонкие бледные губы. Надо же, какой стервец. Я вскинул голову к двери, но та уже захлопнулась, а Филидор, к которому я уже начал испытывать симпатию, уже удалился от меня по коридору на достаточное расстояние, чтобы смог вздохнуть с облегчением.
Мол, задание достойно встретить и расположить восточного посла выполнено - и перевыполнено.




Как известно каждому юному ученику медресе, по берегам священного Ганга, устремляющего свой гордый дух к вершинам гор Девяти Сомнений, тянутся широкие и довольно плодородные долины. Правит этими благословенными местами калиф, Верховный Жрец Аль-Мамляки-Бхарата и Повелитель всех правоверных от Востока до Запада, избранный Великим Элем для того, чтобы вершить суд над существующим.
В населенных варварами землях, расположенных за опаленной солнцем Великой Пустыней правят иные правители, поклоняющиеся другим Богам. Но и калиф, и западные правители, и даже сами Боги – не высший суд, потому что существуют еще и небесные светила. Горячее, как губы юной наложницы, солнце и красавица Луна с ее повадками женщины – то спрячется, то неожиданно покажет истинное лицо, И еще - торжественные звезды.
Они не подчиняются никому. Однако, есть на этом свете особенные люди, которые научились предсказывать по ним будущее и узнавать прошлое. Только они могут облегчить жизнь человеку, который чувствует недоброе, но не может понять – где именно. Купцу, на свой страх и риск покупающему товар у хваткого поставщика. Чиновнику с болезненно вспотевшими висками, составляющему сложную бумагу. Великому визирю, в одиночку отвечающему за государство в отсутствие единовластного правителя – да и в его присутствие, чего кривить душой, тоже.
Так думал Великий визирь Джетта, сидя по-бхаратски на накрытом бархатном покрывалом ложе в одной из зал Синего Дворца. Добрыми карими глазами, способными безрассудно сверкнуть в случае опасности, он смотрел на гибкую спину молодого человека в простом халате, почтительно упавшего перед ним ниц. Смотрел – и понимал, что юноша больше всего напоминает ему одного из обычных приказчиков в лавке: долговязый, худосочный, со смуглым, как у ария, лицом и неровно ложащимися на плечи спутанными прядями тонких, засаленных волос. Несмотря на то, что юноша выглядел как проделавший долгую дорогу путник, он явно обещал вырасти в достойного мужчину. Сейчас ему было лет двадцать, не больше. Тот самый возраст, когда совершают большинство ошибок и ничуть не раскаиваются в совершенном.
Благословенный Элем возраст, о котором трудно вспоминать без улыбки, когда тебе стукнет сорок лет.
-Ты ли, как мне сказали, Юсуф-аль-Агабек? – недоверчиво спросил Великий визирь. Юноша взглянул из-под спутанных прядей темными непроницаемыми глазами потомка Мертвых Царей, все еще находясь в почтительной позе.
-Так меня называют, о визирь, - произнес он, и Джетта замер, будто пригвожденный к ложу этим голосом.
Небесные светила могли показываться полночь, а могли – полдень. Могли указывать путь – а могли пренебрегать теми, кто пытался обратиться к ним за помощью. Одного они изменить не могли – этого кроткого, но в то же время укутывающего в плотный слой вязкой сладости голоса. В этот момент Джетта вдруг поверил – перед ним действительно мудрейший из дервишей, случайно обнаруженный в Эль-Рийяде и приведенный во дворец.
Человек, о котором ходили легенды и который умирал в рассказах базарных болтунов столько раз, сколько сокровищ не было в пещере у разбойников в сказке про Али-Бабу.
-Предположим, я тебе верю и знаю, что ты – тот самый Юсуф-аль-Агабек, о котором слагают сказания, а не простой мошенник, вроде базарных лекарей, - медленно произнес великий визирь. – Тогда ты, должно быть, знаешь, о чем я буду спрашивать?
-Это так, - без колебаний ответил юноша. – Вчера я разговаривал со звездами – они бывают очень болтливы в удачных сочетаниях. Звезды рассказали о том, что вас беспокоит, о визирь, и приказали отправляться в путь. Я прибыл в столицу только сегодня утром – мой ишак сдох возле самых ворот…
-И ты совсем не боишься меня и того, что с тобой может случиться? Я слышал, многие эмиры желали бы видеть тебя мертвым. Их слов вполне хватит - столько высших сразу не могут ошибаться, – после паузы уточнил визирь.
-Я верю звездам, - склонил голову юный арий. – Сегодня же я буду в пути в другое эмирство. На новом ишаке, о визирь.
И либо Джетте показалось, либо - огонек в глубине карих глаз заколебался, как болотный горящий газ.
-Тогда ответь на мой вопрос, - сказал он, в то время как рабы, тоже арии, готовили для них ароматно пахнущее кофе.

URL
2008-09-20 в 00:04 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-О, значит в моих руках – действительно власть над этим государством? А я, наивный, посмеялся над звездами, - усмехнулся юноша, и тонкая рука цвета меди, украшенная простыми медными браслетами, потянулась к небольшому сундучку, который доставили вместе с молодым арием.
-Я отвечу, о визирь, - тихо сказал Юсуф настолько обычным тоном, что Джетта сразу понял – сейчас произойдет что-то необычное. Визирь знал, как умело дервиши подводят зрителей к главному фокусу. Но этот мальчишка, похоже, вовсе не был намерен играть с публикой – он просто ловко щелкнул хитрым замком и открыл резную, украшенною орнаментом верхнюю створку. А затем, на глазах изумленного визиря, принялся доставать оттуда небольшие костяные фигурки слонов с плоской спинкой. Джетта понимающе кивнул:
-Их нужно составить один на другой так, чтобы пирамида не рухнула. В это играют дети Повелителя. Таких фигурок во дворце хватает, в том числе из золота и самоцветов. Они стоят тысячи динаров. Зачем ты принес еще одни, о дервиш?
-Я не помню своего детства, о визирь, - Юсуф улыбнулся. Обычной улыбкой, какой приказчики в лавках улыбаются посетителям. – Не знаю, играл ли я когда-нибудь в эту игру, но, думаю, что сумею составить из них пирамиду. Кроме одного лишнего, о визирь, я пока положу его здесь. Вы хотите узнать о том, что ждет Аль-Мамляку-Бхарат и ее повелителя в будущем? У вас есть на то причины, если вы пожертвовали временем, чтобы отыскать меня и привести сюда. А перед этим – звезды сказали мне идти в столицу. Думаю, они хотели, чтобы вы увидели сами. Смотрите же, о визирь! - юный дервиш быстро взглянул на Джетту из-под челки и снова опустил глаза:
-Нас учат, что жизнь мира – как эта пирамида, сложенная из множества явлений, которые связаны между собой. Мудрейшие из нас говорят, что нет в мире ничего проще, чем гармония. Жизнь, утверждают они, - очень легкая вещь, она не сложнее устройства кальяна, и нужно очень постараться, чтобы ее запутать. Все вокруг подчинено некому порядку, как есть порядок и в этой пирамиде. Это вы должны понять, вы же так любите порядок, о наши славные завоеватели!
-Ты прав, мы победили вас и захватили вашу землю не только благодаря Небесному Железу, но и - порядку в войсках, - гордо кивнул визирь. – Но, хоть убей, не могу понять - при чем здесь детская игра?
-Смотрите внимательно, о визирь, - мед снова полился из влажных уст так, будто они были созданы только для любовных разговоров. – Только что я соорудил для вас примерный ход движения Судьбы. Она всегда строит свои пирамиды по одному и тому же принципу, как мулла, затвердивший молитву. Один слоник стоит на спине другого, и все они – поддерживают друг друга, чтобы пирамида не рухнула. Всякий раз, взявшись плести жизнь отдельного человека – Судьба связывает воедино все то, что происходит с ним – с тем, что происходит в мире. Ее цель - создать гармонию, стройную пирамиду, согласованную цепочку из причин и следствий. Но не в этот раз, о визирь…
- Не в этот раз? Договаривай, дервиш, – нахмурился визирь, интуицией опытного война почувствовав недоброе. – И помни - находясь здесь, ты рискуешь головой. Ни один калиф еще не разрешал дервишам жить в пределах Великой стены.
-Но ведь ни один и не запрещал, верно? – ловкие пальцы потянулись за последней фигурой, все еще лежавшей рядом на столике. Джетта пристально смотрел, как сын Агабека, не глядя, поставил наугад последнюю фигурку рядом с верхним слоником. И точно сосчитал, что прошло только три секунды перед тем, как пирамида рухнула - со стуком костяных фигурок по золотой глади низкого столика. Переждав поднятый шум, визирь сурово посмотрел на дервиша:
-Что ты хотел сказать этим?
-Она рухнула, не так ли, высочайший? – юноша-арий, словно сожалея, посмотрел на рассыпанные фигурки. – Тяжесть оказалась слишком велика. Рассказав нам про Судьбу, которая работает в поте лица, как последний башмачник, чтобы достичь своей цели, наши мудрецы затем начинают учить нас прямо противоположным вещам. Они, сопровождая свой рассказ ударами палок по спинам, внушают - когда мир достигнет гармонии, он перестанет существовать.
- Я не приучен к вашим тонкостям, поэтому объясни, - еще больше нахмурился Джетта. Оборот разговора окончательно перестал ему нравиться. Десяток плетей живо разговорят кого угодно, может, стоит позвать палача…
-Ему не к чему будет стремиться, а тот, кто потерял цель, - не станет продолжать путь, - быстро разъяснил юноша, словно уловив мысли визиря. - Об этом тоже заботиться Судьба. Она старательно строит свою огромную пирамиду – и она же порой разрушает какую-то часть, чтобы спасти целое. Иногда хватает одной маленькой фигурки – видите, она даже меньше всех остальных.
-Судьба? – хмуро переспросил Джетта. – Довольно иносказаний. На Черном Столбе нет ни одной записи касательно судьбы. Великий Эль ни разу не обмолвился об этом ни мне, ничтожному жрецу, ни самому Повелителю. Я слышал, на западе есть храмы Богини Судьбы. Может, и вы тайком поклоняетесь ей, дервиш? Расскажи мне, что такое – судьба, о которой звучало столько красивых слов?
-Увы, еще ни один мудрец не сумел ответить на этот вопрос, - печально покачал головой сын Агабека. – Или мудрые молчат, скрывая свои тайны там же, где на всякий случай прячутся от ваших глаз. Победив наших царей, вы позволили им выжить, и они все еще благодарны за это, о визирь…
-Да, позволили, - усмехнулся Джетта при виде подобной откровенности. - А вы воспользовались милостью Великого Пророка и присоединили к вашим тайным знаниям еще одну науку – алхимию, созданную на основе строения Небесного железа. Должно быть, ваших «мудрых» совсем не интересует власть - или же пугает связанная с ней ответственность? Удивительно, но вы даже передаете нам свои знания – имя Отца всех врачевателей Ибн Сины известно в каждом эмирстве. Не секрет, что он – из рода Бени-Бар-Кохба, он – брат эмира Эль-Миньи. Хотел бы я поселить этого достойного человека в Синем дворце, но, к несчастью, он очень редко выходит из своего дома.
-Знания всегда предрасполагают к одиночеству, я сужу по себе, - смиренно подтвердил Юсуф. – Так вот, о визирь, в самое ближайшее время Судьба постарается разрушить часть пирамиды.
Джетта пошевелился на своем ложе и решительно сузил глаза.
-Не темни, дервиш. Ты говоришь, Судьба принесет гибель Эль-Рийяду каким-нибудь бедствием? Или погубит Повелителя? Шайтан, дервиш, точнее!
-Не могу, - с сожалением сознался Юсуф. – Даже звезды теряются в догадках, когда речь идет о судьбе. Это может быть галька, не вовремя попавшая в туфлю. Это может быть маленькая личинка, которая отравит мятный напиток в слишком жаркий день. Это может быть нападение туарегов или землетрясение. Единственное, что поведали мне звезды – это не будет человек.
-Этого недостаточно, дервиш, - Джетта посмотрел на бьющие из фонтана в центре зала прохладные струи, о чем-то глубоко задумавшись. Юсуф прихлебывал остывшее кофе и терпеливо ждал, пока Великий визирь вернется к разговору. Наконец, Джетта решился:
- Неужели ты сказал мне все? И Великий Эль допустит, чтобы его земля подверглась опасности? Или он не сможет ничего сделать? Но, может быть, тогда смогу я? В народе говорят: Эль за водой не пойдет, так незачем отвлекать его пустяками. Что не сможет Бог – возможно, сможет человек. Я подумаю над этим… А теперь - какую награду ты пожелаешь, дервиш?
Никакой, о визирь, - улыбнулся Юсуф. – Лишние вещи – только затрудняют путь. Прикажи беспрепятственно провести меня обратно, выдать мне ишака из дворцовой конюшни, и даю слово, что через десять минут после выхода из дворца я покину пределы города. Вы ведь хотели приказать мне не задерживаться, о визирь?
-Стража, - оглянулся Великий визирь, но Юсуф, словно вспомнив что-то, вдруг прервал Джетту:
-О визирь, может ли ваш ничтожный раб тоже спросить? Меня интересует раб, которого я видел по дороге к вам. Из вашего рода. С глазами, как золотой динар, и волосами – как медь.
-Анвар? – Джетта с сомнением оглядел дервиша с ног до головы. Похоже, в этом мире осталось мало почитателей женщин! Тут визирю пришла в голову другая мысль:
- Погоди, дервиш. Кажется, я понял. Анвар – то, что разрушит пирамиду? Я прикажу дать ему яда. Жизнь Повелителя – важнее жизни раба.
-Звезды ничего не сказали о смерти Повелителя, - дервиш покачал головой. – Но зато сказали, что это не будет человек. Не человек. Что-то другое. Впрочем, это не имеет значения. Мне просто любопытно… Когда мой паланкин проносили мимо, этот раб, оторвавшись от пергамента, поднял голову, и я могу поклясться именем Великого Эля, что никогда еще не видел такого взгляда. Так смотрит человек, который должен шагнуть в горящее пламя. Но почему? Как может человек жить, скрывая в себе такой огонь? Это не опасно?
-На этот вопрос, в отличие от твоих загадок, ответить нетрудно, - пожал плечами Джетта. – Так смотрели мои янычары перед тем, как отправиться в битву, когда каждый из них мог не вернуться живым. Мой народ умеет гибнуть за идеи –но предпочитает ради них жить. И такой же взгляд я часто вижу у противника Анвара – он тоже любит войну больше, чем власть, хотя вряд ли признается в этом даже себе.
Юсуф молча посмотрел в глаза визирю и вдруг хитро улыбнулся:
-

URL
2008-09-20 в 00:04 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Мне кажется, тут дело вовсе не в войне. У огня в зрачках того раба есть имя. Это так любопытно, что если бы у меня было время… Увы, звезды говорят, что через неделю, в канун полной луны, я должен быть в Эль-Харре. Но вы-то остаетесь здесь. Смотрите в оба глаза, о визирь, смотрите внимательно!



Попробуйте составить карточный домик из колоды новеньких, еще не гнущихся и не потертых подушечками пальцев карт.
Это невероятно трудно, но всегда остается надежда, что сумеешь поставить последнюю, - и вся остальная конструкция вдруг не рухнет. Возможно, даже придется затаить дыхание, а потом вдруг все получается, и вы можете вдосталь налюбоваться на дворец из карт, что во всем великолепии украшает ломберный столик в ожидании игроков.
Есть в этом зрелище что-то очень эстетичное и, пожалуй, успокаивающее.
Но если рядом с последней картой поставить еще одну, просто так, от скуки, – все сооружение, возводимое с таким трудом, карта к карте, неминуемо рухнет прямо на зеленый бархат. Впрочем, это уже будет неважно, поскольку дворецкий доложит о приходе месье Л-ка, и вы радостно поспешите к двери, чтобы обсудить со старым другом вчерашнюю партию в лионский покер. А карты – так и останутся лежать на столе, пока их не перетасуют после начала игры.
Жизнь – почти тоже самое. Вся так называемая «история» – по сути один огромный карточный домик. Пока карта прилегает к карте, создавая замысловатые сюжеты и переплетения, пока ни одна из них не мешает другой – все течет своим чередом и можно надеяться, что так будет и дальше. Но вот чья-то злая рука уже подносит ненужную, лишнюю карту к сложной конструкции – и вы с ужасом видите, как рушится все, что создавалось долгими годами упорного труда, борьбы с самим собой и с теми, кто хотел помешать. И тогда – уже некого проклинать и не на что надеяться. Ваша участь – лежать на зеленом бархате стола и ждать, пока кто-нибудь не соизволит приняться за постройку вновь.
А самое обидное - в том, что последней картой вполне может оказаться какая-нибудь мелочь из тех, что здорово отравляют жизнь. Галька, не вовремя угодившая прямо под стельку ваших кожаных сапог из обувной лавки на Сан-Дени. Личинка, попавшая в ваш крепкий чай, выпитый на бегу в одном из открытых кафе Ситэ. Это может быть даже существо - откуда-нибудь из Ниоткуда, к примеру, из самых темных и странных уголков рабочих кварталов Карузель, где полно бродячих собак и детей, самая непримечательная личность, которая сама с трудом удерживается на арене истории. Но – почему-то вдруг получает право вершить судьбу какой-то части этого мира.
Так бывает не всегда. И - так вполне может быть.
«Давным-давно, когда мир еще был молод, в лесу, неподалеку от деревни, жила-была фея. Одна крестьянка ожидала ребенка и попросила фею навестить ее в день родов. И вот разрешилась она от бремени девочкой. Фея взяла малютку на руки и сказала матери:
-Выбирайте: ваша дочь, стоит только захотеть, сделается писаной красавицей, но счастья ей не видать. Или проживет век – уродливой крестьянкой, зато будет довольна своей долей…».
-Ну да, конечно, - саркастически фыркнул, без особого сожаления захлопнув книгу, Жан Арно. Посудомойка из «La Lune» и новоявленный неофит Стефана Ветки – собственно, прошло всего два месяца с тех пор, как он перестал быть человеком и стал - чем-то другим.
Он и сам бы затруднился сказать, чем именно. Должно быть, об этом знали только дроу с их страстью к экспериментам по созданию живых существ вроде вампиров.
Книга была новой, все еще пахнущей типографской краской. Сам Жан ни в жизнь не стал бы тратить столько денег на стопку бумаги. Такое счастье перепало ему в виде исключения - как-то раз Кристиан обнаружил, что его слишком молодой любовник не понимает ни слова в напечатанном виде. Придя в ужас от подобного пренебрежения культурными ресурсами столицы, орлок из хорошей вампирской семьи тут же принялся учить его грамоте. И, не имея особых проблем с деньгами, купил первую подвернувшуюся под руку книгу, чтобы Жан мог освоить нелегкое умение на практике. Чем неофит и занимался, пока Кристиан был на работе в «La Lune».
Впрочем, на работе ли? Собственно, Криса довольно часто не бывало вечерами в снятой на Пти-Карро просторной квартире - в доме, где жили художники и артисты. Предоставленный себе Жан коротал время, как мог – бездельничал, понемногу читал и все больше диву давался тому, насколько некоторым личностям нечего делать, кроме как придумывать не имеющие под собой никакой правдивой основы истории.
В деревне, откуда он был родом, тоже любили сказки. Истории, полные ведьм, говорящих животных и принцесс, которых все время заточают в башнях, рассказывались долгими зимними сумерками – и даже известия о смерти королевы Элоизы Лионской не нашли бы там такого внимания среди слушателей. Правда, Жан толком не помнил эти истории – тогда его куда как больше волновало голодное урчание в собственном желудке и тот факт, что его опять забыли покормить.
От Кристиана он знал, что в столице зачитываются авантюрными любовными романами – историями о двух влюбленных, борющихся с вечно разлучающей их судьбой. Такие истории появились в печати недавно, имели своим источником салонные сказки (аристократия тоже любила побаловаться уходом от реальности) и быстро стали популярны. Кристиан тоже обожал их, не то отдавая дань моде, как носил высокие воротнички, длинные замшевые перчатки и шелковые шейные платки, не то - искренне, как делал почти все в своей жизни. И каждый вечер перед тем, как утащить любовника в постель, придирчиво экзаменовал по прочитанному. Что касается Жана, то он никак не мог понять страсти Кристиана к вымышленным персонажам и их злоключениям, и объяснить ему пользу чтения было так же нелегко, как объяснить кошке, почему она не должна съедать забытые на столе сливки.
Вздохнув, шестнадцатилетний, но от недоедания в детстве кажущийся моложе, неофит повернулся к зеркалу. Которое, естественно, не отразило ничего, кроме хорошо обставленной и, пожалуй, даже уютной комнаты с креслами, зеркалами и паркетом. Но, даже не видя себя, Жан знал, что все в порядке, и он - как обычно, золотоволосый, свежий, в последнее время отлично высыпающийся, вернее, почти не нуждающийся во сне. С живым доверчивым лицом, откуда с большим трудом были вытравлены появившиеся к лету веснушки, и по-детски нежной кожей, с некоторых пор, пожалуй, чересчур бледной. Порой Жан мог казаться невинным, но те, кто верил этому лицу, глубоко заблуждался – васильковые глаза у неофита были наглыми, как у кабацкой девчонки и такими же смешливыми. «Ну да, конечно», - словно говорили они всему миру.
-Дай-ка я угадаю, - в конце концов, если его бросили в одиночестве на целый вечер, с кем еще разговаривать, как не с собой? - Крестьянка, само собой, выберет красоту. Я бы, ежели честно, тоже выбрал. А потом девка подрастет, станет жутко несчастной и сгоняет маму к фее: выручите, тетенька, дурой была, исправлюсь. Та, чтобы отвязаться, быстренько сколдует – и безобразная уродина станет счастливо доживать свои дни в крестьянской хижине. Проклятье, и они хотят, чтобы я в это верил?!...
Неофит усмехнулся - нужно достаточно трезво оценивать жизнь, чтобы рассчитывать привлечь удачу только своей внешностью. Нет, здесь необходимо что-то большее. И Жан в отсутствие Кристиана часто ломал себе голову – что же именно? Как героям глупых сказок, ему очень сильно хотелось найти в заколдованном лесу единственную дорожку, которая ведет не в печь злобной ведьмы и не в лживо манящий сладостями Пряничный домик.
А куда-то, где главному герою будет хорошо и сытно.
Но шли дни, Жан честно пытался и не мог ничего придумать. Возможно, потому, что с того момента, как впервые попал в Лион, его учили многому, но этой науки - никто никогда не преподавал. Даже Кристиан, бывало, на какой-нибудь вопрос посложнее только брякал что-нибудь вроде: «Не забивай себе голову, золотце». Впрочем Жан не особо-то и спрашивал. Ему достало ума ровно настолько, чтобы понять, что его ему недостает.
Голова неофита представляла собой редкостный склад всевозможных суеверий, фантазий, эмоций, воспоминаний и сиюминутных желаний. Если у него и были планы на жизнь – то они скорее складывались из всего этого добра, однако привычка не лезть на рожон, помалкивая себе в уголке - целее будешь, не давала ни тому, ни другому вскружить голову.

URL
2008-09-20 в 00:05 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Таков был Жан. Он с детства усвоил нехитрые истины, например: чем ближе к фонарям на набережной, где собирались по вечерам лионские шлюхи, – тем сытнее, а отдавать Жабе большую часть выручки – конечно, не слишком справедливо, но зато на плече не сожмется тяжелая рука и голос, полный скрипучей ласки, не спросит, куда ты дел хозяйское добро. Усвоив – Жан использовал их на полную катушку, и с некоторых пор местом его работы стала средняя часть набережной. Для лучших местечек он, что называется, рылом не вышел, но из самых глухих и тоскливых уголков, по крайней мере, убрался. А при свете фонарей его смазливую мордашку могли разглядеть и обеспеченные лионцы, а не только всякая городская шваль.
Неофит довольно улыбнулся, прислушавшись к тяжести в собственном желудке – вампирам не обязательно есть, но Кристиан был сладкоежкой и всегда держал в буфете множество разных пирожных и конфет. Жан валялся здесь уже довольно давно. Короткий бархатный халат за это время окончательно съехал с плеч – худеньких и острых, хранящих тайну не одного десятка поцелуев. Домашние, по-восточному изогнутые туфли Кристиана болтались на закинутых на подлокотник точеных ножках подростка и позволяли видеть по-детски беззащитные лодыжки. Свои тяжелые локоны, сотканные из драгоценного золотого металла (именно поэтому Кристиан со смехом называл его «золотцем»), Жан уже давно приучился забирать в высокий хвост, так было удобней прятать под красный бархатный берет.
Будучи всего лишь неофитом, а стало быть – существом, лишенным какой-либо силы и власти (как же ошибались обыватели, трепля языком о сказочных свойствах вампирской братии!) он закономерно опасался ходить по лионским улицам без берета. Если бы кто-нибудь хоть раз заподозрил, что это не просто кудри, а целое состояние – ну, положим, серебряный меч в спине был бы самым безболезненным способом покинуть этот грешный мир. И плевать, что после гибели вампиры рассыпаются в прах, и грабителям все равно ничего не достанется. Ему-то уже будет все равно…
С шумом хлопнула дверь. В прихожей что-то с грохотом свалилось на пол, и Жан сердито нахмурился. Кажется, вечер будет не таким уж хорошим. Рассудив так, неофит хмуро уставился на сожителя – Крис как раз пытался расстегнуть на ходу дорогие застежки длинного, облегающего ногу почти до колена, замшевого сапога.
-Привет, золотце! – лицо орлока расплылось в улыбке. А глаза Жана – наоборот – зло сузились.
- Я же предупреждал! – съежился он в своем уютном гнездышке. – Можешь хоть до упора курить свою дрянь, но пьяным – даже не подходи!
-Но, солнышко, я же совсем чуть-чуть, ну, посидели с Саншу Фронтеро после работы, - смутился Крис, наконец, справившись с сапогом. На второй вампир решил благоразумно забить – или же у него просто не осталось сил после войны с первым. Цепляясь за мебель из красного дерева, он начал приближаться к злобно зыркнувшему в его сторону Жану.
-Вот что, я тебе не солнышко, - подросток вскочил и быстро дернул рукава халата вверх, закрывая плечи. – Не умеешь пить – ну и забей! Тебе же только глоток – и уже крышу сносит! Завтра опять извиняться придешь? Да что с тобой такое?...
-Не бери в голову. Лучше – в рот, - хмельные глаза Криса, похожие на красивое дымчатое стекло, оказались совсем близко. Жан приготовился отскочить, но не успел – даже будучи пьян, орлок, существо, стоявшее куда выше по лестнице вампирской иерархии, был намного быстрее. И сильнее. Задохнувшись от запаха дешевого вина и чувствуя на шее влажные прикосновения, Жан брезгливо отвернул голову:
-Одеколон, что ли, пили? – уточнил он, пытаясь выбарахтаться из объятий Криса или хотя бы устроиться поудобнее – силу пьяный орлок, разумеется, не рассчитывал, явно полагаясь на быструю регенерацию синяков. Когда он изо всех сил стиснул ребра Жана, двигая его под себя, тот только охнул:
-Да что с тобой происходит? То пьешь, то наркоту принимаешь... Ты хоть сам понимаешь, что творишь?
-А ты? – неожиданно почти трезвым голосом парировал Крис, еще сильнее сжимая Жана, буквально стаскивая с него халат и впиваясь в кожу длинными ногтями. И ведь прямо под ребра, сволочь вампирская!
- Ты же обычная шлюха, - сладко улыбнулся орлок. – И живешь здесь на мои деньги. У тебя что, мало таких, как я, было? Если не секрет, сколько?
Жан весело и зло оскалился – ему вдруг стало смешно. Вот скотина! Но, в принципе, он прав – не учитывая тот факт, что в обычном состоянии Крис был веселым парнем, отчаянно нуждающимся в нежности и ласке. Как этакий теленок. Вот только «обычное состояние» у него бывало все реже и реже. И Жан здорово жалел, что распустил язык тогда, в тюрьме, растрепав все про свою жизнь. У него была цель - растрогать Кристиана, чтобы орлок взял его под защиту – и надо сказать, все прошло как по маслу. Один член вместо многих – есть разница? Да и любовником Крис оказался ничего себе, довольно умелым - для дворянина-то. Но все равно – зря…
Потому что, заполучив проклятье и с ужасом сообразив, что возвращаться к Жабе ну никак нельзя – хорошо, если обреют, а если посадят на цепь в подвале и станут ждать, пока он не покроется золотом с ног до головы? – Жан первым делом рванул к своему «спасителю». Да, теперь ему приходилось притворятся милым, обиженным судьбой мальчиком. И даже работать на чертову рыжую стерву из «La Lune», как будто он всю жизнь мечтал посуду в подсобке мыть.
А также в прейскурант входило: шататься по огромной пустой квартире, пока Крис не найдет нужным вернуться домой после посиделок с друзьями, куда он предпочитал Жана не брать, слушать вечный бардак за стеной, где жили художники со старших курсов Тампля, лицезреть обкуренного вялого Кристиана, а потом делать орлоку холодные компрессы и выслушивать жалобы на головную боль.
Но - зато его так никто и не нашел. И вообще, все лучше, чем набережная. От шлюхи – до официального любовника представителя лионского дворянства, пусть не из самых верхов, но все же - не так уж плохо, верно? Такие соображения крутились у Жана в голове, пока тот привычно двигал бедрами и обвивал ногами узкую, как будто девичью талию – он и сам пропустил момент, когда Крис приступил к делу. У высокого, худого Кристиана было гибкое, словно гуттаперчевое тело, но при этом он оставался невероятно, по-орлоковски сильным. Это даже заводило – и вскоре Жан удивленно отметил, что подмахивает куда энергичнее прежнего.
Зато почему-то ничуть не удивился, когда вновь ощутил на шее влажное прикосновение губ. Кристиан целовал его с крепко закрытыми глазами, и полузабытое воспоминание – сухие, строгие губы Стефана Ветки и плывущее перед глазами странное темное помещение – заставило Жана крепче обвить руками шею орлока, зажмуриваясь в предвкушении.
«Сдохнешь же, - промелькнуло в голове мрачное. – Он же не соображает». Но было поздно - Жан рефлексивно дернулся в момент укуса, и почти сразу накатило острое спазматическое удовольствие.
Знакомое каждому, кто хоть раз кусал или был укушенным вампиром. В этом обыватели Лиона, большие любители праздных баек, оказались абсолютно правы.
Крис с силой сжимал его в объятиях, больше смахивающих на «объятия» пантерой своей жертвы, они катались по ковру, который уже совсем скоро был забрызган свежей кровью, постепенно засыхающей грязно-бурыми комочками на ворсе и оставаясь темными пятнами на гобеленовой обивке кресла. Это было обоюдное сумасшествие, такое, что и захочешь – не забудешь. Прокушенные почти насквозь губы - в попытке удержать лихорадочные стоны не то страсти, не то агонии. Багровые нехорошие блики в сумасшедших от шального удовольствия темных глазах Криса. Отчетливый ржавый запах, распространившийся по всей комнате. И - столько наслаждения, сколько неподготовленный человеческий организм просто не мог вынести, реагируя смертью, похожей на медленный, мучительно-сладкий оргазм…
Да и вампиру подобные удовольствия гарантировали только одно – смерть после потери последней капли крови. Даже орлок рисковал забыться, поглощая чужую жизнь, а судя по выражению глаз Криса, до этого было уже недалеко.

URL
2008-09-20 в 00:05 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Не надо!…- Жан попытался вцепиться в разлохмаченные волосы Кристиана слабеющей рукой, но это было бесполезно – удовольствия становилось все больше, стоны – все более задыхающимися, а потом неожиданно оба замолчали, и Жан чуть не исчез совсем, будто бы последние его силы ушли на этот всплеск жгучего удовольствия. «Я что ли, типа уже умер?» - подумал он, хотел улыбнуться – не смог и приготовился окончательно отплыть в вечность на той же утлой лодочке, которая несла его по волнам жизни. Только было немного жаль – он так ничего не приобрел, зато ничего и не потерял, потому что у него – изначально ничего не было...
Его разгоряченные губы вовремя накрыла кожа, под которой шевелились и пульсировали жизненные струи. Не такая нежная, как в районе шеи, но тонкая и сладкая, словом, вполне пригодная для укуса. И вновь, в который раз, инстинкт выживания оказался сильнее желания покончить со всем этим дерьмом – на этот раз, умерев от наслаждения. К счастью, он остановился прежде, чем убил, сам не понимая, как у него получилось. Но все же – остановился, широко распахнув почти ослепшие на какие-то секунды глаза и обнаружив себя вытянувшимся на ковре возле кресла, порядочно заляпанного мелкими брызгами крови. Мда, как-то они в этот раз неаккуратно…
А рядом - развалился орлок, с взмокшими висками, разорванной ногтями Жана рубахой и гримасой удовольствия на лице. Глаза у Криса были темными и сонными, рана на его тонком, красивом запястье понемногу регенерировала, и неофит зачарованно понаблюдал за тем, как зарастает, словно наслаиваясь, бледная кожа. У него самого уходило на регенерацию куда больше времени.
Вот и сейчас определенные участки тела зудели, а каждая косточка – ныла от блаженной усталости. Отпустив чужую конечность, Жан с трудом приподнялся, облокотился о кресло и помотал головой, раскидывая звенящие, тяжелые золотые пряди.
-Чертов самоубийца! Мы могли умереть. Ты мог убить меня. А я – тебя. Теперь правду: что случилось?
Крис поднял растрепанную голову и нагло положил ее подростку на голые колени. Подбородок орлока был вымазан в крови, уже холодной и мертвой. Теперь он не выглядел пьяным, скорее, очень утомленным.
-Честно? – орлок странно усмехнулся. – Я не пил одеколон с Саншу. Я вообще сегодня не видел эту баскийскую физиономию. И у Тапи в ресторане не был. Мы с ребятами ходили на задание Руди.
-Я так и думал, - подытожил Жан. – Значит, опять накачаешься под завязку и будешь как дохлая рыба? Тогда я лучше пойду прогуляюсь.
-Как хочешь, - сонно изрек Крис, продолжая расслабленно валяться на ковре. – Надеюсь, не в халате?
-А тебе есть разница? – неофит спихнул его голову с колен и поднялся. Жана здорово пошатывало – еще бы, после такой-то встряски. – Я же шлюха, мне положено. Тебе-то что?
-Считай, у меня сильный отцовский инстинкт, - орлок зевнул и потянулся.
-Это я заметил, - не смог не съехидничать Жан.
-Но ты вернешься? – Крис апатично взглянул на Жана из-под челки. Влажными, уже не зловеще багровыми и почему-то не слишком веселыми глазами. Нет, вот ведь придурок… Фыркнув, Жан только махнул рукой:
-Я подумаю.
И отправился на поиски хоть какой-нибудь одежды. Что касается халата, то ему самое место было в помойке. Для прогулки Жан надел светлые бриджи с кантом по швам, шелковые чулки, полусапожки с подковами на каблуках, белую шелковую рубаху и жилет из красного бархата – все новенькое, добротно сшитое на заказ, а платил, разумеется, Кристиан. И еще – тот самый красный бархатный берет, с которым Жан уже не расставался долгие годы и который порядком выцвел на ярком летнем лионском солнце.
Выйдя на улицу, Жан остановился, подставив смазливое улыбчивое лицо, сейчас – без косметики, поэтому – слегка простоватое, навстречу встречным потокам ветра. Он искренне, всей душой любил грязный лионский воздух – за его откровенность. Ветер рассказывал обо всем – из Шамбора он приносил изысканные сочетания духов, пудры и пыльных париков, из квартала Карузель – вонь пропахших потом холщовых рабочих блуз, из предместий – смог труб мануфактур, из порта – запахи рыбы и застоялой воды, с набережной – знакомые слащавые ароматы дешевой косметики. И другие запахи большого шумного города, который кормил его, в основном, отбросами, но – делал это исправно, не давая зачахнуть жизни в тощем подростковом теле.
Сейчас в Лионе был сентябрь – а значит, все еще благоухали в начинающем свежеть к зиме лионском воздухе многокрасочные цветники Ситэ, над шпилями и черепичными крышами постепенно сгущались светлые сумерки – ночь обещала быть теплой и призрачно-странной. Постояв немного и почувствовав себя затерявшимся среди суетливой, веселой и злой толпы – Жан бодро сдвинул набок берет и, насвистывая, зашагал по направлению ветра, совершенно не отдавая отчет в том, куда именно идет и что именно насвистывает. Ему было удивительно хорошо – все тело словно плавилось от усталой истомы.
Мда, Крис, конечно, раздолбай и наркоман, но, надо признать, иногда бывает весьма милым. Например, когда платит за мороженое и горячее кофе в открытом кафе, или покупает ему одежду в модной лавке, ну, пусть, даже книги, хотя вот уж с этого, честно говоря, проку - ноль… Ухмыляясь своим нехитрым ощущениям, Жан брел и брел вперед, ловко уворачиваясь от прохожих, желающих его сбить…
А когда, наконец, поднял глаза – обнаружил, что стоит прямиком посреди рабочего квартала Карузель.
И впереди, за пару кварталов виднелась черепичная, в паре мест продырявленная и грубо забитая досками, крыша постоялого двора. Так в полиции благоразумно называли дом исправно платящего налоги Жабы. Ну да, конечно, можно сказать и так… Значит, вот куда привели его ноги – само собой, будто проделывали обычный утренний путь с набережной...
Жан замер.
На секунду он будто воочию увидел грязные комнаты, в которых они приводили себя в порядок, где всегда висел тяжелый запах набитых лежалым сеном тюфяков и застарелый – спермы, казалось, эти два запаха никогда не выветриваются, просто не имеют такого свойства, сколько не отмывайся согретой в кухне водой. А если подняться на второй этаж – к ним добавлялся отчетливо ощущаемый запах опасности. Жан с детства привык к виду оружия – мало кто из личных посетителей Жабы рисковал зайти в его притон невооруженным.
Когда-то давно он чувствовал себя здесь как дома. Это и был – его единственный дом, не считать же и впрямь таковым деревенскую хижину в Мон Вилляж. Когда-то он даже был здесь вполне беззаботен…Пока, наконец, однажды не понял – еще чуть-чуть и дом, где тебя ждут, вдруг превратиться в тюрьму, а сам он – станет одним из тех высохших телом и душой юных стариков, которых в Карузель и без того кишмя кишит. Эти окончательно и безвозвратно погибшие в молодых красивых телах души готовы трахаться за пару монет с пьяными грузчиками, а потом покупают себе разбавленное дешевое вино в ближайшей забегаловке. Как будто у них нет другой проблемы, кроме как умереть поскорее в какой-нибудь канаве, беспощадно избитым и ограбленным…
Жан никогда не страдал от недостатка фантазии, скорее, ему не давал покоя ее излишек – только раз представив себя в подобной ситуации, он всерьез обеспокоился косметикой и прической. Внешность была единственным шансом окончить свои дни - хотя бы гордо стоя под фонарями на набережной. Например, от ножа более ретивого конкурента, что кривить душой, бывало и такое.
Он уже успел забыть – это право молодости. И сейчас, стоя возле полуразвалившихся лачуг и груд мусора, ощущал только брезгливость. Квартира Кристиана вдруг показалась почти дворцом – пара мягких кресел, полный сладости буфет и любовно заложенная закладкой книга. Там его когда-то спасли от золотого проклятья – просто так, ничего не требуя взамен. Разве что маленького кусочка любви и ласки, совсем небольшого - Крис не любил его, неофит чувствовал это всей своей интуицией «уличной шлюхи», наверное, и впрямь у орлока – просто сильно развит отцовский инстинкт, заставляющий заботиться о каждой подобранной зверюшке. Зато он был неплохим и опытным любовником, согласным щедро платить…
Вдруг Жан остро пожалел, что рявкнул на орлока. Выходка Криса – самое малое, чего можно ожидать от посетителей набережной. Вспомнить хотя бы… да нет, вспоминать – слишком противно. Он и впрямь избаловался, пора уже брать себя в руки…

URL
2008-09-20 в 00:06 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словив пару нехороших взглядов от проходящих мимо мужчин в рабочих блузах, Жан сгорбился и здорово пожалел, что не нашел ничего более подходящего для прогулки, кроме по-модному яркого жилета и, честно говоря, развратных бриджей. Это же – кварталы Карузель, сюда не суется даже полиция, да и бесполезно, местные ребята и полиции не побоятся морду начистить.
А еще здесь - вполне могли тихонько прирезать в уголке за красивую тряпку. Теперь представьте, как опасно было возвращаться с работы Жабовским питомцам, особенно мимо кабачков, где любимым ругательством было слово «пидор». Жана спасало только то, что смыв по-быстрому косметику холодной и неприятно пахнущей водой из Луары, он снова превращался в обычного паренька, каких хоть пруд пруди, хоть огород строй.
Вот Жаба другое дело – никогда пальцем не тронул никого из сотрудников своей маленькой нелегальной компании, и правильно – не хватало еще попортить смазливую малолетнюю мордашку. Нет, Жаба поступал как истинный противник лишних затрат – пары недель в подвале вполне хватало, чтобы навсегда забыть про собственные желания и намертво выучить правила проживания в кварталах Карузель. А те, кто там побывал, - редко об этом рассказывали…
Осознав, что вот уже минут пятнадцать тупо пялится на черепичную крышу, неофит заставил себя отвести глаза в сторону - и чуть не заорал от неожиданности. Хорошо, вовремя спохватился – орать рядом с домом Жабы, во-первых, бесполезно, а во-вторых – небезопасно.
-Ты кто? – шепотом спросил он, наклоняя голову к нетопырю, тут же приземлившемуся прямо на его плечо. Ночная тварь не отреагировала – только задумчиво глянула в лицо подростка кровавыми глазами бессовестного убийцы. С таким взглядом она могла быть – только вампиром…
-Орлок или данзель? – уточнил Жан, а нетопырь перебрал коготками по беззащитной под рубахой коже. Стало щекотно. Неофит дернул плечом и окончательно развеселился:
-Шпионишь, приятель? На кого, вот интересно?
«На меня», - оформился в голове Жана морозный голос, и тот чуть не заорал во второй раз. Слишком уж жутким оказалось это обволакивание мозга чужими и холодными интонациями. Нетопырь тем временем деловито забрался под его рубаху и принялся там недовольно возиться. Потеряв от такой наглости дар речи, Жан с вылупленными глазами смотрел на попытки зверя стать невидимкой, в лучший традициях лионских сказок. А потом – его озарило:
-Ох, месье Стефан? То есть, месье Ветка? То есть, я хотел сказать…
«Странно, Руди считал тебя умным парнем. Не произноси моего имени вслух, - сказал голос как-то слишком безнадежно, и Жан даже обиделся. – Думай, я услышу».
Неофит совершенно успокоился, вспомнив – пьяный и обкуренный Крис не переставал оставаться Крисом и всегда очень много болтал. Впрочем, все горожане обладали этим ненавязчивым пороком, и порой можно было увидеть двух кумушек, преспокойно чешущих языками в булочной, пока их дети скучают по мамам. Так что у Жана имелся под рукой весьма болтливый источник информации, и он прекрасно знал – просто забыл – что сир какой-либо территории может разговаривать со всеми своими «подданными», не разговаривая вслух, а уж Хозяину и неофиту делать это – просто Боги велели!...
Еще одна сказка, не вполне являвшаяся ложью. Хотя, если честно, до сегодняшнего дня Жан вовсе не был в этом уверен. Поэтому с опаской уточнил: «А чего вы хотите, сир?».
«Ты жил здесь раньше, я правильно понял? Тогда ты точно знаешь все ходы-выходы. Пойдешь внутрь. Вместе с тобой в дом должен войти мой человек, - проинформировал голос. – Вы должны там кое-кого незаметно отыскать».
Шевеление за пазухой продолжалось, нетопырь никак не мог устроиться так, чтобы из горловины рубахи ничего не торчало – сейчас это было жесткое черное крыло. «Слишком ты крупный, приятель», - ухмыльнулся Жан и шлепнул бугорок под шелковой тканью ладонью. Возмущенно пискнув, нетопырь притих, перестав щекотать чувствительную кожу груди.
«А как я узнаю этого типа?» - сориентировался неофит. Заходить в гости к Жабе не хотелось. Но раз уж сам Стефан Ветка просит… вернее, приказывает… Да и потом, он же будет не один? Вряд ли Ветка послал бы на задание ни к черту не годного сотрудника, хотя, судя по последнему поведению этого ценного кадра, сир Лиона в кои-то веки ошибся. Ладно, положим, с рубахой нетопырь просто валял дурака, и на самом деле он - профессионал… ка, это вполне может быть и женщина. Скорее всего, у горе-шпиона не очень-то вышло проникнуть в дом незаметно через дымоход или окно, там везде решетки, уж Жан-то это точно знал. А войти незаметно с улицы – еще труднее, не пришибут сразу – так еще хуже.
Например, если вспомнить о подвале, откуда порой доносились вполне душераздирающие крики наказанных, и все благополучно делали вид, что ничего не слышат.
Так что – невозможная затея. Это если, конечно, не знать про дыру в заборе и черный ход через погреб – в доме Жабы было много выходов, потому что иногда там появлялись люди с оружием и, в общем-то, мало ли что могло случиться, жизнь – такая непредсказуемая штука. К тому же пролетающий в опасной близости нетопырь – одно, все таки страшная зверюшка – морда как у собаки, клыки, да и размеров с большую белку, вампиры – они у всех на слуху. А возвращающийся пораньше с набережной пацан в ярких шмотках – совсем другое, их здесь в лицо мало кто запоминал, разве что Жаба – тот всегда любил строгий учет, особенно, если дело касалось денег.
Голос не стал колебаться:
«Не отвлекайся. Это будет высокий брауни с длинными серебристыми волосами. Не седыми, а серебристого оттенка. Второй отличительный признак – двуручный меч эльфийской работы, это серебро, так что ты почувствуешь. Красный камзол. В ухе – серьга с жемчужиной. Зовут – Сайлес».
Сайлес? Жан озаботился – это имя он точно уже где-то слышал
«Придумай, как моему сотруднику незаметно подобраться как можно ближе к Сайлесу. Все ясно?» - уточнил голос, и неофит кивнул:
«Угу. А вы разве не…» - но в голове уже было совсем тихо. Жан разочарованно вздохнул – видимо, подробности ему не светят. Он хмуро посмотрел на выпуклость под рубахой и решительно стащил берет.
-Если не противно сидеть задницей на металле, добро пожаловать в личную сокровищницу Жана Арно! - ехидно пригласил он. Перебираясь в берет, нетопырь издал звук, очень смахивающий на смешок, и Жан сразу проникся симпатией к Веткиному «сотруднику».
Они обогнули забор, выходя к постоялому двору, где устроил себе царство один большой старый земноводный, с задней стороны. Здесь было тихо и спокойно, не наблюдалось людей – стоял глубокий вечер, и все обитатели Жабиной норы были на работе. За покосившимся забором стояли дождевые бочки и висело какое-то тряпье. На фоне покрытых трещинами стен цвела одинокая чахлая роза, заботливо высаженная кем-то в разбитую наполовину глиняную бутыль из-под вина. Днем здесь обычно вились над черепичной крышей ласточки, у которых под кровлей было гнездо, важно прохаживались по мусору и битому стеклу воркующие голуби, кто-то разговаривал за забором. Но сейчас стоял глубокий вечер – и во дворе было так тихо, будто здесь совсем недавно прошлась чума.
Жан порывисто вздохнул – странно, но у него словно сперло грудь. Именно тут, на заднем дворе, он рос, освоил нехитрую науку драться, здесь его в добровольно-принудительном порядке научили вести себя тихо и не открывать лишний раз рта, здесь наглядно доказали, что иной раз, подставляя задницу, можно спасти свою голову. И хотя Жан вовсе не собирался оставлять такое положение дел навечно, все же этот ветхий двухэтажный дом был единственным местом, где его ценили и с радостью приняли бы в любой момент как неплохого профессионала…
Ага. С радостью. Особенно сейчас, когда на его голове растет настоящее золото. Жаба всегда был практичным человеком. Словно отрезвев, Жан замедлил шаг возле самого крыльца. Его сердце тяжко и сладостно заныло – из-под кладки вдруг вынырнула, виляя облезлым хвостом, длинная, несуразная такса. С которой в ее собачьей молодости, сам будучи еще совсем ребенком, Жан часто играл в свободное время. Незнакомцев она хватала за ноги, и на счету героической псины была не одна пара кожаных крепких сапог.
Собаки вернее людей – прошло несколько месяцев, в течение которых Жан стал… гм, слегка вампиром, а такса по имени Карадос все равно принялась восторженно повизгивать, облизывая подставленные пальцы шершавым языком. От этой неожиданной ласки Жан вдруг ощутил себя словно не в своей тарелке. Он невесело признался:
-

URL
2008-09-20 в 00:06 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ничего, мой славный. Я просто немного обкушался этой жизнью. Теперь меня немного ею тошнит. Но я еще уговорю Руди взять меня оруженосцем, вот увидишь!
Жан выпрямился и, больше не обращая внимания на собаку, осторожно толкнул скрипящую дверь. В коридоре его встретила вполне ожидаемая тишина. Придержав шевелящийся берет, он скользнул внутрь,пробрался между натянутых веревок с развешенным бельем – в основном, нижним, сплошь шелк, кружева и батист. Местные мальчики и девочки знали толк в том, как развести клиента на лишний золотой. Чуть не придавив злобно фыркнувшую кошку, неофит Стефана Ветки вынырнул в помещение прачечной.
Здесь в огромных котлах, полных не вылитой с утра грязной воды, стирались развешанные в коридоре вещи. Жан дернул носом, почувствовав знакомые и не слишком приятные запахи, но вместо того, чтобы спешно покинуть эти почерневшие от времени и пыли стены, принялся упорно пробираться среди котлов туда, где находилась большая кованая дверь. Не слишком любопытные местные обитатели никогда не обращали на нее внимания, у них просто не хватало фантазии проникнуть в секреты чуть дальше своего носа.
А вот у Жана – хватало. И он знал, что лестница за дверью вела прямиком на второй этаж – в спальню самого Жабы. Неофит подозревал, что и это – тактический путь к отступлению, так, на всякий случай. Преодолев крутые ступеньки (под сапожками при каждом шаге что-то надрывно хрустело), Жан отодвинул железную задвижку на точно такой же двери – и чуть не задохнулся от пыли. Они здесь никогда не прибирают? Отмахиваясь и ровным счетом ничего не видя, Жан шагнул вперед и обмер, когда ему на голову вдруг рухнуло что-то мягкое. При ближайшем рассмотрении оказавшееся – просто тряпкой из жабовского гардероба.
Из чего Жан сделал логичный вывод, что очутился в шкафу. А за дверью – стало быть, спальня хозяина. Он стащил с себя нетерпеливо дергавшийся берет, из которого на пол вывалился изрядно помятый, взъерошенный и злой нетопырь. Раскрыл клыкастую пасть, явно собираясь выдать что-то на своем зверячьем языке, и в этот момент снаружи раздался отчетливый голос, от которого замерли оба:
-Так значит, старик Кавазини предлагает мир?
Жан еле слышно выдохнул – мда, здесь, пожалуй, даже шепотом не особо поговоришь. Нетопырь, азартно сверкнув красными глазами, светящими в темноте не хуже двух магических шаров, вдруг начал стремительно уменьшаться в размерах. Через миг - возле дверцы сидела большая черная крыса и нетерпеливо поглядывала на неофита. С красными глазами – да уж, Веткин «человек» умеет не выделяться из толпы.
Приложив палец к губам, Жан легонько пихнул дверь ногой. В последний момент закусив губу - черт, а если петли не смазаны? Как ни странно, но им повезло – дверь приоткрылась вполне бесшумно, крыса выскользнула наружу, барабаня лапками по деревянному полу, а неофит, не удержавшись, осторожно приник к образовавшейся щелке в надежде хоть что-нибудь рассмотреть. Он уже и сам начинал получать удовольствие от происходящего – почему-то было совсем не страшно, а очень даже любопытно.
К его удовольствию, крыса так быстро промчалась мимо сидящих в комнате мужчин и скрылась под кроватью, что даже не успела вызвать особых подозрения. Мда, вот что называется – профессионал…
-Зар-раза, глянь – крысы! - проворчал высокий и статный эльф в темно-красном камзоле, откидывая назад блондинистые локоны. В его ухе действительно болталась крупная серьга – откуда-то из воспоминаний Жану в голову приплыла мысль о том, что серьга у брауни означает символ мужественности. – Неужели нельзя навести хоть подобие порядка? Не понимаю здешних воротил – сколько он теряет на детишках, которые мрут у него от элементарного отсутствия гигиены?
-Не так много, Сайлес, - коротко хохотнул второй – на вид явно человек, судя по одежде – завсегдатай подобных мест и выходец из квартала Карузель. – Они тут живучие. А ты, я погляжу, сегодня не в настроении? Не забывай – теперь ты наш. Такой же отброс, как мы все, верно?
-Твоя правда, Арада. Мы в одной связке, - Сайлес провел по лбу рукой с сильными и гибкими, тренированными для меча пальцами. Сам меч болтался прямо на поясе. Как Ветка и утверждал – серебряная двуручка. Жан брезгливо дернул губами – с некоторых пор он здорово недолюбливал серебро. Находиться в одной комнате хотя бы с серебряным блюдом – все равно, что нюхать давно протухший кусок мяса. Поэтому Жан поднимал страшную истерику всякий раз, как Кристиан пытался внести свое оружие, выданное ему как командиру одной из четверок Рудольфа Де Ла Блезе, в собственную комнату.
Не то, чтобы Жан был особенным сторонником порядка в доме, он привередничал из принципа: раз уж взялись жить прилично, так и нечего всякую дрянь туда пихать, где нормальные вампиры живут….
-Да уж, дон Флориндо учудил на старости лет. И что мы будем делать? – поинтересовался Арада, непринужденно развалившийся на кровати Жабы. Надо же, еще и белье помял, как будто так и надо. Ну, Жаба ему устроит, не такой уж он и благодушный тип. Эти двое что, вообще ничего не боятся?...
Чуть не сплюнув, Жан мысленно обозвал себя придурком. Сайлес - ну точно же! Пара обмолвок там, пара – сям, короче, перед ним был сам Главный – тот, кого в Карузель следовало слушаться беспрекословно. Во избежание проблем с вооруженными до зубов ребятками.
Ха, и пусть Жаба подавиться своею кроватью!
-Я над этим думаю, - хладнокровно заметил эльф. – Меня устраивает мир, который хочет Кавазини. Старик миролюбив, не лезет на чужие территории, так что ему можно верить. Это даст нам шанс лучше подготовиться к войне. А война – неизбежна. Рано или поздно этот мясник Ветка сунется к нам. Слыхал, как вампиры разделались с Дюга, когда тот попытался отстоять Ситэ? Кровищи, говорят, на полквартала было.
-У Ветки теперь и Шамбор, и Ситэ, - хмыкнул рабочий по имени Арада. Впрочем, может никакой и не рабочий вовсе. – Это уже становится опасным.
-Вот и я про то же, - Сайлес, машинально погладил гарду двуручки так, как если бы это была его любимая дворняжка. Жан вспомнил о Карадосе – и у него снова защемило сердце. С тех пор, как он благополучно смылся на постоянное место жительства к Крису, собаку явно недокармливали… Впрочем, как и людей, которые здесь жили. Жан прекрасно знал, что такое голод, а теперь – узнал, что такое сытость. Крис никогда не скупился в еде, хотя вампирам это совершенно не обязательно. И положение дел в доме Жабы неофит критически относил к чему-то среднему между голодом и сытостью.
-Мы не готовы к войне, - откровенно выразился Сайлес. – Нам нужно достать нормальное оружие, запасти еду, организовать сборы, обучить людей. Еще - подавить бунты, взять под контроль мелких воришек – снова расплодились, откуда только берутся? Не хватало только, чтобы нам всадили нож в спину в самый ответственный момент только потому, что руки не дошли разобраться заранее…Короче, дел по горло. Не хватало еще сейчас с Веткой связываться. Он мне – очень не нравится.
-Думаешь, только тебе? Кому вообще нравятся вампиры? – подивился Арада. – Говорят, один раз к ним в постель попадешь и все, считай, нет человека. Не съедят – сам от тоски сдохнешь, а пальцем поманят – как милый, прибежишь. А их кровью и вовсе травануться можно или травануть кого – подливаешь понемногу, а потом человек без причины загибается. Нету в них ничего человеческого, это все говорят. Твари они бездушные…
-Идиотские сказки, вампиры – те же люди, - отмахнулся Сайлес, и Жан одобряюще кивнул из-за стенки шкафа, молодец, мол, эльфятина, так держать, будем ваших кусать – тебя, так уж и быть, пропущу… Только напомнить не забудь, а то память чего-то – ни к черту, уж и не помню, где и с кем…
– Ветка – просто человек, только непредсказуемый, - объяснил эльф молчаливо внимающему с хитро блестящими глазами вору. - Никогда не знаешь, что он дальше выкинет. И власть слишком любит. Мне думается, он и в мафию ради власти подался, а то и руки в крови не стал бы марать. Я его запомнил по прошлым «подвигам», сталкивались – чудом выжил. С тех пор – пользуюсь только серебряным оружием, все надеюсь – может, еще раз встретимся…Так вот, Ветка - кровожадная тварь, прирожденный мясник, самоуверенный мерзавец и беспардонный лжец, но – далеко не чокнутый. Он – всегда прекрасно знает, что делает и не станет делать ничего, что выходило бы за его планы.

URL
2008-09-20 в 00:06 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Тогда это – еще гаже, - поморщился Арада. – Власть ради власти. Тупо и без изюминки. Я таких типов с детства не люблю. Может, попробовать его убрать?
- Было бы неплохо, пожалуй, - задумчиво кивнул Сайлес. - Если бы не он, с Кавазини вполне можно ужиться. Коска Тампля не претендует на чужие территории. Но вот, боюсь, насчет мира, предложенного нашим «доном Флориндо»… Чего толку, спрашивается, заключать договор, если точно знаешь, что он будет нарушен? Ветка скорее зальет Карузель кровью, чем даст нам возможность собраться с силами. Говорят, один раз он уже это сделал, помнишь, когда вампиров в Лионе как крыс развелось? Только если Кавазини его уболтает, а старик - может. Но вряд ли это будет надолго – он своих планов даже не скрывает. Ветку красивыми словами не остановишь. Разве что серебряным болтом.
-Подумаешь, - Арада упрямо вздернул подбородок. – Кавазини предлагает встречу на Новом мосту, заметь – ночью. А почему? А потому что очень выгодное место – ничейная территория, по ночам стража перекрывает мост цепями, только дурак рискнет шкурой прямо посреди гвардейского кордона. Особенно не рискнет Ветка – обнаружь стража вампиров – и ребяткам придется ох несладко. Это наш шанс! Суди сам, после вампиров даже трупов не остается. Так – труха какая-то, информация проверенная – сам видел, недавно на Сан-Реми стража вампира прикончила. Представь, мы будем чисты перед нашими славными законами! Никто не придерется. Если расположить арбалетчиков напротив гостиницы, где дон Флориндо назначил стрелку…
-Как они попадут ночью на мост? Спорю на что угодно, днем там все будет осмотрено по приказу Кавазини, муха не пролетит, – саркастически осведомился Сайлес, слушавший, однако, весьма внимательно. Арада одушевленно пожал плечами:
-А домушники на что? Они у нас по верхним этажам – специалисты. Или возьмем универсала, мало их у нас, что ли? Представь, плывет себе под мостом лодка, с нее забрасывается кошка, по веревке забирается человек. Быстро забирается. Даже если из окон уже будут смотреть ребята Кавазини – ну, предоставь это дело мне. Я найду такого домушника, что не побоится руки в крови испачкать.
-Мысль дельная, - Сайлес улыбнулся и в порыве эмоций гулко хлопнул ладонью по столу. Жан отметил, что ногти у эльфа - короткие и чуть ли не обкусанные. Да и вообще – нервный он какой-то. Тяжела, должно быть, жизнь мафиозо…. А впрочем, физиономия у него – очень даже ничего. Холеная, красивая и гордая – как раз под стать брауни.
-Кстати, - Арада невинно посмотрел на главу банды Карузель. - Я все хотел спросить, так что попользуюсь случаем. Скажи, а что делает лесной эльф во главе «отбросов» из рабочих кварталов? А то любопытство разбирает…
«Не тебя одного, приятель», - усмехнулся Жан, быстро оглядывая деревянный пол. Крыски в пределах видимости не наблюдалось – ныкается, должно быть. И, можно поспорить, слушает – весьма внимательно…
-Любопытство, говоришь? – Сайлес бросил на вора очень странный взгляд. На месте последнего Жан не стал бы настаивать на ответе, но, видимо, у кого-то ума было еще меньше, чем у него. Арада во все глаза разглядывал своего предводителя, словно ожидая услышать какую-нибудь красивую историю. И он ее услышал:
- Ты когда-нибудь был на здешней каторге? - эльф дерзко прищурил голубые глаза.
-Нет, не приходилось, Боги миловали, - пожал плечами вор.
-Меня они как-то не сильно миловали. Галеры, - веско сказал Сайлес. – По возвращению из плаванья - деревянные кровати. По трое на каждой, хоть стоя спи. Ядро на ноге, тяжелое, зар-раза И хоть слово против - получаешь по морде от охраны. Бить они умеют – и больно, и ничего не ломают, можно снова на галеры отправлять. Я сам дурак, что вляпался - одному человеку помочь хотел, он когда-то был мне другом.
-Почему был? – непонимающе нахмурился Арада. Усмешка Сайлеса стала еще шире, и Жан почему-то поежился:
-А потому, что помер на той же каторге. У меня на руках. Кровь носом пошла, а здоровье было – человеческое. Жена со мной сразу развелась – по здешним законам так можно. Чистенькой захотела остаться. Ну, я домой потом и свалил. В Миртовый лес. Чтобы расслабиться и про все забыть, начать с чистого листа, умный был, зар-раза...
-Ах, вот оно что, - задумчиво кивнул Арада, а Сайлес снова положил на гарду пальцы, задумчиво побарабанил ими:
–Хожу я посреди всей нашей красоты, вокруг – мои сородичи, все такие благородные, комар носа не подточит. А я, например, точно знаю, что мы тоже не без греха – не все, конечно, но вот этот тип со мной – в соседней камере во время суда сидел. И никого это не волнует. И вообще, пока мы дома – все до одного идеальны. А сами – только глаза хорошо закрывать умеем. Мимо свежачка пройдем, поморщившись: мол, какая гадость, давайте не смотреть туда, а смотреть сюда – тут цветочки. Снаружи – оно как? Оно можно как угодно, хоть раком перед кем-нибудь вставай, к нам – грязь не липнет, мы и себе простим – и себе подобным…
Эльф сжал губы, глядя прямо перед собой начинающими нехорошо полыхать глазами.
- И еще оправдание для себя придумали: мол, надо уважать чужую культуру. Ах, у меня на совести пара убийств и одно ограбление? Да ладно, вернусь – и буду как новенький. И ведь никто ничего не скажет… Вот когда я это понял, тут меня не по-детски тошнить начало. Все, собственно. Уехал я оттуда, чтобы никого особо не травмировать. Пусть думают, что так и надо, а я уж как-нибудь здесь. У вас, по крайней мере, все по-честному, грязь – и есть грязь, и все – такие же подонки, как остальные…
После последних слов Арада прищурился.:
-То бишь, ты – просто мстишь, признайся? За то, что жизнь тебя поимела, а родственнички оказались – порядочным жульем? Хм, брауни тоже разные бывают.
-Именно, - заявил Сайлес, вдруг переставая выражаться, как обычный рабочий. Сразу видно – не одну книгу прочел, и не только сказки…И голос – вдруг стал гораздо холоднее. Жан поежился, а лесной эльф прищурил глаза:
-Кстати, Арада, могу сказать совершенно точно, единственный способ сделать что-нибудь с Карузель – это превратить его в одну большую, хорошо организованную банду. Тогда и дети голодать не будут, и на панель не пойдут, а если и пойдут – то в организованном порядке, а не так, как в этом гадюшнике.
Вор кивнул, словно не замечая изменившегося тона эльфа. Его голос был пронизан ехидцей:
-Чем ты и занимаешься. Ну и умница… Только, знаешь, ежели честно - такие обидки на мир разве что у детей и бывают. Ты же – взрослый умный эльф, Сайлес. На тебя наши чуть не молятся, а ты за химерами гоняешься. Зря – все равно не догонишь! И вот еще что - ты о таких вещах лучше и впрямь помалкивай, наши нытиков не слишком любят.
Внутри Жана почему-то похолодело – интуиция подсказала ему закрыть глаза, и надо признаться, правильно сделала, потому что дальше Сайлес тихо сказал:
– Да, ты прав. Я действительно не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, почему я делаю то, что делаю. Не очень-то полезно для репутации, верно? Так что, если твое любопытство удовлетворено – извини, арбалетчиками на Новом мосту я займусь сам…
Раздался какой-то скользкий свист и короткий всхрип. Охнув, Жан, не удержавшись, приоткрыл один глаз, чтобы рассмотреть бьющееся в агонии тело вора с располовиненной шеей. Мамочки, сколько крови, Крису и в страшных снах не снилось…
Сплюнув, неофит закрыл глаза снова – не хватало еще потом во сне увидеть. Да, Ветка, враги у тебя какие-то нервные, ишь как мечами машут, того и гляди, сами покалечатся. И где этого твоего «сотрудника» носит? Давно уже пора отсюда сваливать.
Вытерев лезвие прямо о простыню на кровати, Сайлес с бешеными голубыми глазами на холеном гордом лице перешагнул через труп, распахнул дверь и громко заорал, подзывая местных. Появился непривычно подобострастный Жаба и двое кряжистых парней лет двадцати. Один из них, то еще стебло с выбитыми передними зубами, в свое время втихую от хозяина трахал на халяву мелкого еще Жана, притиснув его к холодной стенке в темном коридоре – прямо между шмотья на веревках. А второй – наверное, из новеньких. Они ловко утащили тело за ноги и руки, а все остальные – ушли своим ходом. И неофит, наконец, получил долгожданную возможность размять затекшие ступни, злобно фыркая - ну и стоило становиться вампиром, если даже ноги затекают по-прежнему?...

URL
2008-09-20 в 00:07 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И, кстати, кто после всего этого, спрашивается, маньяк? Ветка хоть головы своим подчиненным не отрезает - в профилактических целях! Кстати, насчет вампиров и маньяков – Жан осторожно приоткрыл дверь, высунул наружу звякнувшую золотыми прядями голову и оглядел помещение, где не было драных тюфяков, а стояла вполне приличная кровать с небольшим балдахином и прочая мебель для личного пользования Жабы. И где-то среди этого безобразия раздавалось приглушенный писк с отчаянными интонациями – кажется, этот кретин попал в какую-то ловушку. Что б его… ее? А к черту разница! Оставить здесь, чтобы в следующий раз не был таким лохом! Правда, папочка Стеф за это по голове не погладит…
Он и так-то вряд ли погладит. Несмотря на все заслуги перед родиной. Из Кристиана – и то папочка лучше, несмотря на все его природное раздолбайство. Наверное, только тот, кто рос без отца, может оценить, как это иногда необходимо – чтобы о тебе позаботился кто-то более сильный.
Жан, тяжко вздохнув, вылез из шкафа, огляделся и принялся искать пропажу. Очень скоро неофит определил, что писк доносится из-под кровати. Он мысленно попрощался с обновками, ловко забрался под кровать, чертыхнувшись, перевернул ночной горшок и выпустил узника на свободу.
Крыса с возмущенным писком рванулась куда-то наружу, а вот Жан не успел – на его мигом взмокшую от болезненного пота шею опустилась тяжелая рука.
Несмотря на возраст и вес, Жаба оказался достаточно силен, чтобы выволочь из-под кровати упирающегося по инерции неофита. Скользнув ничего не выражающим взглядом по золотистым волосам (о Боги, только бы не заметил! Только бы не понял!), местный делец подпольного человеческого рынка сосредоточил цепкий взгляд вылупленных, как у земноводного, глаз на переносице своего бывшего работника. У него всегда была такая странная манера – не смотреть на тех, с кем разговаривает, словно общаться с лионскими шлюхами третьего сорта выше его достоинства.
-Ну и за какой надобностью ты туда полез? – ласковым и скрипучим одновременно голосом поинтересовался хозяин спальни. Жан судорожно сглотнул, пытаясь быстро придумать объяснение, но не успел даже сосредоточиться: позади них внезапно раздался оглушающий грохот.
Это Рудольф Де Ла Блезе изо всех сил пнул тумбочку кованым носком сапога для верховой езды. Да, стоит признать – из правой руки Стефана Ветки, главы вампирского Штаба в особняке Шарпантье на улице Гренель выходили исключительно крупные особи звериного рода!
Обернувшись и не выпуская съежившегося неофита из сильных, надушенных чем-то острым рук, Жаба был вынужден поднять глаза, чтобы обозреть двухметровую фигуру вампира. И, судя по изменившемуся виду, вдруг показался самому себе маленьким и невзрачным.
-Здравствуйте, любезный, - решительно сказал вампир, озираясь по сторонам с выражением легкой брезгливости на лице. Он вел себя как истинный аристократ, как будто ненароком вспомнив о благородном происхождении, а прямая, как доска, спина – выдавала потомственного офицера.
– Это у вас можно купить ребенка по сходной цене? Срочно, дело есть, – веско добавил Руди, подняв вверх указательный палец со старинным перстнем.
-Э… - растерянно выговорил Жаба, хлопая выпученными глазами. Вампир понятливо кивнул:
-Я так и думал. Тогда мне такого, знаете, - невысокого, щупленького, желательно с золотистыми кудрями… Этот, думаю, подойдет. Иди сюда, парень.
Фыркнув, Жан ловко вывернулся из внезапно ослабевших пальцев и радостно подскочил к Руди, который тут же сцапал его и прижал к себе. Неофиту захотелось улыбнуться – рядом с правой рукой Стефана Ветки можно было уже ничего не бояться. Он знал это точно. Руди тоже это знал, а вот Жаба, кажется, только начал подозревать.
-Сколько с меня, милейший? – тем временем, уточнил Руди с отчетливыми интонациями существа, привыкшего, что ему подчиняются и даже мысли не допускающего, что может быть наоборот.
-М-м-м, - глубокомысленно протянул хозяин местного борделя, в глазах которого начали отчетливо светиться цифры. Тогда Руди попросту отцепил от пояса кошелек и небрежно кинул его на кровать.
-А… - заикнулся Жаба, чуть не поперхнувшись от собственной жадности. Но орлок тоже оказался не промах, он только покачал головой:
-Нет-нет, любезный, сдачу оставьте себе, - напоследок Руди блеснул белоснежными клыками в сумраке спальни (за окном уже стояла ночь – как и предполагалось, тихая, светлая и призрачно-странная) и оставил хозяина благодарить Богов за чудесное избавление от месье вампира. А Жана пусть забирает, не жалко, таких – полон дом…
Едва они оказались на улице, как Руди от души расхохотался.
-Стоило бы ему, конечно, голову открутить, чтобы свидетелей не оставалось, ну да ладно, я сегодня добрый. Арбалетчики, говорите? – ядовито ухмыльнулся вампир. – Ну что ж, господа. Будут вам арбалетчики. Синие такие и холодные, - он снова издал смешок, а Жан вдруг сообразил:
-Эта… Крис говорил, есть специальные амулеты, чтобы мы в дома не совались. А если они знают, где их купить? И охрана ? Руди, а как ты собираешься…
-Уметь надо, - довольно и совсем не аристократично осклабился Руди, подмигнул смешливым голубым глазом:
– Не думай много – быстро…хм, состаришься. А насчет дела - я душой не кривил. Ты мне действительно нужен. Но это лучше после обсудим, а сейчас – пойдем-ка лучше отпразднуем! Знаю я одно местечко в Марэ, еще во времена Дары там неплохо сидели. И девчонку покрасивее, пожалуй, подцепим - что-то я жутко проголодался, старею, наверное!...



Следуя самым обычным законам логики и исходя из предпосылки, что любовь – все-таки существует, можно предположить также вероятность того, что счастье – тоже есть.
Пусть не здесь, а где-то еще. Хотя, если разобраться, что такое – счастье? Попробуем пофантазировать. Когда просыпаешься с утра после плотного ужина накануне – ты сыт и всем доволен. Но если голодать достаточно долго, а потом вдруг получить огромный аппетитный кусок чего-то ароматно пахнущего и съедобного - на всем свете не будет существа счастливее тебя. Так же дело обстоит и с самим счастьем.
В Виллатерре у Лассэля оставался дядюшка, тоже Хаунга-Минори-Секунда, но из другой ветви. Он был отличным оратором и выбирался на пост трибуна пять сроков подряд, любил красивых женщин и сладких молоденьких рабынь, имел отличную крепкую семью и всегда выглядел счастливым – в отличие от большинства высокомерно задирающих нос сородичей. И вот почему: была у дядюшки Лассэля чудаковатая привычка: раз в год он бросал семью, любовниц, уезжал из города в свой особняк на плантациях и там, переодевшись в лохмотья, выходил на поле вместе с рабами. Около недели он ночевал с ними в бараке, ловил удары хлыстом, жевал безвкусное варево, а затем – возвращался домой, голодный и измотанный – и еще счастливый. Этого запаса счастья ему хватало на год.
В отличие от своих объевшихся роскошью и вседозволенностью сородичей, он знал – что бывает иначе.
Как все это получилось? В тот день Лассэль нанял через агентство двух специальных уборщиц, очень милых в своих розовых коротеньких передничках. Под придирчивым и высокомерным взглядом сида, предпочитавшего не фамильярничать с прислугой, горничные ловко прошлись с влажной уборкой по всем комнатам последнего этажа. В Лионе повсеместно считалось, что чем ниже этаж, тем престижнее и дороже, но эльфу нравилось глядеть на мир чуть свысока. Поэтому после переезда в Лион он снял последний этаж в одном из центральных особняков Шамбора, названном в честь хозяйки Мармонтель, что по сей день располагается рядом с Королевской Площадью и статуей королевы Элоизы.

URL
2008-09-20 в 00:07 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Не успели горничные закончить уборку, как в дверь позвонил портье и сообщил о курьерах из «Мефистофеля», которые привезли самую дорогую, красиво упакованную еду. Винные бары еще не успели опустеть, запас свечей был пополнен накануне. Паркетные полы, серебряные жирандоли, дорогая мебель из палисандра – все просто сияло. Плюшевые кресла манили уютом. Бежевые и нежно-пастельные тона радовали глаз.
А когда сид к вечеру выгнал всех – в чистые, сверкающие апартаменты вползла долгожданная тишина.
Лассэль бродил в одиночестве по огромным пустым комнатам, залитым теплым, мягко-золотистым сиянием магических шаров. В гибких пальцах сид сжимал тонко изогнутую ножку бокала. Потом он все же лег в постель, но долго ворочался среди свежих, надушенных простыней, и, в конце концов, был вынужден встать, закутаться в теплый клетчатый халат с золотым вензелем на груди, привезенный на память из Эйджленда. Остаток вечера эльф провел, сидя на подоконнике, подтянув к себе длинные стройные ноги, положив на колени голову и окутав их россыпью крупных, лоснящихся от постоянного ухода каштановых локонов.
Утром Лассэль поднялся неожиданно рано – как человеческий ребенок вскакивает в зимние праздники, чтобы застать Деда Мороза, кладущего подарки в носки. В голове после ночной выпивки слегка шумело, поэтому Лассэль смешал себе легкий бодрящий коктейль и с бокалом в руках, не одеваясь, прошел в ванную. Сид пил коктейль, кутаясь в пену, смешанную с лепестками роз, которыми потом должно было пахнуть его тело, почитывал лионскую прессу и скептически рассматривал в огромное зеркало на потолке свое красивое, будто сделанное из фарфора, тело. Потом – долго и тщательно подбирал костюм под цвет глаз, лионские кутюрье называли такой – «цвет морской волны», он был довольно моден в этом сезоне. Парикмахер тоже пришел вовремя – он аккуратно удалил концы каштановых кудрей, рассыпал сложный узор комплиментов качеству сидовских волос и исчез со звякающим бархатным мешочком в руках - Лассэль так понял, плату за прогиб. Унося с собой также аромат незнакомых цветочных духов – принюхавшись, сид понял, что он просто обязан на днях заглянуть в парфюмерную лавку и найти такое же сочетание.
Словом, день прошел, как всегда, незаметно. А когда появились долгожданные гости, Лассэль уже сидел на диване, заложив ногу за ногу и для храбрости сжимая в руке бокал с хересом – всего седьмой за сегодняшний день. Глаза эльфа сияли – по ним словно пробегали в режиме прилива-отлива вспененные нервной поволокой морские волны.
-Здравствуй, Тануки, - произнес эльф, стараясь скрыть свое волнение. – Здравствуй, Айн.
-И тебе того же, сид, - демон огляделся демонстративно вызывающим видом. Дурака валял, не иначе. – Недурно у тебя здесь. Впрочем, демонам роскошь вообще ни к чему.
-Так уж и ни к чему? Можно подумать, тебе у Зааля не нравится! – передразнил эльф, избегая смотреть на объект своего обожания. Будто боясь обжечься – иррациональный страх, к которому не было никакого повода – он ведь практически получил то, чего хотел, верно?
Но где-то в глубине души Лассэля сжалась в тугой комок паника – этого не может быть, это невероятно, слишком долго Айн избегал его, что-нибудь – обязательно сорвется…
Что касается самого Айна, то он, одетый непривычно просто, в красные шаровары и серую, до колен, рубаху, перетянутую алым кушаком с бахромой, тем временем опустил на ковер свой дорожный сундук. Кованный железом и инкрустированный бирюзой, довольно небольшой – видимо, у него было не так уж много вещей, которые он хотел бы взять из гарема калифа Зааля.
-Салам, Лассэль, - сказал он привычным ровным тоном и скользнул взглядом по незнакомой обстановке. Удивленно поднял брови. Выбирая место проживания в Лионе, сид непременно хотел, чтобы обстановка соответствовала современным веяниям моды, которая лично ему приходилась вполне по вкусу. Особняк Мармонтель казался идеально подходящим – здесь фигурировали облегченные формы мебели из розового дерева с удивительно плавными линиями, с украшениями в виде цветов и женских гладко причесанных головок, а глубокие кресла-бержеры приводили обожающего комфорт сида в восторг. В целом, комнаты были оформлены в нежно-пастельных тонах, за исключением спальни, которая изобиловала красным и черным.
Айн в своем красочном наряде, словно кричащем о нездешнем происхождении, совершенно не вписывался в декор. Кажется, потомок шейхов и сам сознавал это, и еще - явно не знал, что делать дальше. Должно быть, он привык к своей небольшой, по-восточному обставленной комнате и сейчас ему было не очень-то уютно находиться в другом месте. Лассэль вопросительно посмотрел на Тануки.
-А что я? Я ничего, - демон почесал макушку, встрепав и без того торчащие в разные стороны ярко-рыжие пряди. - Лас, у тебя небось и пожрать есть? Калиф? Он, пожалуй, накормит, потом догонит – и еще раз накормит... Нет уж, сиди, я сам возьму, вы тут пока общайтесь, а то я что, зря сюда мотался?
Лассэль уже не слышал, он отвечал машинально, смотря на Айна с той странной невыразимой смесью тоски и укора, с какой женщины обычно встречают с войны своих мужчин. Безнадежно любя и одновременно припоминая – все одинокие ночи, все невольные слезы, все попытки уйти, забыть, отказаться, убежать… Под этим молчаливым и выразительным взглядом чудесных, как драгоценность, больших глаз, Айн, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, понял, что теряется еще больше. Еле слышно вздохнув, он наклонился, щелкнув тяжелым замком дорожного сундучка, и достал лежащий сверху сверток. Сид, продолжая вальяжно лежать на диване – впрочем, только по привычке, хотя гораздо больше ему хотелось лежать в ногах у этого упрямца из знатного восточного рода, - поставил звякнувший бокал на подлокотник.
-Что это? – спросил он неровным, слегка нервным голосом. Айн сразу же почувствовал исходящий от него незнакомый запах – острый и какой-то сладко-горький, должно быть, оставшийся после стоявшего на подлокотнике напитка. В этот момент потомок шейхов чуть всерьез не пожалел, что покинул гарем - слишком уж незнакомым и чужим казалось это грациозное, существо на диване, рассматривающее его странным укоряющим взглядом.
Чужая комната, чужая страна, чужой мир. Арий понял, что начинает нервничать, и это ему не понравилось:
-Я купил тебе подарок. Попросил Тануки завернуть в лавку. Так было принято в доме моих родителей – тот, кто идет в гости, должен что-нибудь подарить…. Она похожа на тебя.
-Да? – неопределенно осведомился Лассэль, разглядывая статуэтку. Определенно, некоторое сходство имеется, кто-то явно вырезал из слоновьей кости сида, даже ушки не поленился обозначить. Что-то вдруг помешало Лассэлю рассматривать подарок, и прошла еще пара секунд, прежде чем он понял – это навернувшиеся на глаза слезы. Слишком остро, слишком неожиданно - Айн здесь, в его комнате, и ведь это он послал ему письмо, а сам сид уже давно отказался от надежды, с горечью прикидывая, как ему теперь жить дальше и как долго еще страдать от одиночества, никому не признаваясь.
Потому что рассказать об этом – значило окончательно расстаться с и без того оплеванной гордостью. Как и про то, что принесенный Тануки на свадьбу Родриго с Хельгой свиток с тремя летящими по странице иероглифами – равнинный эльф до сих пор держал в секретере и собирался выбрасывать.
Но ведь если есть на свете любовь – то и счастье должно быть тоже? Исходя – из обычной формальной логики…
-Айн… - вырвалось у беспомощно моргающего ресницами сида. Потомок шейхов отвел взгляд и устало опустился на самый краешек кресла напротив - как человек, больше привыкший сидеть по-бхаратски, но не решающийся сделать это здесь, чтобы не нарушить правил игры, принятых в чужом доме. О щепетильности арийских шейхов и их воспитании в Эль-Рийяде ходили целые легенды, однако Лассэль ничегошеньки об этом не знал. Он молча забился в свой угол дивана и, казалось, прилип к плюшевой обивке, кусая тонкие изящные губы.
Оба помолчали, затем потомок шейхов понял, что сид вряд ли начнет разговор первым, и подался вперед, скрестив руки на коленях.

URL
2008-09-20 в 00:08 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты действительно можешь сделать мою жизнь яркой? - подозрительно спокойно осведомился он, и Лассэль понял, что все это время Айн говорил на телугу. – Что я буду должен взамен?
-Займись со мной любовью, - выдохнул Лассэль без малейшего колебания. Он и сам испугался своих слов – черт, это же, в самом-то деле, не сделка! - но было уже поздно.
Безразлично и понимающе хмыкнув, Айн без малейших колебаний встал и быстро стянул с торса рубаху, потянувшись всем сильным, но гибким телом. Красной змеей полыхнул на свете солнца яркий кушак и послушно лег на пол. Звякнули браслеты на руках – это Айн, повернувшись смуглой спиной, неторопливо убирал на бок длинные, ровно постриженные черные пряди.
Далее шейх застыл, словно давая зрителям возможность насладиться зрелищем. Ахнув, Лассэль сжал пальцы на статуэтке так, что костяшки побелели – он вглядывался в развитые мускулы рук, отливающий медью изгиб поясницы, красивые и крепкие бедра, неожиданно небольшие ступни с бледными по сравнению с кожей ногтями, напрягшиеся в ожидании лопатки. Жаль, только рост подкачал – эльф по-прежнему оставался выше на целую голову. Сид пожирал потомка шейхов взглядом, искренне не понимая одного – чего Айн ждет, чего же он, зараза восточная, так медлит…
А когда понял, сиду стало смешно и грустно одновременно – в общем, он и сам не знал, смеяться ему или плакать. Аккуратно спрятав статуэтку между диванных подушек, Лассэль дотянулся до бокала, сделал глоток, обжегший пересохшие губы, поднялся и направился к Айну, на ходу расстегивая рубаху. Он был на голову выше представителя арийской знати, но это не помешало ему, поцеловав раз-другой солоноватые мышцы цвета меди, обвить плечи Айна белоснежными на их фоне руками. Уткнуться лицом в темную, пахнущую восточными ароматами, макушку и оттуда глухо прошептать:
-Возьми меня.
Айн обернулся не сразу, а спустя почти минуту после того, как эльф его отпустил. Влажные глаза горной ламы не изменили бесстрастного выражения, но приподнятые восточные брови говорили о том, что он приятно поражен видом Лассэля: полулежащего прямо на ковре с бесстыдно и широко разведенными в разные стороны длинными ногами. Тонкая батистовая рубаха спускалась с плеч Лассэля, а глаза были совсем синими, когда сид почти умоляющим тоном попросил:
-Пожалуйста. Я и так слишком долго ждал…
У Лассэля было белое-белое тело, похожее на кусок сахара. И гладкая-гладкая кожа, как внутренняя сторона раковины, прошедшей через руки поваров. И страстные-страстные движения, которыми он поглаживал свою бунтующую против правил плоть.
И еще - томные-томные глаза, которые своим выражением почти убедили Айна в том, что он ошибся.
Всем известно, что сиды – как маленькие дети, пока не получат то, чего хотят – не успокоятся. Но в глазах Лассэля было столько горечи, что потомок шейхов внезапно засомневался. Возможно, не все сиды относятся к другим существам, как к приготовленным для них игрушкам? Лассэль вполне мог бы попытаться воспользоваться ситуацией, выиграть побольше, отдавая взамен меньше – любой сид поступил бы на его месте так же. Айн медленно усмехнулся. Кажется, пытаясь заключить довольно простую, особенно после долгих лет в гареме, сделку, он неожиданно получил весьма выгодное предложение.
И недолго колебался, чтобы его принять, - мало еще когда увидишь надменного сида, истинного сына Вечно Юной Земли Тирнанн-Огг, раскинувшимся на ковре и так жалобно умоляющим о частичке любви и тепла.
-Я тебя люблю, - заявил Лассэль срывающимся от страсти голосом, когда Айн неторопливо раздвинул белые мягкие ягодицы и осторожно, еще неуверенно прикоснулся к трепещущей коже. Потомок шейхов не стал долго думать и здесь – гордое, не сломленное, в отличие от духа, тело среагировало на демонстративную податливость сида вполне логичным образом. Когда Лассэль вытянулся в напряженную струну и издал глухой протяжный стон, прервавшийся всхлипом, потомок шейхов был вынужден признать, что начал несколько грубо. Он изучающе посмотрел на лицо Лассэля, и на какую-то секунду во взгляде Айна промелькнуло что-то очень теплое: «Потерпи, - будто говорил этот взгляд. – Я же должен проверить. Я должен убедиться, верно?». Послушно моргнув потемневшими от страсти и боли глазами, Лассэль судорожно сжал тонкие изящные губы и принялся ожесточенно двигать бедрами в такт резким, чувствительным движениям внутри себя Айна.
И вскоре почувствовал, как жесткий напор сменяется непередаваемо нежной силой – от этого неожиданного перехода захотелось кричать, но кричать было некогда – перемежая толчки поцелуями, Айн медленно и умело вел партнера к оргазму, используя все возможные средства. Что касается Лассэля, то он и сам бы не сумел лучше дойти до вершины извращенности, не делая при этом ничего особенного, и это просто сводило его с ума. Буквально на секунду придя в сознание, сид мысленно поблагодарил Зааля. Тот действительно знал свое дело и щедро делился этими знаниями со своими наложниками - в добровольно-принудительном порядке.
А если учесть, что когда-то еще совсем юный, жадный до экспериментов Зааль проходил практику у того же Лассэля, то – в общем-то, неудивительно. Еще тогда молодой калиф был весьма хорош в постели и подавал большие надежды, Лассэля даже развлекало делать из крепкого упрямого мальчика – настоящего аса по части любовных игр. Сид с неохотой признавал, что впоследствии Зааль перещеголял даже его в любви к изысканному, приправленному доброй порцией извращенности, сексу. И, честно говоря, ему сей факт был очень досаден, как и то, что он не может выйти за пределы Спален благодаря все тому же Заалю.
Но вот за Айна – эльф был ему искренне благодарен.
-Блин, я с вас фигею, ребята! - заявил Тануки, появляясь на пороге комнаты с куском свиной колбасы в одной руке и свежей ароматной лепешкой - в другой. Вид у него был такой, будто он сейчас заплачет от умиления.
-Заткнись и выметайся! - выдохнул Лассэль, будучи уже почти на грани.
-Спасибо за помощь, но сейчас уходи, - спокойно сказал Айн, делая вглубь еще один долгий толчок. Тело эльфа трепетало от напряжения, но гладкие, без единого волоска, светлокожие ноги на смуглых плечах оставались расслабленно-покорными, и это было, как минимум, приятно.
- Вот и думай после этого о других! – посетовал Тануки и исчез прямо в позе «демон, пожирающий колбасу».
Да, пожалуй, так оно все и началось.
Как это было? Первые дни Айн не покидал комнат на верхнем этаже особняка Мармонтель. Потомок шейхов часто подходил к окну, смотрел на веселые разноцветные коляски и высокие, облетающие пухом тополя, разделяющие на две части проезжую мостовую, вымощенную крупными булыжниками, на нарядные соседские особняки в окружении пышной листвы и важно расхаживающих между ними румяных цветочниц. Ходил по дому с непонятным видом, порой застывая возле какого-нибудь предмета, не виданного на Востоке, но ничего не спрашивая. Или уходил по утрам с саблей в залу для фехтования и проводил там время до полудня, надежно заперев дверь. Наверное, ему хотелось остаться одному, он слишком часто предпочитал находиться в одиночестве раньше. В любом случае, Лассэлю было не привыкать ждать, он научился этому еще в гареме, поэтому сид просто садился в кресло с бокалом в руке. А когда из коридора появлялся вспотевший Айн с перевязанными в высокий хвост волосами - ему навстречу уже поднимался совершенно счастливый эльф. Бывало, они заканчивали полдень прямо на ковре, с использованием любых подручных средств – Лассэль был сверхопытен, ненасытен и не ведал стыда, как жутко избалованный ребенок. В этот период времени любимым словом эльфа стало: «Еще!», словно Айн представлял собой изысканную восточную сладость, вроде пахлавы, которой невозможно насытиться. За исключением фехтовальной залы, беспокоившийся эльф не оставлял Айна ни на секунду одного - ходил за ним по пятам из комнаты в комнату и справедливо опасался того загадочного выражения лица, которое нельзя было списать на таинственный менталитет обитателей Мира-За-Пустыней. Он не понимал, что Айн – просто обживается в новом месте, как это обычно делает кошка.
И в конце концов, шейх решил, что в этом доме ему - скорее нравится, чем нет.
Нравится, как шуршит под босыми ступнями теплый, незнакомый ворс узорчатого ковра из страны со странным названием Баския. Нравится, когда приходившие по утрам прибираться горничные мило улыбаются, порхают по всему дому с маленькими метелками в руках, выметая пыль с мраморных каминных полок, часов, канделябров, настенных барельефов, и пытаются поговорить с ним, называя «месье». Нравится, что каждое утро цветочницы по специальному заказу наполняют их комнаты пионами и хризантемами, и как вечером те же комнаты, оформленные в пастельных тонах, заливает отражающийся в больших зеркалах, оправленных в роскошные рамы, мягкий и золотистый свет магических шаров, делая их почти праздничными и загадочно-романтичными.

URL
2008-09-20 в 00:08 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ему нравилось валяться в постели с разморенным, утомленным, но – с неутолимой жаждой в зрачках Лассэлем, пить кофе из крошечных фарфоровых чашечек с установленного на кровать изящного серебряного подноса, украшенного чернью, жевать вишни с фаянсовой, расписанной узорами тарелки и капать соком на огромную кровать, а потом целовать вымазанные вишневым соком губы лежащего рядом эльфа. Ему нравилось, когда Лассэль, задыхающийся от стонов и запутавшийся в ворохе смятого черного атласного белья, вытягивался в напряженную струну от его сильных ласк. Нравилось, что Лассэль беспокоится за него и старается не оставлять одного. Нравилось даже, когда невыносимый в своей самоуверенности сид, пользуясь своим почти двухметровым ростом, выключал над ним душ – странную, уходящую в потолок, но весьма полезную конструкцию – и не включал до тех пор, пока не получал ощутимый удар под ребра.
С тех пор, как Айн решил, что ему здесь нравится, все стало куда проще. Сперва он попросил у сида купить ему одежду европейского типа и заявил, что готов выйти из особняка.
-Хочу осмотреть город, - объяснил он все еще на телугу, хотя порой в его речи проскальзывали и лионские слова, Айн считал своим долгом привыкнуть к этому языку как можно быстрее, раз уж он собирается здесь жить. – И не хочу, чтобы на меня все глазели.
Лассэль пришел в восторг от этой мысли и подробно осветил Айну выбор на местном рынке модных во всем мире лионских кутюрье: элитный Дом Рошфор - это было шикарно и дорого, там заказывали одежду придворные круги. Дом Сен-Брийе представлял одежду для деловых людей, Дом Санси хвастался особыми моделями для богемных кругов, там же одевались знаменитые на весь Лион куртизанки. Одежду для молодежи представлял Дом Хельсинг, а Дом Воланж объявил своим лозунгом «моду как искусство».
-Тебе, наверное, больше подойдет Дом Воланж, там подберут все, что угодно, - подумав, добавил эльф, благо в этом вопросе считал себя знатоком.
-Я все равно мало что понял, - кивнул потомок шейхов. – Но я тебе доверяю.
Лассэль широко улыбнулся. Все последние дни глаза у него были - светлые, чистые, зеленые и счастливые.
-Ничего, привыкнешь, - заявил он и потащил Айна на улицу.
Если потомок шейхов и подумал что-нибудь, разглядывая Лион снаружи, то ничем своих эмоций не выдал. Он просто внимательно рассматривал своими спокойными, раскосыми и темными глазами суету и радостную возбужденность обычных лионских будней, навеянную теплыми сентябрьскими деньками, и при этом - даже не улыбался. Сид смутно заподозрил, что Айну понравилась Луара с высокими набережными и рассекающими залитую солнечными бликами воду красавицами-яхтами. Потомок шейхов долго рассматривал все это великолепие с широкого пространства каменного Мельничного Моста, а потом кивнул непонятно чему и отправился дальше – так же неспешно, как делал все на свете. Еще Лассэль отметил, как Айн брезгливо поморщился, когда рассматривал свои шаровары после того, как они сократили дорогу, пройдясь по дощатым мосткам закоулка. Эльф только махнул рукой – узконосые, расшитые бисером восточные туфли на невысоких деревянных каблуках любую ступню делали желанным объектом для поцелуев. Но в условиях привычной грязи лионских мостовых, которую ежедневно месили сотни чьих-то ног, горожане предпочитали крепкую кожаную обувь – например, ездовые сапоги. За исключением аристократов, ездивших в каретах и посему выбиравших модные туфли с золотыми пряжками. Честно говоря, Лассэль, весьма трепетно относившийся к обуви и уже изрядно опустошивший обувные лавки Лиона, тоже предпочел бы проехаться в двуколке, но Айн почему-то непременно захотел пройтись пешком.
В лавке Лассэль отвлекся на разговор с симпатичной кокетливой модисткой о новых веяниях – в город, вместе с первыми караванами, медленно проникал Восток. Казалось, любознательный, как сами черти, Запад постепенно заражался новой эпидемией - смелые образы и непривычные, яркие краски, широкие штаны и затейливые орнаменты быстро завоевывали заказчиков Домов Моды. Пока что восточной одеждой занимался только смелый в решениях Дом Санси, и ее носила исключительно бесшабашная богема, но, как утверждала модистка, совершенно покоренная нездешним видом Айна, недалек тот день, когда весь Лион, а за ним – и остальной мир, начнут носить нечто похожее.
Лассэль только фыркнул, вспомнив, как придирчиво в свое время Зааль расспрашивал его о западной моде и прикидывал, какие элементы можно взять для своих нарядов. Запад и Восток в этом отношении напоминали двух незнакомых детей, с любопытством разглядывающих друг друга каждый со своей стороны улицы, но не решающихся подойти и познакомиться поближе. Что ж, философски решил эльф, возможно, придет время, когда от разницы Востока и Запада – останется только воспоминание…
Хотя нет, пожалуй, это он зря. Зааля или Айна вполне можно переодеть в западную одежду, но от этого они не перестанут быть бхаратцами – вызывающе-горячими, утонченно-нежными и абсолютно непредсказуемыми. Лассэль с ласковой хитрецой посмотрел на потомка шейхов - и ему немедленно захотелось хряпнуть чего-нибудь покрепче виноградного сока.
-М-м-м, Айн? – в голове вертелась куча ласковых эпитетов, но если бы Лассэль хоть раз попробовал назвать шейха чем-нибудь вроде «солнышко», скорее всего, арий только молча испепелил бы его взглядом. Как оказалось, он неплохо умел это делать, и иногда Лассэль специально злил ария (как, например, в случае с душем), чтобы увидеть это не вписывающееся в прежний образ Айна выражение глаз.
-Тебе не кажется, что красное с зеленым – не слишком удачное сочетание? – осторожно намекнул эльф.
-Почему? – искренне удивился Айн, оборачиваясь.
-А желтый шарф – дурной тон, - безнадежно махнул рукой Лассэль. И почему это на Востоке все любят одеваться так, что становятся похожими на попугаев? От нарядов хозяина Спален Лассэля иногда просто выворачивало, и чтобы сохранить душевное спокойствие, сид предпочитал поскорее снять все эти безвкусные тряпки – в обнаженном виде подтянутый, широкоплечий и мускулистый Зааль мог бы удовлетворить притязания самого тонкого вкуса.
Пока не открывал рот, конечно.
-Выбирай сам, - не стал спорить Айн и отошел к окну, заложив руки за спину. Эльф быстро завершил с осмотром тканей, подобрав очень подходящую к смуглой коже и темным волосам светло-синюю гамму, договорился с модисткой о снятии мерок. А затем с видом заговорщика подкрался к напряженной спине Айна, который безразлично вглядывался в широкое, на всю стену окно, выходящее на людную, суетливую улицу, и обнял его, по обыкновению прижавшись сзади и уткнувшись носом в пахнущие чем-то очень вкусным волосы.
-Что-то не так? – тревожно спросил эльф. – Я тебя обидел? Если хочешь, можешь выбрать и красное.
-Нет, мне все равно, - Айн сделал движение головой, и Лассэль почувствовал, как затылок шейха прижался к его плечу. Сид замер, будучи не в силах вдохнуть от острого приступа блаженства. Внизу живота начинало разгораться знакомое приятное пламя. Эльф чуть не застонал – опять? И что, он готов заняться этим с Айном прямо здесь, в ближайшей примерочной кабинке? Это переставало казаться нормальным, но того стоило – в конце концов, Фариз-аль-Фейсал уже много лет лежит пеплом на дне Ганга, а значит, у потомка шейхов просто нет конкурентов на право обладания его, Лассэля, любовью.
Губы Айна шевельнулись, и сид оторвался от своих захватывающих мыслей, чтобы наклонить голову:
-Ты что-то хотел, солнце? – вырвалось у него. При последнем слове Айн, изогнув брови, посмотрел на него, как на идиота, а потом осторожно проговорил:
-Я бы хотел где-нибудь работать. Не будешь против?
-О Боги, нет, конечно. А оно тебе зачем? – сид недоуменно взмахнул длинными томными ресницами. – У меня хватит денег на достойную жизнь для нас обоих. Закончатся – еще у матери попрошу. Так что не вижу смысла. Или… или тебе со мной скучно? - в груди сида резко похолодело. Он тревожно глянул вниз. В который раз восхитившись – такое прекрасное, узкоглазое и решительное лицо, оно не потеряло своей мужественности даже в гареме. Далеко не у каждого это получалось.
Сейчас, вот прямо сейчас, через секунду этот гордый и жаркий в постели мужчина скажет «да» своим спокойным ровным голосом, все встанет на свои места и всему найдется разумное объяснение, непохожее на этот сентиментальный бред в розовых тонах…
-С тобою не соскучишься, - заметил Айн, глядя на перепугано молчавшего сида снизу вверх и неожиданно улыбаясь. – Таскаешься за мною, как слоненок за мамочкой. Ничего, я привык, ты и в Спальнях так делал. Я давно не жил, как все люди. Надо бы попробовать, да и висеть у тебя на шее не хочется, у нас так не принято. Ты поможешь? Я здесь даже одежду сам не могу подобрать, боюсь, и с этим в одиночку не справлюсь. Не знаю, для чего я могу пригодиться…
-

URL
2008-09-20 в 00:09 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Для борделя - шучу, конечно! Попробую поговорить с охранными агентствами, - вовремя сообразил Лассэль, съязвивший исключительно от облегчения и рискующий быть испепеленным взглядом. – Им всегда нужны люди, хорошо владеющие оружием. А ты к тому же экзотично выглядишь.
«А что, каков антураж! К примеру, на приемах сопровождать, и главное – никакой опасности. Я бы такого нанял», - про себя усмехнулся сид. Уж он-то позаботиться, чтобы так и случилось. В прежние годы Лассэль не раз бывал в Лионе, и у него сохранились некоторые связи. Большинство его знакомых с тех пор, конечно, умерло, люди – такой недолговечный и скоропортящийся продукт эволюции природы!... Но ведь оставались и те, кому хватало денег для покупки Вина Молодости или чего-нибудь еще более дорогого из ассортимента зурбаганских магов. Пожав плечами, Лассэль удовлетворенно улыбнулся – что и говорить, с деньгами – все возможно.
Сид чуть не засмеялся от радости, когда ощутил, как расслабляется тесно прижатый к нему потомок восточных шейхов. Как будто до этого Айн был очень напряжен и не знал, как Лассэль отнесется к его просьбе. А это могло значить только одно – он, в свою очередь, тоже боялся: сделать что-то не так.
А если еще конкретнее, это значило, что мнение эльфа вместе с самим эльфом ему – не безразличны…
Так и повелось: Лассэль просыпался ближе к полудню среди измятого, пахнущего их страстью черного и красного атласа, счастливый и порядком измотанный после той бурной страсти, которой неизменно заканчивалось их: «Спокойной ночи, Айн» и «Хороших сновидений, Лассэль». Потомка шейхов рядом уже не было – Айн уходил на работу рано и никогда не будил эльфа, предпочитая делать это незаметно. До вечера сид наслаждался бездельем, валяясь в постели, принимая ароматные ванные, читая прессу и пролистывая модные в столице авантюрные любовные романы – словом, вел обычную жизнь среднестатистического сида, привыкшего жаловаться на легкую скуку, но и пальцем не шевелящего, чтобы что-нибудь изменить.
А к вечеру, каждый раз – в новом камзоле, Лассэль брал открытую двуколку и отправлялся к одному из богатых особняков Шамбора, хозяин которого еще помнил веселые деньки и как славно они гуляли по лионским кабакам с одним весьма развратным сидом. Теперь там жил – Почетный гражданин Лиона и порядочный семьянин. Просто удивительно, насколько быстрые эти люди – жители Тирнанн-Огг вряд ли способны так радикально поменять жизненные установки за какие-то несколько лет!
Хотя, если вспомнить, как быстро Лассэль в свое время покинул Тирнанн-Огг - сорвался с места буквально за одну ночь. И хорошо еще, Айн не подозревает, почему его работодатель и его любовник так странно обмениваются взглядами, хотя всего лишь пожимают друг другу руки. Это если они встречались, но чаще - Лассэль останавливал двуколку у чугунной, обильно украшенной завитками решетки здания напротив. Там он курил одну за одной тонкие дорогие сигары, вальяжно развалившись на сиденье и дожидаясь, пока из ворот не покажется Айн с саблей в искусно украшенных бирюзой восточных ножнах за поясом.
И подходя ближе, Айн первым делом награждал Лассэля за ожидание – крепким, сочным поцелуем, пахнущим счастьем.
Они летели домой на двуколке во весь опор, улыбаясь и переглядываясь. В особняке Мармонтель Айн переодевался в свежую одежду и принимал теплый душ, зачастую – на пару с соскучившимся, не в меру страстным эльфом. А потом они снова куда-нибудь ехали.
Иногда это были местные маленькие и уютные ресторанчики, которыми Лион славится по всему миру. Эльф заказывал шикарный ужин на двоих из трех-пяти блюд, с анжуйским, ликером и свечами, и весь вечер водил под столом кончиком ступни, обтянутой шелком и вынутой из туфель на модном каблуке, по сапогам и бедрам Айна. А потомок шейхов только загадочно улыбался в ответ, обещая этой улыбкой всевозможную месть, но только – дома, в постели, на черном атласе...
Иногда они посещали оформленную в пурпурных тонах ложу для специальных клиентов в Опере, где сид на втором акте принимался тихо хлюпать носом, а потом до конца пьесы промакивал выступившие на глазах слезы батистовой тканью под пристальным взглядом странно молчащего Айна. Словив катарсис, Лассэль, как и все его сородичи – большой любитель зрелищ, сдавленным голосом кричал актерам: «Бис!», а потом непристойно отдавался потомку шейхов в ближайшем безлюдном переулке, упираясь холеными ладонями прямо в грязную каменную кладку стены, - потому, что «ему было совершенно необходимо куда-то деть эмоции».
Или они могли поехать на ипподром, где разгорались уже глаза Айна, а его чуткие ноздри начинали раздуваться, словно чувствуя будоражащие запахи лошадей и азарт предстоящей скачки. Он никогда не брал у Лассэля денег на ставку, как бы эльфу не хотелось доставить удовольствие любовнику. Потомок шейхов отдавал букмекеру бережно отсчитанную часть своей зарплаты и прочно приклеивался к месту в их отдельной ложе. Казалось, ничто не могло побеспокоить ария, пока он сидел там, с гордой прямой спиной, как изваяние в Долине Мертвых Царей, с небольшой, украшенной перламутром подзорной трубой в руках.
Тем временем Лассэль спускался в открытое кафе и непринужденно восседал там с фужером бургундского вина в руке и такими же беззаботными прожигателями жизни, как он сам. Циничный, если дело не касалось Айна, сид прекрасно знал, как завевать доверие последних: щедро поставляя халявную выпивку, он узнавал самые невероятные подробности - о конюхах, которые за определенную плату вполне могут подсыпать наркотик в воду для питомцев, о плохо подкованных задних ногах, о жокеях, отлично разбирающихся в характере своих лошадей и знающих, как сделать так, чтобы они – ни в коем случае не пришли первыми…Возвращаясь, Лассэль сладким хмельным голосом просил Айна сходить к букмекеру и поставить за него деньги на какую-нибудь ничем не примечательную Звездочку, немало удивляя потомка шейхов тем, что ни разу не ошибся. Вдвоем они порой выигрывали за вечер небольшое состояние – арий отлично разбирался в лошадях, а Лассэль – в закулисной ипподромной жизни.
Домой они, беззаботные и ленивые, как кошки, возвращались уже под утро, начиная игриво обжиматься прямо в двуколке на глазах бесстрастного кучера. Воздух вокруг становился темно-синим и загадочным, от Лассэля терпко пахло хорошим вином и парфюмом, а сам он выглядел таким довольным и сонным, что Айна хватало только до момента, когда за ними закрывалась дверь на верхний этаж. Длинное, умевшее так замечательно трепетать от напряжения, со всех сторон – прекрасное тело сида, разложенное на ковре и укутанное в крупные каштановые локоны, его бесстыдные, просящие глаза, бархатные вкрадчивые интонации, отточенная годами практики вальяжность и в один миг сменяющая ее искренняя порывистость, - все это вкупе доводило Айна порой до настоящего исступления. С каждым разом заниматься с Лассэелем любовью нравилось ему все больше – правы были родители, утверждавшие, что к плохому – привыкать легче и быстрее. Он и сам не подозревал, что может быть с партнером почти грубым, например, ему нравилось стискивать пальцами мягкие и щекочущие, как шкура маленького жеребенка, пряди волос эльфа, прижимая того к полу и не давая двинуться с места. Их горячий клубок страсти на ковре освещала еще не успевшая скрыться бледная и таинственная Луна, мерцающая из-за окна. Только она видела, как кривятся от мучительного удовольствия чуткие изящные губы эльфа, только ей был доступен вид играющих на темной, мускулистой спине Айна напряженных мышц.
Зато звуки – о, звуки их страсти слышал весь дом, не исключая ночевавшей в мансарде хозяйки, вдовой мадам Мармонтель – весьма романтичной особы, страдающей днем приступами желчи, по ночам - по ночам бессонницей, и частенько почитывающей от скуки столичные авантюрные бульварные романы. Наверное, поэтому, когда она встречала Айна и Лассэля, поднимавшихся в обнимку на свой этаж – то делала глаза, достойные девы-мечтательницы с картин прозвучавшего в том сезоне Эжена Делакруа.

URL
2008-09-20 в 00:09 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
При всем при том Айн всегда был очень осторожен, он берег идеально сложенное, сухощавое, тонкокостное и умопомрачительно красивое тело Лассэля - как какую-нибудь дорогую и красивую вещь из фарфора, которую было бы обидно и жалко разбить. В тот момент, когда Лассэль с глазами, словно выкрашенными синькой, начинал судорожно извиваться под ним, пытаясь не то отстраниться, не то, наоборот, - податься как можно ближе, принять как можно глубже, застонать как можно громче, Айн начинал понимать калифа Зааля-аль-Фейсала, который когда-то не отпустил сида на свободу из своих Спален. Потомку восточных шейхов совершенно не хотелось причинять боль – для него было достаточно открытой демонстрации силы. Только один раз он нарушил свое собственное правило, серьезно задумавшись о чем-то после возвращения из элитного ресторана «Мефистофель», хозяином которого был баск - любимчик ветреной стервы Фортуны. Потомок шейхов просто не заметил, как слишком сильно прижал эльфа к краю постели и слишком быстро завершил их совместный танец страсти с необычайно яростным напором. И очнулся только когда услышал глухой вскрик уткнувшегося лицом в подушку эльфа, увидел крепко стиснутые в кулаки тонкие музыкальные пальцы и обнаружил капли яркой на бледной коже крови.
Сердце потомка народа Древних Царей вдруг дрогнуло. Он и сам удивился - шайтан, и когда уже успел так сильно привязаться к этому сладкому, как пирог с вишней из ближайшей лавки, красавчику с неверными, меняющими цвет глазами?...
Ответ пришел неожиданным озарением. Словно вынырнул из глубин души, из той части, которую потомок шейхов прятал даже от себя.
Все еще прижимающий к себе чужое, разгоряченное сексом тело, Айн передернул плечами: признавать очевидное оказалось - довольно мучительным и сложным процессом. Этому сопротивлялось все: и гордость, и самоуважение, и совесть, утверждавшая, что такого просто не может быть – не с ним, с воспитанником древнего рода. Однако, мрачно рассматривая гибкую, мраморно белую спину и кокетливо выступающую по ней цепочку позвонков, Айн только вздохнул – в конце концов, его с детства учили: если ты совершил ошибку, сам же должен ее исправить. Он оперся на локоть, перегнулся через пытающегося отдышаться эльфа и осторожно приподнял за подбородок ставшее привычным лицо с правильными точеными чертами и слишком острыми для человека ушами.
В глазах Лассэля обнаружились выступившие слезы, в них все еще плескалась темно-синяя, как море в шторм, боль. Но губы эльфа – уже улыбались в блаженном изнеможении и тянулись за десертным поцелуем.
-Извини, я вел себя как последняя тварь, недостойная милости Эля, - тихо признался Айн, сам не зная, о чем он в данный момент говорит, а Лассэль искренне удивился:
- С какой радости? Мне совершенно не за что тебя прощать. Хотя, если ты хочешь, я это сделаю. Я вообще сделаю все, что ты захочешь. Так что случилось?
-Разве тебе не было больно? – ответил вопросом ошарашенный шейх, словно заново рассматривая красивое, жаль, чересчур высокомерное лицо сида. Лассэль только хитро усмехнулся, заправляя за уши вьющиеся, мокрые от пота локоны.
-Не так больно, как когда я жил без тебя, - издал смешок он, осторожно устраивая голову на подушке и закрывая глаза. Айн задумчиво провел пальцем по позвонкам устало ссутуленной спины, по грациозной пояснице, мягким и податливым ягодицам. Когда палец добрался до раскрытой, все еще влажной дырочки, дремлющий Лассэль болезненно скривил губы, не открывая глаз, и сделал инстинктивную попытку отстраниться. Айн понял, что на сей раз – он действительно перестарался. Снова сведя брови к переносице, он положил голову виском на уже не такую горячую, но все еще влажную и расслабленную спину сида. Всерьез задумался.
Лассэль.
Красивый, как калифский демон, холеный не хуже самого калифа, высокомерный с окружающими его людьми, как какой-нибудь высший чиновник Синего дворца.
И - теплый, как молочная лепешка, только что вытащенная из очага в родительском доме, ласковый, как мать, укутывавшая маленького ария в верблюжье одеяло перед сном, добрый, внимательный и заботливый, как любимый пес, - когда дело касается Айна.
Потомок шейхов мысленно признал себя не только последней тварью, но и – законченным идиотом. Надо было сообразить еще в Спальнях – но кто же знал, что все обернется именно так? Он последовал примеру сида – закрыл глаза и, сделав паузу, честно признался:
-Мне сегодня показалось, я видел Повелителя. Наверное, я ошибся, потому что этого не может быть, к тому же мужчина был одет как европеец. Но мне вдруг… мне стало страшно. А если я сошел с ума и на самом деле все еще сижу в своей комнате в Спальнях? Я вполне мог бы сойти с ума там. Знаешь, мне нравилось только – смотреть в небо, больше меня ничего не интересовало, сам не понимаю, как я жил…знать, что в любой момент в комнату могут войти и сделать со мной все, что угодно… что ты – никто, и интересуются даже не тобой, твоим телом… я его просто ненавидел, это тело, поэтому так истязал на тренировках, мне хотелось, чтобы ему было больно… но больно было – только мне…
Щеку вдруг обожгло неяркой болью. Пощечина была не болезненной, но – очень обидной, беспричинным насилием живо вновь напомнившей о Спальнях, поэтому Айн изумленно встрепенулся и широко, как мог, распахнул раскосые глаза.
И тут же – его раскрывшиеся в возгласе возмущения губы накрыло волной сногсшибательной нежности.
-Ну и что с того, если ты даже его действительно видел? - резко спросил Лассэль, выдохнув после поцелуя и не поднимая глаз от подушки. – Калифы иногда покидают Бхарат, они ничем не отличаются от остальных, что бы там не говорили. Я встретил отца Зааля в одном из грязных портов в лионских колониях, мы оба были пьяны, он – чуть меньше, и всю ночь играли в карты. Тогда-то он и увез меня с собой…Ты свободен. И что, теперь всю жизнь будешь вести себя как ребенок, которого один раз выпороли, и он не может об этом забыть?
С минуту потомок шейхов разглядывал его странным взглядом и молчал, и сид уже успел всерьез испугаться, как вдруг Айн прижался к нему всем телом, крепко обхватив руками и почти болезненно прижав к кровати. Лицо арий спрятал где-то между его лопаток, и, несмотря на силу объятий, в этот момент показался сиду - абсолютно беззащитным.
А еще – впервые открывшимся и доверившимся ему, тому самому эльфу, которого успешно избегал в гареме в течение нескольких лет. Лассэль перевозбуждено вздохнул. И они еще долго лежали так, в обнимку, Лассэль глухо шептал какие-то убаюкивающие слова о своей любви, а Айн молчал, все сильнее, до хруста в нежных сидовских ребрах, сжимая объятия. Так, словно боялся отпустить и потерять то, что у него вдруг появилось – их счастье, только для двоих, только в Лионе, только этой осенью...

URL
2008-09-20 в 00:10 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
То самое, настоящее счастье, эксклюзивное – как горсть редкого здесь зимой снега или как одежда от Дома Рошфор. Они были вполне щедры друг с другом в ту странную, мерцающую сентябрьскую ночь и наслаждались своей неожиданной близостью – не слиянием тел, а временным слиянием душ - под тихое шуршание занавесок и заунывное мяуканье с крыши бродячих котов, с которыми ничего не могли поделать городские власти. Красивая и нелепая сказка о двух существах, заключенных магом в игрушечный хрустальный шар, который как ни переворачивай – они все равно останутся нежиться в объятиях друг друга, осыпаемые крошкой из мелко нарезанной, изображающей звездопад серебристой бумаги. И так будет продолжаться бесконечно…
Пока не придет злой владелец игрушки – маленький ребенок с сухими глазами - и не разобьет ее маленьким, игрушечным молотком.




Остаток дня я непринужденно валялся на мягких лионских перинах, грыз круглые, фруктовые, обильно засахаренные леденцы «бон-бон» из бархатной коробочки на подносе – и взахлеб зачитывался тонкостями западного этикета.
Оказывается, я был еще более-менее свободен в Запретном Дворце – как и все остальное, свобода оказалась весьма относительной величиной. Главное, было бы с чем сравнивать - предыдущий король Лиона сделал все, чтобы испортить жизнь своим подданным. Жизнь в Блуа была подчинена строгому этикету – только для того, чтобы подать королю бокал анжуйского, требовались пять человек и четыре поклона. И это в то время, как у нас хватало всего лишь одного раба и падения ниц!
Даже удивительно, что Филипп встретил меня всего лишь с охраной и месье Севинье, должно быть, он тоже делал это неофициально. Просыпаясь, наш циничный малыш, вероятно, обнаруживал себя в окружении толпы придворных, из которых половина была – послами иностранных государств. Все они должны были стоя присутствовать при королевском завтраке, ближайший родственник короля – я так понял, при нынешнем положении дел это был молодой варвар с диким глазами Шарль, - обязывался подавать ему воду для умывания. И даже принцу крови не разрешалось сесть в присутствии короля. Строгое расписание, которому следовал Филипп, поразило меня до глубины души – здесь было расписано все: от часов, в которые подавался обед и количества разных блюд на каждую неделю, до полагающихся увеселений и собственноручной кормежки охотничьих собак.
Удивительно, как они не расписали часы посещения королевского будуара для жен, бывших жен, будущих жен и – просто так себе любовниц? Или расписали, просто я еще не дочитал? И после этого они смеют говорить о том, что короли их тиранят? Ну знаете, наши традиции порой тоже предусматривают потерю множества времени на абсолютно нелепые вещи, вроде Дивана и парадных выездов, и даже на Черном Столбе Пророка порой встречаются весьма странные вещи (ну что, что, спрашивается, моему великому предку сделали несчастные коровы?)…
Но в такой удушающей обстановке – я бы просто не выжил. Да и к чему такой геморрой в юные-то годы? Это – вдобавок ко всему прочему? Нет уж, увольте.
Что касается придворных, то у них тоже было полно дел при дворе: изо всех сил сохранять пышность одежды, огромный штат слуг, в поте лица заниматься веселой праздностью и на свой страх и риск предпринимать карточные партии с огромными ставками, которые, как оказалось, были здесь настоящей страстью. На зеленом столе рассыпались тысячи новеньких, только что с королевского печатного двора, золотых франков, и было бы настоящим позором не поставить больше, чем это сделал партнер. Нет, конечно, большинство местных дворян доблестно числились в гвардии и были обязаны носить оружие - в качестве парадного украшения. Они были также должны как можно больше времени проводить при своем короле, в Блуа – жить вдали от королевского замка считалось фрондерством или опалой. Теперь-то мне стало ясно, что Шарль делает в столице, хотя его гораздо легче было бы представить где-нибудь на свободе, среди роскошных зеленых полей, на огромном жеребце, таком же неистовом, как он сам. Должно быть, в столице парню куда менее уютно, чем дома, рядом с любимыми винными погребами.
Ближе к вечеру в дверь постучали. Рабы как раз заканчивали ловко перевязывать на моей талии украшенный золотыми нитями и янтарем кушак цвета солнца. Филидор, которого, видимо, назначили отвечать за мое хорошее настроение, вошел в комнату почти бесшумно. Я только порадовался - в этом дворце все носили высокие модные каблуки и порядком раздражали своим перестуком по полу – как будто в огромных и почти пустых залах Блуа гарцевал табун-другой резвых лошадок. Серые глаза ошеломленно распахнулись, глядя, как двое смуглых и гибких ариев уже надевают на мои ноги узконосые, расшитые жемчугом туфли. Еще один раб держал наготове яркое, разноцветное опахало с синей бахромой - лучше сразу пустить пыль в глаза, чем потом отбиваться от нескромных предложений вроде: а не хотите ли, мол, дать себя колонизировать? Это ведь – совсем не больно. Больно сознавать, но даже симпатичный малыш Филипп в момент решения сложного внешнеполитического вопроса говорил - как вполне взрослая и опытная гейша, соблазняющая ради денег наивного юношу.
Вот только я все-таки привык быть в несколько иной роли.
-Ты собирался что-то сказать? – уточнил я, поскольку парнишка молчал, пялясь на то богатое великолепие, которым меня во дворце порядком извел Джетта.
-Я приказал подать вам карету, эфенди, - ответил паж, встряхнув головой, как собака после купания, и приняв более приличествующий вид. – Я отвезу вас на место бала, пешком туда будет далековато. Кажется, я вам не говорил - торжество решено устроить в садах. Там уже подготовлены шатры, и, судя по взмыленному виду нашего церемонемейстера месье Кальпренеда, готовиться что-то сногсшибательное. Он лично обещал сиру какой-то грандиозный сюрприз.
- А чем вы обычно развлекаетесь? – поинтересовался я, наклоняя голову, чтобы рабам, не достигавшим моего роста, было сподручнее одевать и закреплять на густых, привычно ложащихся на плечи смоляными прядями волосах ярко-желтую чалму из атласа с огромным малиновым пером. Поморщился – никогда не любил чалму. Смотрится, конечно, красиво, придавая лицу что-то неуловимо благородное, но она же – весьма неудобная штука. А вы никогда не пробовали таскать на голове несколько слоев тяжелой атласной ткани?
-Месье Кальпренед – весьма творческий человек. Он каждый раз придумывает что-то новое, - спокойно ответил Филидор. –На прошлой неделе были морские сражения, охота на кроликов, ловля рыбы, отличная пьеса про Принцессу Тернинку и барбекю… Извините меня тысячу раз, эфенди, но вам не кажется, что ваш костюм… м-м-м… несколько режет глаз?
-Мне - не режет, - твердо заявил я, мысленно усмехнувшись. Значит, нужный эффект достигнут. В природе агрессивная окраска предупреждает, что перед тобой – хищник. Должно быть, потому белые тигры так непопулярны. Что ж, в конце концов, как я понял, здешние обитатели – большие любители перещеголять друг друга в роскоши. Мы сели на удивительно мягкие бархатные сиденья в отрытую карету, куда четверками была впряжена дюжина белоснежных коней в сбруе из алого шелка, расшитого алмазами и отделанного золотыми пластинами. И я первым делом посмотрел вокруг – было любопытно разглядеть то, что в западных книгах называли «Дворцом Бесконечного веселья».
Блуа оживал – за нами следовали другие кареты, запряженные такими же великолепными, как у нас, восьмерками. Где вальяжно помещали свои пышные яркие газовые юбки женщины и их мужчины - в одеждах, настолько богатых вышивкой, что я бы затруднился назвать ткань, из которой они были сшиты. Вся эта неугомонная, пахнущая разнообразными духами, напудренная и веселая толпа смеялась, шумела, кое-кто уже распивал вино, подносимое быстрыми и юными пажами с лицами, еще не испорченными многочисленными слоями пудры и румян. Под колесами карет, ничуть не боясь быть раздавленными, шныряли быстрые борзые, белые важные доги, холерические спаниели, а зло сверкающие черными глазенками болонки предпочитали отсиживаться на холеных ручках своих хозяек.
На полпути нас встретили звуки литавр и скрипок. Я прищурился, откидываясь на сиденье и периодически подцепляя мармелад из бархатной шкатулки, которую держал на коленях вытянутый как струна, почему-то напряженный Филидор. В руке я держал сигару, мою единственную дань западной культуре, делал задумчивые затяжки и время от времени принимался расспрашивать Филидора о происходящем. Раз уже его приставили ко мне – пусть хотя бы послужит гидом в местном веселом омуте, полном подводных камней, красивых рыбешек и злобных маститых раков.
Так, непринужденно болтая, мы проехали по усыпанной крупными цветками роз дорожке и выбрались на полянку, где ловкие королевские конюхи уже расседлывали лошадей. Паж открыл мне дверцу, помог спустится с раззолоченных ступеней, не зацепившись шароварами, ловко нацепил мне на грудь небольшой, но изящно оформленный букетик фиалок. У него и самого был такой же, их следовало дарить дамам, и та, у которой оказалось больше всего букетиков, могла считать себя победительнице в этом импровизированном конкурсе красоты. А затем меня подвели к королю, представили всем присутствующим, потом всех присутствующих представляли мне, а я в это время скучающе разглядывал напудренные лица с одинаковыми сеточками мимических морщин – должно быть, эти люди привыкли много улыбаться, втайне пожираемые завистью, алчностью и другими пороками.

URL
2008-09-20 в 00:10 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Сам король казался еще более юным в зеленом камзоле, расшитом лилиями, с роскошной перевязью и отличным мечом в инкрустированных драгоценностями ножнах. Он выглядел вполне оживленным, зажимая в руке бокал с анжуйским и окруженный болтающими без умолку придворными дамами от семнадцати до пятидесяти лет. Севинье поблизости не было – наверное, ушел строить мрачные козни или чем он там занимается на отдыхе. Зато я сразу увидел Шарля Валуа – буйное Дитя Природы, ошивавшееся за спиной короля и вызывающее у дам томные взгляды, тут же помахало мне рукой, не забыв откинуть с лица каштановые пряди и громовым голосом сообщить, что «там стоит его друг». Я даже немного удивился: когда это мы успели стать друзьями, что-то не припомню такого факта.
А у самых ног короля в блестящих и невероятно изящных сапогах на модном каблуке - свернулся уродливый карлик-горбун в красном миниатюрном камзоле и колпаке с бубенчиками.
Словом, внешне все выглядело вполне благопристойно, я и сам бы не смог сыграть свою роль Великого и Ужасного Правителя Всея Государства столь блестяще. Корона Филиппа в виде золотого обруча-дуги с яркими драгоценными камнями ничуть не раздражала взгляд, а белокурые волосы лежали ровно, прядь к пряди, чуть вились на концах и ничуть не напоминали то встрепанное великолепие, которое я видел, когда прижимал Его Величество к сырой траве в Зеленом лабиринте под сполохи фейерверочных огней. Походя ближе, я напомнил об этом Филиппу насмешливым взглядом, и малыш прекрасно понял – чересчур оживленные после вина глаза как-то виновато моргнули в сторону болтающих на своем птичьем языке дам, а щеки вдруг окрасились легким досадливым румянцем.
- Надеюсь, Блуа пришелся вам по душе, эфенди? - ловко вывернул он разговор на светскую дорожку. Я лениво кивнул:
-Да, пожалуй, у вас тут очень мило. И сразу видно – любят гостей. А как обстоят дела с моей просьбой?
-Севинье все узнал, - известил меня король. Я вопросительно изогнул брови – похоже, даже я смог уколоть его только ненадолго. У мальчика – крепкая нервная система, он далеко пойдет - возможно, когда-нибудь, лет через десять, если доживу, я не узнаю его при встрече.
А может быть, узнаю в нем – второго себя. Когда-то я тоже был подростком, все еще способным смущаться, но уже давно не считающим, что для этого есть хоть малейший повод.
-Нам повезло, в Лионе как раз находится маг, который занимается в том числе оживлениями. Правда, он заявил, что до сих пор у него не было подобных заказов – оживить демона, - Филипп прищурился, глядя на меня с некоторой тревожностью, будто бы снова ожидая какой-нибудь выходки. – И что он готов отказаться от денег ради интересного эксперимента, но просит времени на подготовку и снимает с себя всяческую ответственность за результат.
-Меня вполне устроит, пусть делает все, что в его силах, – нахмурился я. Под сердцем тоскливо кольнуло – Цини, сладкий персик на золотом подносе моих будней…
-То есть, вы согласны? – король как-то очень изящно махнул рукой в сторону Филидора, и королевский паж покорно встал передо мной на одной колено и протянул на вытянутых руках серебряный поднос с небольшой шкатулкой.
Потом все вопросительно уставились на меня, замолчали даже вездесущие придворные дамы. Не понимая, отчего такой ажиотаж, я хмыкнул, осторожно погладил узоры на холодных боках тяжелой шкатулки и медленно приподнял крышку. Нахмурился – странно, то же самое ощущение, которое охватило меня в спальне хозяина «La Lune», когда я снял дервишские амулеты.
-Что это, сир? – я поднял глаза на Филиппа. Король весело улыбнулся, с любопытством наблюдая за моей реакцией. Вместо него ответил непривычно серьезный Филидор:
-Весьма распространенная на Западе, хоть и дорогая вещь, эфенди. Почти у всех здесь есть такая или попроще. Называется «палантир», их изготавливают на заказ лионские маги. Простые модели – слишком большие, неудобные в обращении. Поэтому сейчас очень популярны маленькие и изысканные, вроде этой…
-Как действует? – я повертел в руках обтянутую красным шелком вещицу, похожую на плотно сомкнутую морскую ракушку. Филидор протянул ладонь – я вдруг заметил, что пальцы у пажа длинные, бледные и тонкие, должно быть, он неплохо играет на каких-нибудь струнных инструментах, - и нажал на небольшой алмаз.
С легким щелчком вещица разомкнулась, как раковина, скрывающая жемчужину.
-Это зеркало – там вы увидите образ человека, с которым хотите поговорить. Чтобы связаться с ним – достаточно нажать на этот камень. Сюда – говорить. Когда маг закончит с подготовкой и оживит вашего демона, он сообщит об этом по палантиру.
-Хм…Очень забавно, - я все еще разглядывал западную диковинку, почти целиком уместившуюся в моей большой ладони. – Действительно, весьма удобно. Но мне говорили, что вещи, сделанные с помощью магии, не слишком долговечны? Эта вещица может отказать?
-Да, но тогда нужно просто сходить к магу и заплатить, - паж отступил ближе к Филиппу, а король вдруг скривился, закрыл рот рукой и оглушительно чихнул, уронив при этом бокал с вином на богатый жилет какого-то не вовремя подвернувшегося рядом придворного. Отшатнувшись от неожиданности и побледнев, придворный толкнул даму с невообразимо пышной юбкой. Последняя, в свою очередь, взвизгнув, не удержалась на ногах и наткнулась в падении прямо на стол с щедро разложенными напитками и паштетом на тонких кусках хлеба. Под звон бьющейся посуды придворные ринулись вперед, при этом было снесено еще полшатра, но гонку выиграл стоящий ближе всех Филидор. На платке из белоснежного батиста, который он быстро подал королю, был вышит вензель – какие-то буквы и среди них – поющий соловей. Должно быть, родовой герб или что-то в этом роде. Высморкавшись безо всякого стеснения, король, вдруг потеряв ко мне интерес и ничуть не обращая внимания на маленький погром в его шатре, ласково взглянул на пажа:
-Филидор, она приезжает завтра. Моя Амалия приезжает!
-Да, Ваше Величество, - кивнул паж, еле заметно усмехаясь – тонкими бескровными губами. Филипп снова посмотрел на меня, и его глаза сияли каким-то неземным светом, который бывает только у сумасшедших, пророков и - безнадежно влюбленных:
-Желаю вам хорошо повеселиться, эфенди. Все, что может дать Блуа – сегодня в вашем распоряжении. В конце концов, этот бал – в вашу честь!
-Благодарю вас, сир, - я наклонил голову и отошел в сторону, оставив малыша беседовать с окружившими его дамами. Филидор тенью следовал за мной, готовый ответить на любой вопрос. И я тут же задал первый:
-Да кто она такая, эта Амалия? Этот ваш дикий кузен тоже о ней говорил.
Паж помолчал секунду перед тем, как ответить:
-Есть такие женщины, при встрече с которыми лучше отвести глаза и уйти в сторону, - признался он. – Графиня Де Мельсон именно такая особа. Кузен короля давно влюблен в нее, с тех самых пор, когда она впервые приехала из своего родового замка года три назад. Король, похоже, тоже стал ее жертвой, - паж неодобрительно покачал головой и добавил самым мрачным тоном, без тени ехидства:
-Когда они гуляли в последний раз наедине по саду, началась гроза. Король и графиня укрылись в ветвях дерева, и сир в течение двух часов держал над нею свою шляпу. Из-за нее я теперь вынужден ходить без носового платка, - паж возмущенно фыркнул.
-А ты откуда знаешь? Они же гуляли наедине. Никак шпионишь? Филидор, а ведь тебе она тоже нравиться, разве нет? – я весело взглянул на пажа, однако, парень на провокацию не поддался:
-Рано или поздно Амалия Де Мельсон сама выроет себе могильную яму. Вопрос только в том, скольких она захватит с собой.
Я искоса взглянул на него – так вот оно что. Да он явно без ума от этой особы! Ну что ж, дело молодое, паж-то – не намного старше своего короля. Палантир приятно грел ладонь, как будто был живым и внушающим надежду, но у меня почему-то вдруг резко испортилось настроение. Должно быть, я просто соскучился - по одному очень милому, пушистому и наивному существу. Звуки музыки вдруг показались слишком громкими, разряженная толпа – чересчур равнодушной. Людей такого сорта я навидался за свою жизнь, поверьте, предостаточно. В их глазах знающий грамоту взглядов человек не смог бы прочитать ничего, кроме презрения к себе подобным. В истинно лионских эмоциях, заставляющих их кружиться в этом вечном празднике жизни, не было настоящих чувств, только – насквозь фальшивая игра.
Этого мне и дома с лихвой хватало. Я вдруг почувствовал себя не слишком хорошо, понимая, что еще пару минут назад был не прочь еще раз попробовать едва начинавшее мужать тело Филиппа и уже успел оценить по достоинству практически всех особей своего пола на этой безумной вечеринке. Почти забыв про мертвое и холодное тело с такими милыми ушками.

URL
2008-09-20 в 00:11 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Где у вас тут можно побыть в одиночестве? - мрачно поинтересовался я у Филидора. Паж махнул рукой:
-Ну, например, около выхода из сада. Там есть прекрасная тихая галерея с не пропускающими звуки сводами. Наши архитекторы – мастера по баловству с акустикой. Пойдемте, эфенди, я провожу вас.
В галерее, куда привел меня Филидор, действительно было тихо. Почти не были видны огни праздника, слышались лишь отголоски шума, зато открывался отличный вид - на теплое сентябрьское небо. Я облокотился на перила, приказал рабу подать мне сигару и закурил, выпуская клубы ароматного дыма и щурясь на звезды. Здесь даже они были незнакомыми – не такими крупными и величественными, как в Аль-Мамляка-Бхарате, а больше напоминавшие росинки, скопившиеся в узлах тонкой паучьей сети из белесых, как волосы Филидора, облаков. Глядя на них, я ощутил острую тоску по дому – и по котенку, свернувшемуся у меня на груди в черный, пушистый кошачий клубочек с едва заметным мурлыканьем. В человеческом облике - красивому, высокому, чрезвычайно сексуальному. Единственному существу, пробудившему во мне нечто большее, чем просто временная похоть.
Если кого-то это до сих пор удивляет – что вы, я сам был в шоке. А всякая перемена, как известно, почти сразу прокладывает путь другим переменам. Я курил и молча страдал, а потом мое ухо вдруг разобрало знакомое слово, и мне пришлось оторваться от собственных страданий, чтобы заинтересованно заглянуть вниз.
Гвардейцы короля. Я уже видел таких – на улицах города и в Салоне, где мы вели переговоры с Филиппом и Севинье, они носили красивые синие плащи с вышитыми на них белоснежными лилиями – гербом этого сказочного города. Странно, что бы им здесь делать? Сад в этом месте был наполнен сумеречной тишиной, и поэтому стоило только немного напрячь слух, чтобы услышать:
-А почему он так нелепо выглядит? – спросил самый молоденький из гвардейцев, задирая голову и пытаясь рассмотреть мою фигуру, неподвижно застывшую высоко на галерее. Ему ответил более взрослый приятель с простым и смелым лицом:
-Они на востоке все так одеваются. Варвары.
Я возмущенно скривился. А новичок не успокаивался:
-Кто это с ним? Почему их так много? Это не опасно?
-А почему мы сейчас здесь? – усмехнулся в усы старший. – Правители никуда не ходят без охраны, дело житейское. Кстати, ты бы лучше по сторонам смотрел. Вдруг он прямо сейчас возьмет и появится?
-Не болтай ерунды, - недовольно вмешался третий. Покачал головой, грустно заглядывая в свои карты: - Вскрываемся, и не дай Боги ты опять выиграешь… Если он понял, что его ловят, то, уж наверное, не побежит по открытому пространству. Скорее, попытается скрыться переходами. Да ты не боись, все равно отловим. Не зря же Гийом все казармы среди ночи поднял. Муха не пролетит. И главное, как все хитро проделано - эти, похоже, ничего не подозревают! Слышишь, как им весело?
-Наш Гийом – профи, - подтвердил второй. – Хорошо, вскрываемся.
-Каналья! Селье, ты же выиграл все мое жалованье!
Снизу донеслось довольное ржание и звуки ругани. Я сделал задумчивую затяжку. Ночь по-прежнему была звездной, но теперь почему-то показалась мне тревожной. Королевские гвардейцы (а королевские ли? Кажется, здесь бы я поставил на месье Севинье) явно не подозревали, что я понимаю лионскую речь. Поэтому говорили откровенно. А на самом деле я не понимал немного другого:
-Кого ловят-то? – повернулся я к Филидору. Паж повернулся ко мне – оказывается, он занимался тем, что задумчиво крутил в тонких бледных пальцах снятый с рубахи и уже безжалостно помятый букетик фиалок. Лицо у пажа было отсутствующее:
-Пардон, эфенди, что вы сказали? А, ну я думаю, наваррского шпиона. Вы, наверное, ничего не знаете. У нас то и дело кого-нибудь вешают за шпионаж. Особенно старается Наварра, вы видели ее посла – его трудно не увидеть, он слишком напоминает бочонок на ножках. Раньше Наваррская Марка была частью Лионского королевства. Потом устроила бунт, выиграла войну, добилась колоний, нашла там золото, купила наемников и теперь сама засматривается на наши границы. Вообще-то, тамошние короли слишком много кушают.
-В смысле? – не понял я, и Филидор задушевно пояснил:
- В смысле - вконец зажрались. Их посол скоро лопнет от собственной важности.
-Тогда все понятно, - сигара дотлела в моих пальцах, и я выкинул окурок вниз. Прогулка принесла мне облегчение – вот как, стало быть, и у малыша Филиппа есть могущественные враги? В наше время трудно быть правителем и оставаться без них. Можно сказать, ты и живым-то можешь себя считать, пока у тебя есть с кем воевать…
–Ну что ж, нужно вернуться. Я еще не увидел обещанного вашим устроителем праздников сюрприза.
-А уже скоро. Сюрприз назначен на полночь. Когда мы уходили, всех уже просили перейти в Салон Роз,- сказал Филидор и улыбнулся с легкой хитрецой. Наверняка что-то знал, я бы поспорил на что угодно, что парень – большой любитель подслушивать и подсматривать. – Вам понравится. Вы ведь любите все необычное, эфенди?
Я направился следом за ним, хмуро припоминая, говорил я это или он сам догадался? Так и не вспомнил – иногда я бывают чудовищно рассеян и пропускаю мелочи мимо ушей. Но чем дальше - тем больше я был уверен в том, что Шарль прав, и Филидор – самая темная лошадка в этом дворце.
Не спрашивайте, почему я так решил. Просто мне показалось - если Тануки когда-нибудь действительно был молодым медвежонком (что вряд ли, скорее всего, он уже родился взрослым здоровым хамлом), он выглядел и вел себя именно так…
В непомерно огромном Салоне Роз, освещенном тысячью свечей, которые отражались в зеркалах и было совершенно непонятно, сколько их на самом деле, уже действительно собрался весь цвет лионского двора. Мраморные, с золотыми прожилками, перила балконов были увиты гирляндами огромных живых роз. Розы были даже на огромной золоченой люстре над нашими головами, занимающей чуть ли не полпотолка. В воздухе висел их пряный аромат, и я всерьез восхитился умением месье Кальпренеда, высокого, седого и неулыбчивого человека, сделать праздник – настоящим торжеством.
Сам церемонемейстер появился на центральном балконе среди строгих музыкантов, когда позолоченные механические часы на стене показывали без пяти полночь.
Махнул рукой – и музыка стихла, слуги перестали разбрасывать с балконов алые и белые лепестки, а толпа оживленно задвигалась: каждый пытался подойти ближе, с громким шуршанием сминались складками пышные юбки дам, кто-то шутил, кто-то ругался сквозь зубы. Несмотря на просторность Салона, нас здесь было слишком много – графов и графинь, герцогов и герцогинь, прочей знати, их слуг, камер-лакеев и пажей. Краем глаза я заметил Филидора, паж как-то очень грациозно для такого тощего тела прислонился к мраморной колонне и сжимал в руках парадный меч короля Филиппа. На его груди уже не было букетика фиалок – должно быть, подарил какой-нибудь девчонке помоложе, надеющейся через него получить доступ к королю. С Филидора сталось бы использовать чью-нибудь наивность – я безоговорочно верил Шарлю, считавшему пажа способным и не на такую гадость. Вот только мне показалось, что принц Орлеанский от этого – просто в восторге. Ах да, они же были знакомы с детства… Должно быть, тогда принц был довольно неуклюжим, похожим на маленького звереныша, нелюдимым мальчиком, который с восхищением и завистью смотрел на выходки более младшего и энергичного приятеля.
Его Величество находился где-то в первых рядах, среди своих приближенных, и оружие могло ему только помешать. Думаю, Филипп сильно бы расстроился, если бы убил кого-нибудь ненароком. Или не сильно? С этими … гм, правителями всегда так трудно сказать что-либо конкретное!

URL
2008-09-20 в 00:12 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я тоже шагнул вперед – не столько из-за желания разглядеть обещанный сюрприз, сколько машинально повинуясь поднятой толпой волне движения. За мной тут же сомкнулась, как вход в зачарованную пещеру сорока разбойников, стена придворных, окончательно отрезав меня от моих же рабов. Ну и ладно, невелика потеря. Хуже, что кто-то тут же наступил мне на ногу модными туфлями с золотой пряжкой. Они тут что, все на золоте помешались? Даже Филидор носил такие пряжки с двумя переплетенными змейками! А ведь, судя по отсутствию положенного этикетом количества свежих батистовых носовых платков - пары сотен, не меньше, выполняющих различные функции: от знака для интимного свидания до повода подраться на какой-нибудь дуэли, деньги у рода Д´Аламберов – водились разве что в виде сладких воспоминаний о былой роскоши.
К локтю прижалось чье-то теплое и, похоже, женское тело, одуряюще пахло западными духами и пудрой. На балконе месье Кальпренед с загадочным и суровым видом снова взмахнул рукой с зажатым в ней - все тем же батистовым белоснежным платком.
И вокруг все замолкло, как по мановению волшебного посоха. Я вздернул подбородок, рассматривая толпу с высоты своего роста, а потом - внимательно прищурился сквозь сияние сотен свечей и мельтешение красок в одежде придворных в сторону балкона. Где седой церемонемейстер, наверняка, переживший не только Элоизу Лионскую, но и ее злосчастного, обманутого женщиной мужа, открыл рот.
Прокашлялся.
Я, как и все, затаил дыхание с отчаянно колотящимся в ожидании сердцем. Месье Кальпренед тяжело поднял руку с платком – и медленно, словно смакуя это движение, опустил ее вниз.
Залу наполнил некрасивый пронзительный скрип, от которого закладывало уши.
Доносился он откуда-то сверху, со стороны высокого, украшенного росписями известных мастеров, потолка, поэтому я машинально поднял голову. И невольно зажмурился – на скулы вдруг упала, обжигая, капля расплавленного горячего воска. Видимо, не успевшая остынуть в полете.
Снова распахнув глаза, я увидел, как вслед за каплей с люстры начала падать накренившаяся свеча. Вновь раздался страшный скрип – это лопались, скользя друг по другу, толстые, переплетенные нити тяжело провисших над нашими головами веревок-тросов. Где-то в толпе раздался приглушенный вздох - и показался совершенно лишним: странно, но все молча стояли и, задрав головы, смотрели, как огромная люстра неторопливо и плавно, будто дело происходит во сне, опускается все ниже и ниже, пока не срывается вовсе…
В полной тишине странная и сложная конструкция из металла, серебра, хрусталя и драгоценных камней достигла своей цели – первых напудренных, вычурно украшенных, заплетенных в хвост с ярким бантом и заколотых крупными золотыми шпильками мужских и женских голов.
И сразу же начался ад. Гробовую тишину разорвал оглушающий звон, от которого барабанные перепонки сжались, что твой член после бурной любовной схватки. Когда я резко обернулся на звук, причудливо изогнутые, невероятно красивые в свете уцелевших свечей канделябров осколки стекла легли прямо перед носами моих туфель – неожиданно ровным слоем. Пара небольших кусков оставила на шитье туфель глубокие царапины. Некоторые из них были окрашены острыми кусками в красный цвет, словно их окунули в варенье. Но ни один из них не попытался причинить мне вред, будто бы даже неживое стекло знало, что я – калиф Бхарата, оберегаемый Великим Элем…
Вопли стали сильнее, а я, вдруг очнувшись, с содроганием понял, что Эль, похоже, опять развлекается в теплой постельке из туманов и облаков, совершенно не думая обо мне и моем государстве, и не сделай я буквально полминуты назад одного-единственного, случайного шага навстречу балкону – то очутился бы прямо на пути сверкающей и искрящейся смерти.
Огромной, упавшей со своих тросов люстры - символа мании величия прошлых лионских королей.
Так, как очутились многие из придворных. А самые большие куски дымчатого стекла – достались не мне, как и вся остальная тяжелая конструкция, весом с приличного боевого слона. И что удивительно, мой ум просто отказывался воспринимать за правду то, что творилось в раззолоченной зале. Еще ни разу при мне так глупо и бессмысленно, за один момент, безо всяких причин и предупреждений, не гибло столько людей. Даже во время землетрясения в Эль-Харре, моей второй столице. Там были тонущие люди, уносимые водой, но со стороны это смотрелось очень естественно - просто природа отбирала у людей то, что они пытались отнять у нее – свободу и жизнь.
Здесь - даже бедствие походило на дурно поставленный на потеху придворным спектакль: запах свежей крови, похожий на то, как пахнет ржавчина, перебивал даже цветочный аромат. Кровь была везде, пятнами на мертвых искривленных лицах, разводами на белых рубахах живых, на моих когда-то узорчатых туфлях. Белые грязноватые подтеки на мраморном полу, в которых глаз без труда узнавал то, что обычно выплескивается из размозженной головы. От свечей уже пылали бархатные драпировки и цветочные гирлянды, залу заполняли клубы едкого, неприятного дыма, от которого резало глаза.
Мои уголки губ сами собой поползли вверх, рождая истеричный смешок: какая очаровательная пьеса! Какие шикарные декорации! Браво, месье Кальпренед! Браво, король Филипп! Жаль только, некому особо аплодировать, да и грим на лицах у актеров – излишне бледноват.
Чьи-то ноги, красные от крови, еще судорожно подергивались в последней агонии совсем рядом со мной, а лица не было видно – его скрывал остов люстры, оказавшейся именно такой большой, как это виделось снизу. В довершение повсюду шныряли гвардейцы, и снова Де Севинье оказался на высоте - эта ходячая рептилия спокойно, даже не сдвинувшись с места, отдавала гвардейцам распоряжения. Наверняка, еще получит похвалу за оперативность – никто же не знает, что все это время эта часть Блуа была окружена плотным кордоном из королевской гвардии. Впрочем, гвардейцы были единственными, кто сохранял хладнокровие, вытаскивая из-под люстры раненых, гася языки пламени и выводя тех, кому посчастливилось остаться в живых. Рядом с канцлером король, ужасно выглядевший, но – вполне живой, сбросив камзол, в одной шелковой белой рубахе с черными пятнами копоти, отбивался от придворных, уговаривающих его покинуть полное смерти и гари помещение.

URL
2008-09-20 в 00:12 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А на балконе музыканты, побросав все, откачивали рухнувшего с закатившимися зрачками там же, где стоял, месье Кальпренеда..
Я бросил загадочный взгляд в сторону Филиппа, снова начиная как-то странно улыбаться. Вот это я понимаю – сюрприз. Неплохо, однако, развлекаются осенью в Лионе!
Это было так глупо, что хотелось лично отыскать западных Богов и строго поинтересоваться: какого, спрашивается, шайтана? Но если только предположить, если только на секунду задуматься – кто же, шайтан и черт нас всех возьми, мог перерезать тросы? Наверняка где-нибудь неподалеку, на верхних этажах, есть помещение, где слуги вытаскивают люстру через специальное отверстие, вон оно виднеется, чтобы укрепить и зажечь свечи. Если перепилить или перерубить один трос, остальные не выдержат – слишком сильно накренится вся конструкция. В зале у многих имеется оружие – парадные экземпляры, специально для числившихся в армии и придумавших способ выглядеть мужчинами в своих собственных глазах графов и герцогов. Редко кто из них за исключением, разумеется, королевского кузена Шарля, был выше меня хотя бы на фалангу пальца.
В первый раз жизни я стал свидетелем покушения – и при этом покушались не на меня! Вру, второй, первым – был труп моего отца в далекой и таинственно мерцающей по ночам крупицами небесного Железа, зарытыми в песках, Великой Пустыне. И все равно - странное ощущение. Нет, не исключен, конечно, несчастный случай, но моя интуиция, привыкшая избегать такого рода опасности, все-таки настаивала: вот уж эти сказки рассказывайте другому, мне, пожалуйста, что-нибудь более реалистичное…
Тогда – кто же этот счастливчик? Остался ли он в живых? Король Филипп – вряд ли, это же очевидно, что он будет в первых рядах, хотя здешние короли до такой степени боятся за свою шкуру, что даже пустили байку: мол, кто прольет королевскую кровь – навеки будет проклят Богами. Да плевать Боги хотели, мой ненаглядный Эль сегодня доказал мне это как нельзя лучше. Или, может, Севинье? Больше похоже на правду. Канцлер держался подальше от основной массы придворных подхалимов и жаждущих «тепла и ласки» дам, здесь его тоже явно недолюбливали и боялись. Филипп, похоже, и то слегка стеснялся своего вечного опекуна и только виновато пожимал плечами, встречая издалека неодобрительный хищный взгляд.
Навррский посол? Вполне возможно - вон он, болтает о чем-то со своими секретарями, судя по повадкам - относящимися к столь не любимой Шарлем категории «евнухов». Вид у посла – как у человека, у которого достаточно врагов, чтобы спать с кинжалом под мягкой подушкой и не есть за столом ничего, кроме принесенного личными слугами.
Принц Орлеанский? Помилуйте, это же глупо… Шарль помогал гвардейцам, казалось, с его ростом и силой можно было бы растащить обломки в считанные минуты. На его загорелом лице не было и тени улыбки – принц относился к делу весьма серьезно и как раз осторожно вытаскивал из ноги корчащегося придворного огромный кусок стекла. Ну какие у него могут быть враги? Тогда кто? Неужели… Да нет, быть того не может. Филидор – слишком мелкая сошка. Да и вообще – сколько в этом зале высокопоставленных особ, о которых я ровным счетом ничего не знаю? Кстати, куда запропастился паж? Должен же кто-то вывести меня из этой залы, в которой от копоти и гари – уже ровным счетом ничего не разобрать…
Филидор лежал на боку, крепко обхватив себя руками. Мне сразу бросилось в глаза то, что стройные ноги в обтягивающих белых лосинах покрывали неряшливые, словно разбрызганные по ткани темно-красные пятна. И без того лишенное красок, лицо королевского пажа посерело, он еще судорожно, со всхлипами, дышал, но в лихорадочно блестящих зрачках – пульсировал панический ужас.
Он знал – прекрасно понимал, что умирает. Знал это и я. Поэтому, должно быть, сел рядом на корточки, осторожно поднял голову пажа и посмотрел в запрокинутое лицо.
Странно, но сейчас он казался почти красивым. Обескровленные, в отличие от всего остального, губы Филидора шевельнулись. Он оторвал одну сжатую в кулак руку, дрожащую и выпачканную кровью, от своего живота, медленно поднес к лицу, с невыразимым изумлением посмотрел на нее, а потом нащупал мою ладонь.
-Передайте Амалии… Завтра в полночь… Зеркальная галерея… Настенные часы…- я едва успел принять вещь, которую всовывал мне паж, а потом задумчиво проследил, как ладонь последнего вдруг разжалась и вяло упала на пол, царапнув белый мрамор острым камнем дорогого кольца.
Филидор плотно закрыл глаза светлыми ресницами и, казалось, просто расслабился в моих руках.
Я осторожно опустил голову мертвого пажа на пол, сжал кулак с шелковистым, явно женским локоном оттенка свежих плодов хурмы – просто прядь волос, ничего больше. Поднялся и бросил злой и веселый взгляд вокруг. Шипя, плавилась позолота, нежные лепестки роз быстро сморщивались от жара и превращались в отвратительно воняющие угли.
Невероятно. Мы можем бесконечно строить планы и менять их, барахтаться в реке жизни и выплывать, всегда выплывать – почти так же верно, как снова тонуть. Но в одном хитрые арийские дервиши, эти прячущиеся в норах скорпионы, ждущие, пока наша цивилизация сама задохнется от собственной гордыни, правы.
Сколько не барахтайся, каким искусным пловцом не будь, а рано или поздно появится огромная, прожорливая рыба Смерть и утащит тебя на дно.
Этого не вольны изменить даже звезды.




Когда Жан добрался до Нового моста, неожиданно стало прохладно – ветер гонял по серой Луаре легкую рябь, и он довольно быстро продрог в своей легкой одежде. Вздохнув и стянув на худой мальчишеской груди полы красного жилета, неофит в который раз подумал: ну и стоило для этого становиться вампиром?
Он завистливо скосил глаза на Руди. Опираясь на трость, орлок стоял возле каменной статуи льва с таким видом, будто сам был из той же породы – с гордой и прямой спиной, пальцы сжимали золотой набалдашник трости. Сильно сжимали – так, как будто это была рукоять меча. А белокурые, тонкие, распущенные и ласково льнущие к бархату, волосы и серо-голубые глаза говорили о нем, как о потомственном аристократе. Жан давно подозревал, что - откуда-нибудь из близкого к королям рода. Хотя сам Руди, кажется, об этом и не вспоминал, будучи полностью предан Стефану Ветке и его делу. Как, впрочем, и не вспоминал о своей карьере военачальника – так, обмолвился как-то по пьяной лавочке и сам, похоже, удивился.
Поскольку давным-давно махнул рукой на свое прошлое. Отныне Рудольф Де ла Блезе был предан Стефану Ветке, точно так же, как раньше – Даре, а до нее – армии и Лионскому королевству.
Жан понятия не имел, да и не хотел – сколько Руди лет и каким образом тот умудрился поменять гордую смерть на бранном поле от вражеской стрелы - на бесконечное существование лионского вампира. От Руди веяло чем-то эпическим, а что касается Жана - он даже не помнил толком лиц тех людей, которыми его периодически великодушно подкармливал правая рука сира, стоило только неофиту наведаться в штаб.
Обычно это бывали женщины. К этому времени они напивались на деньги Руди до состояния «Луара по колено» в каком-нибудь дорогом ресторане, а трупы затем, хохоча, выбрасывали прямо из кареты на городскую свалку, распугивая бродячих котов и местных оборвышей – таких же, как сам Жан когда-то. А потом – вновь ехали пить. Жан смутно сознавал, что для Руди он не больше, чем - собутыльник и что-то вроде оруженосца. На большее он и не претендовал, сыто рассматривая благородное и пьяное лицо орлока напротив со своего обитого бархатом места в карете, управляемой кучером-вампиром. И только тупо удивляясь тому, как им весь вечер везло – конечно, снять шлюху возле самого ресторана, у всех на виду, - было ужасным риском, но ведь это был Руди…
Правая рука Стефана Ветки был неплохим парнем. Но находится рядом с ним – значило быть защищенным от все, кроме самого Руди. Иногда орлок мог выкинуть такое, что никто вокруг не мог понять, зачем это ему понадобилось? Разве что гвардейское прошлое. Руди сам вряд ли был в состоянии ответить – просто иногда ему становилось абсолютно необходимо идти на какой-нибудь безудержный, бессмысленный риск. И тогда он пожимал плечами с самым очаровательным видом: «Что ж… Иногда нужно сделать что-нибудь плохое, чтобы понять, что ты еще жив, не так ли?». Но Жану, привыкшему таиться ради спасения своей маленькой и никому не нужной жизни, этого было не понять. Поступки Рудольфа его шокировали и обезоруживали своей непосредственной, какой-то просто детской глупостью. Вот зачем, к примеру, Руди вдруг приспичило, чтобы Жан влез в дом Кавазини? Наблюдательность Жана сыграла ему на руку – он сразу вспомнил, что это имя звучало в разговоре Сайлеса и Арады, но это наблюдение не дало ровно никакой пищи для умозаключений. Сам же Руди ответил на этот вопрос несколько удивленно:

URL
2008-09-20 в 00:13 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Он наш непосредственный конкурент, а конкурента перед важной встречей всегда приятно слегка побесить, - вампир поправил небрежно затянутый на шее ослепительно-белый платок и улыбнулся:
- Мне думается, дон Флориндо решил помирить нашего Стефа и этого ублюдка из Карузель. Наивный нашелся. Впрочем, тебе этим голову забивать вовсе не обязательно, - почти повторил он любимую фразу Кристиана, и Жан почувствовал раздражение. Сговорились они, что ли? А чем ее тогда забивать? Глупыми сказками из той дурацкой книжки?
-Да я и не забиваю, - тем не менее, послушно ответил он. – Значит, ты планируешь ограбление? Мост – удобная штука, чтобы обсуждать такие дела, здесь всегда такая толпа… А Стеф знает?
-На самом деле, Стеф приказал осмотреть это место, - открыто признался Руди. Вид у него был слегка отсутствующий, Жан даже заподозрил, что орлок отвечает на его вопросы машинально. И потому прислушался – всегда полезно узнать что-нибудь о том, кто сейчас находится рядом с тобой. Однажды эта информация возьмет – и поможет выжить…
–Видишь гостиницу? На следующей неделе эти двое ненормальных вцепятся здесь друг другу в глотки. Это неизбежно, и было бы весело, чтобы Кавазини тоже принял участие. Миротворец, понимаешь, выискался. Наконец-то мы займемся настоящими делами! После того, как я разобрался с переполнившей город мразью, делать стало совсем нечего. Вернее, проблем много, но вот Стеф… Чего он ждет? Не понимаю. Я его хорошо знаю - если б он только начал действовать в полную силу… город уже был бы в наших руках!
-Ага, так Ветка не знает про ограбление? - догадался Жан. – Хочешь стравить их и заставить его пошевелить задницей?
Орлок взглянул на Жана так недоуменно, словно только что заметил. С ветром он тут, что ли, только что разговаривал? Или уже настолько пьян, что не соображает, с кем и о чем треплется? С обычным неофитом – о лионском сире? О чем он вообще думает? Или он вообще не думает – тогда какого черта Ветка сделал его своей правой рукой? Руди со всех сторон был – классным мужиком, с которым Жан был готов лечь в постель или даже на каменную лионскую мостовую в любой момент, но рядом с ним никогда не знаешь, на какой из двух вопросов ответ «Да» будет – правдой.
-Хитрая шельма, - удовлетворенно кивнул Руди. Когда он улыбался – между белоснежных зубов мелькали острые клыки, чего орлок совершенно не стеснялся. – Знаешь что, малыш? Я тебе сейчас все как на духу выложу, но – это между нами, ладно? В последнее время Стеф явно не в ударе. Мы столько работали…Уже все подготовлено: мои четверки теперь, когда обучены дисциплине и как оружие держать, - это же целая небольшая армия! Ткни пальцем на врага - на клочки разорвут! Народ проверенный. Мы могли бы взять город в свои руки уже сейчас, к чертям Филиппа, Стеф сам так говорил – нам надо строить свой мир, для себя, без дурацких человеческих правил! Ты хоть представляешь, что это было бы такое?! – Руди еще сильнее сжал пальцы на набалдашнике трости и мечтательно прищурил глаза, глядя куда-то вдаль, а Жан осторожно заметил:
-Звучит неплохо, - неофит сидел на перилах, прислонившись спиной к фонарю. Вокруг него справа и слева возвышались стены домов в два этажа. Нарядными зданиями, к слову, был застроен весь Новый мост, они шли почти вплотную друг к другу, оставляя только небольшие кусочки с перилами, в одном из которых они сейчас надежно укрылись от посторонних глаз. Здесь были и лавки, и меблированные комнаты для сдачи внаем, и трактиры, даже гостиницы. На глазах Жана из окна одного из домов вдруг вылетела деревянная бадья и с громким звуком плюхнулась в воду, погрузившись туда почти наполовину. Истошно заскрипела лебедка, вновь поднимая ее вверх. Жан лениво усмехнулся - жизнь на Новом мосту шла своим чередом.
И еще здесь всегда было полным полно людей, обитателей домов и просто прохожих. Кстати, где-то здесь, вроде, живут двое басков из «La Lune» - Саншу с Дорианом, а, стало быть, постоянно ошивается Крис. Ну, будет только хорошо, если именно сейчас он здесь не ошивается. А то вдруг нынешний официальный любовник Жана увидит объект своей постельной страсти - рядом с огромным белокурым мужчиной с лениво-аристократичными повадками и военной выправкой, к тому же – непосредственным начальником? Четверки на задания отправлял Руди, Штабом заведовал тоже он, а Ветка – появлялся там все реже, от чего, как заметил Жан, в общем-то, никто особо не страдал.
Впрочем, они ведь не обговаривали с Крисом условия совместного проживания? Если тот будет трезв, то, скорее всего, ехидно изогнется: «Поздравляю! Ну и кто кого?». И будет бесполезно объяснять, что они – всего лишь в шахматы играли. Замучает насмешками, язык у Кристиана всегда был подвешен как надо, Жан так не умел и иногда, когда болтливый Урожденный его доставал, очень жалел об этом.
Неофит вздохнул. Мир, который собирался построить Стефан Ветка, был еще далеко. А Рудольф Де Ла Блезе – слишком близко. Натурал, не Кристиан и – отличный чело… вампир, явно нуждающийся в том, чтобы с кем-то поговорить по душам…Мозги Жана не привыкли решать сложные дилеммы, поэтому он, воспользовавшись моментом, тихонько подвинулся ближе к созерцавшему реку Рудольфу.
Сразу же почувствовав исходящее от его большого и по-мужски красивого тела тепло – должно быть, совсем недавно Руди сытно кушал. Так сказать, изволил принимать завтрак аристократа – где-нибудь на задворках одного из многочисленных лионских ресторанчиков.
-Стефа очень сложно понять, - с горечью признался Руди. Ожесточенно стукнул тростью по железным завиткам перил. – Он то читает проповеди о нашем общем будущем, надо признать, трепаться он умеет, и глаза – прямо горят. То – молчит, как пленный наваррец на допросе. В последнее время – больше второе. Я уже даже не знаю, что мне думать. Может быть, ребята правы, и в этом действительно виновата ваша забегаловка? Вино там отменное, но, уж извини меня, на мужика ваш хозяин – ну никак не похож.
Жан уставился на сапоги Руди. Значит, Тапи не похож на мужика? А он, Жан, - похож, что ли? Дурак ты, Руди, и сапоги у тебя дурацкие, такие уже лет сто как никто не носит…
-В Штабе любят языком почесать, - хмыкнул Руди и выругался: – Мердэ, да мне-то как раз все равно! Пусть он трахает кого угодно и как угодно – хоть боком, хоть раком, только пусть при этом хоть что-нибудь делает!
Жан издал смешок – образ Тапи и Ветки в одной постели показался ему невероятно комичным. Тем более, что воображение услужливо подсунуло ему следующую картинку: Тапи живо представился в розовом женском белье из модного батиста, с оборками и черной кокетливой мушкой на бедре. А рядом Жан представил себе стоящего на коленях с букетом роз в руках и идиотской ухмылкой на лице Ветку. С перебитым носом. Не выдержав, неофит рассмеялся, чуть не рухнув с перил прямо в речку.
Если бы бывшая уличная шлюшка, ныне – подчиненный сира Лиона и герцогства Иль-Де-Франс, мог знать, насколько он близок к истине, - наверное, Ветка стал бы куда менее значимой фигурой в его нехитрой картине мира…
Руди тоже улыбнулся – весело и открыто, словно вдруг разом забыв про свои претензии к боевому товарищу. В зрачках орлока плясали шальные огоньки – кажется, он все-таки был здорово пьян.
-Вот потому я и хочу его слегка расшевелить. А заодно позлить старикана из Тампля.
-Ну, а я тут причем? – лениво поинтересовался пригревшийся возле его тела Жан. Рудольф кивнул:
-Теперь к делу. В последнее время Кавазини развил прямо-таки ненормальную активность. Вот только вчера я узнал… как это откуда? А крысы-мыши на что? Хозяин может видеть глазами своего неофита, ты разве не в курсе? Дурачок, что у Ветки дел больше нет, как на нас с тобой пялиться? Так вот, вчера к «дону Флориндо» доставили неслабую порцию редкого наркотика. И с чего бы, спрашивается, у темноморского эмигранта вдруг наладились связи с восточными контрабандистами? Не важно, порошок сейчас лежит в его спальне, в секретной нише за картиной. Небольшая такая шкатулочка. Шкатулку надо изъять, но открывать на месте не советую – наверняка, с сюрпризами. Этот Кавазини – хитрая шельма. Так что видишь – все продумано…

URL
2008-09-20 в 00:16 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да? Ты это всерьез? И как я, по-твоему, залезу в спальню? – скептически осведомился Жан. – Не могу же я туда просто влезть! Поймают же, да и нет у меня такого опыта. Я же не домушник какой-нибудь…
-А зачем влезать? Ты туда влетишь, - просто сказал Руди. Жан захлопал длинными, рыжеватыми без косметики ресницами:
-Это как?
-А вот так, - с этими словами Руди вдруг резко подался вперед. Жан даже зажмурился от неожиданности и приоткрыл рот, как будто его собирались поцеловать. Но вместо поцелуя он ощутил сильный толчок в грудь и понял, что перил под ним больше нет, а есть – холодный свистящий воздух, обжигающий нежную кожу щек и торчащую из проймы воротника шею.
Широко распахнув изумленные васильковые глаза, Жан увидел прямо перед собой приближающуюся, уже не серую – подозрительно темную, гладкую и наверняка холодную воду – как если бы зеркало положили в ледяной погреб. По коже Жана на лету, очень быстро побежали мурашки – он прекрасно понимал, что не умрет. Он не умрет, даже если его закопают живьем в могилу (не дай Боги, конечно). По крайней мере, не сразу. Теперь-то об этом не стоило так беспокоиться…
Наконец-то!
Но – врезаться лицом в эту гладь и разбить зеркало на тысячи осколков - почему-то тоже очень не хотелось. Инстинктивно попытавшись избежать столкновения, Жан расправил кожистые крылья и быстро взмыл обратно. Сверху его ждало по-доброму усмехающееся лицо Рудольфа де Ла Блезе. Через минуту неофит уже стоял на Мосту, хмуро рассматривая промокшие сапоги – должно быть, все-таки коснулся воды лапками, пока был летучей мышью.
-Придурок, - буркнул он, успокаиваясь. – А если бы заметила охрана?
-Не думаю, - покачал головой Руди. Орлок стоял, привалившись к перилам, и улыбался чему-то своему. – Ты слишком маленький. Это я – крупная особь. Меня – точно заметят, а вот тебя могут и пропустить.
-Да? А если не пропустят? – придирчиво спросил Жан и тяжко вздохнул. – Так и быть. Будешь должен. Слушай, а я только в летучую мышь могу или во что еще?
-Пока что – только в летучую мышь, - серьезно ответил Руди, но глаза у него смеялись – отражая темную, неверную и покрытую рябью воду, светлое огромное небо и яркое летнее солнце. Как два осколка давно разбитого зеркала. Остаток дня они провели вместе, дегустируя сорта пива в одной из «Заварух», и Жан расспрашивал Рудольфа о вампирах, смутно подозревая, что ветреный и не обладающий особой последовательностью Крис много чего забыл рассказать.
Что касается Ветки, тот и не думал ничего рассказывать. Когда Жан пришел в себя уже вполне готовым вампиром, вулин сдал его с рук на руки бледному Кристиану, который тут же замучил неофита приступом нежности. А сам (Жан помнил это очень хорошо) ушел вместе с рыжеволосым, ярким в своих вечных богемных шмотках, нетерпеливо постукивающим каблуками по полу - Тапи, владельцем «La Lune» обетованной. В тот момент, и это Жан запомнил тоже, он от всей души возненавидел наглого вампира, который вот так запросто увел с собой мужчину, в руках которого уличный подросток-шлюха, много чего повидавший на своем коротком веку, только что испытал самый невероятный оргазм в своей жизни.
Наверное, Тапи тоже знал о процедуре превращения в вампира – что при этом чувствуют будущие неофиты. Иначе с чего бы он, и без того не слишком милостиво относившийся к Жану, вдруг стал после обращения вести себя с ним так, будто при малейшей попытке нарушить правила игры собирался расстрелять безо всякого сожаления у ближайшей стенки? Ревнует, что? Странно, было бы к чему…
Но, слушая хмельную болтовню Руди, Жан забыл и о том, и о другом. Жизнь вампиров, с которой он успел столкнуться, но еще толком не разобрался, раскрывалась перед ним, как карта незнакомой страны перед великим путешественником. В частности, он узнал о том, что, помимо отсутствия необходимости дышать, кушать и пить, вампир вполне может научиться контролировать свои температурные ощущения. Так что мерзнуть или страдать от жары – совершенно не обязательно. Что кровь бывает разной на вкус и выбор клиентуры напрямую зависит от пристрастий данной особи. Например, кровь басков с их звериным началом - абсолютно бесполезна и не питательна, но есть в ней что-то такое, что находятся любители, готовые за нее отдать свою бессмертную душу. Что на вампира не действуют алкоголь и наркотики, если не смешать их с некой дозой крови. Исключение – тот самый восточный «бандж», похоже, он делается из чего-то столь ядреного, что действует даже на мертвое тело. Что находится на солнце дольше пяти часов кряду все-таки нежелательно - можно заработать волдыри. На то и существуют зонтики, широкополые шляпы, перчатки, кремы и всякие другие штучки, придуманные вампирами, а отнюдь не людьми, чтобы избегать прямого попадания солнечных лучей. Что иногда нападавшая на Жана сонливость – банальная необходимость немного полежать в темном уголке и подремать в полузабытьи. На восхищенный вопрос Жана: «В гробу?», Руди только пожал плечами: «Можно и в гробу, почему нет. В конце концов, у каждого в голове - свои тараканы. Лично я предпочитаю кровать».
Что при отсутствии своевременного питания вампир меняется - он бледнеет, затем сереет и начинает покрываться морщинами. Становиться малоподвижен и вял, на третьи сутки – уже не может подняться и медленно умирает еще через пару дней, исхудав, как скелет. Услышав последнее, Жан только хмыкнул – ну уж, по крайней мере, это не хуже, чем умирать от покрывающей твое тело золотой корки.
День прошел незаметно, а вечером они уже стояли возле особняка Кавазини на одном из четырех островов, разделяющих университетский городок на четыре отдельные части. Как-то само собой получилось, что на острове с непритязательным названием Верхний располагались обшарпанные дома со съемными квартирами для беднейших студентов, всевозможные трактиры и игральные заведения. Острова Тампль и Нижний занимали собственно университетские здания, а остров Мартен, где они сейчас находились, был полностью застроен небольшими особняками, где жили преподаватели и обеспеченные студенты.
Этот остров почти ничем не отличался от узких улочек Ситэ – здесь было довольно спокойно, тоже цвели акации, многие дома обрамляла живая изгородь. Особняк Кавазини в этом плане мало отличался от остальных – к его аккуратно выкрашенным в белый цвет стенам льнули розы и жимолость, стволы деревьев в небольшом саду обвивал плющ, а тщательно ухоженные цветы наполняли воздух вокруг чудесным ароматом. Казалось, здесь не может обитать никто, кроме очень счастливых людей – и, вспоминая грязь и нищету кварталов Карузель, Жан вдруг с какой-то злобой подумал о том, что со стороны Судьбы, или как ее там, было довольно нечестно лишать одних людей буквально всего и давать другим – возможность жить в таком спокойном и тихом месте.
-Не заблуждайся, малыш, - словно угадав его мысли, тихо сказал Руди, разглядывающий особняк из-за крупного ствола бука. – Я кое-что узнавал, когда мы с Веткой только начинали партию. Этот тип приехал в Лион с пустыми руками и кучкой родственников откуда-то из темноморских княжеств. Тогда ему было лет двадцать от роду. Уж не знаю, что заставило эту компанию покинуть свою жаркую родину, наверняка, какая-то темная и запутанная история, одно точно - поначалу им пришлось туго. В столице полно всякого сброда, но немногие из эмигрантов добиваются хоть какого-нибудь положения. И вот, чтобы не стать завсегдатаями Карузель, наши Кавазини принялись доблестно подминать под себя Мартен. Почему именно Мартен? Ну, здесь всегда было полно темноморцев, и среди студентов, и так. И каждый - готов за «дона» глотку перегрызть. Чем он заслужил такую преданность – представления не имею, странный все-таки народ. Так что все это великолепие на крови и костях строилось… Кстати, среднее окно – его спальня. Не перепутай, видишь парней у входа? Они здесь не просто так, есть много желающих, чтобы старик отдал Богам душу.
-А как я узнаю, что в спальне никого нет? – обеспокоился Жан, искоса поглядев на орлока. Руди прищурился, словно пытаясь определить опасность. Потом медленно кивнул:
-Темноморцы – большие любители традиций. Сегодня у них праздник – у одного из мафиозо родился сын. А дон обязан в таком случае нанести визит и подарить счастливой семье дорогой подарок. Так что Кавазини в данный момент пьет анжуйское где-то в районе Верхнего Острова, а у нас – есть реальный шанс в его отсутствие забраться в спальню.
-Ну да, конечно, - Жан задумчиво покривил губы. – Ну что, я полетел?
-Погоди, - Руди обернулся, и неофиту пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в его лицо. Суровые черты – и насмешливые глаза. Неофиту пришло в голову, что Руди очень похож на Ветку – по крайней мере, внешне, должно быть, тот или та, которая их кусала, любила один и тот же тип мужчин.
Который, к слову, нравился и Жану тоже.
-Возьми это, - голос Руди отвлек неофита от приятных фантазий. Он с недоумением посмотрел на побрякушку, которую орлок уже одевал ему на шею. Обычная, ничем не примечательная цепочка с маленьким, светящимся изнутри камушком.
-А что это такое?
-Амулет, только и всего, - разъяснил Руди. Издал веселый смешок: - Маги никогда не работают только на одну сторону. Есть амулеты, отпугивающие вампиров, они продают их горожанам и продают дорого. Но мало кто из горожан знает, что одновременно они продают вампирам другие амулеты. Против первых. И считают, что поступают вполне справедливо и этично…
- Примерно так же, как сейчас мы, - съехидничал Жан.
-А я считаю, все правильно, - жестко отрезал Руди. – Если мы не вмешаемся, порошок в шкатулке попадет в руки молодым студентам, у которых впереди вся жизнь…
-А так ты недешево продашь его взрослым любителям удовольствий из Шамбора и будешь вполне доволен? – невинно поинтересовался Жан. Руди снова посмотрел на него с ласковой ехидцей.
-Хитрая ты шельма, малыш. Лети уже – и, ради Богов, будь осторожнее, наш Кавазини не так уж и выжил из ума, как ему хотелось бы показать.

URL
2008-09-20 в 00:17 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Кивнув, Жан закрыл глаза и представил себе безоблачное небо, в которое можно окунуться с головой. И в следующий момент – уже наслаждался бьющими в лицо потоками прохладного осеннего ветра, прислушивался к тихому, почти бесшумному хлопанью собственных крыльев и разглядывал стремительно приближающийся особняк, мелькающие внизу кусты роз и окно, в которое ему предстояло влететь. Оно было распахнуто настежь - либо в этом доме совсем ничего не боялись, либо существование амулетов для вампиров действительно стало бы для дона Кавазини сюрпризом. Благополучно обогнув острые зубцы крыши и не попавшись на глаза охране у входа, Жан нырнул прямиком в окно – и приземлился уже на ноги посреди просторной комнаты. Не медля ни секунды, огляделся, готовый в любую секунду рвануть обратно.
Руди оказался прав – залитая лучами солнца комната и впрямь была пуста. Обстановка свидетельствовала скорее о любви хозяина к старомодному комфорту, чем к современной роскоши. Солнечные лучи на полу сплетались в причудливые узоры, и Жан подумал, что, в целом, был бы не против жить в подобном месте. Он скривился – мимолетная мысль о чьем-то счастливом существовании не доставило ему особой радости.
Взгляд неофита, бесцельно блуждающий по комнате, упал на картину над кроватью – там было сразу несколько людей, все – улыбчивые, более смуглые, чем коренные лионцы, темноволосые и зеленоглазые. Двое из них явно представляли собой семью и держали на руках такого же зеленоглазого ребенка. Жан решил, что третий, который стоял чуть боком и весело вглядывался в никуда глазами оттенка неспелого крыжовника, - и есть тот самый «дон Кавазини», только еще очень молодой. Об этом свидетельствовала манера держаться – художник весьма верно схватил самую суть, подчеркнув напряженную стать спины, нервность охватывающих костяной набалдашник трости пальцев и высокомерно вздернутый подбородок .
Жан решительно шагнул по направлению к кровати, покрытой медвежьей шкурой. Зло и весело прищурился – это был совсем не детский взгляд, впрочем, неофит и сам не заметил, как между какими-то по счету клиентами вдруг закончилось его детство. В любом случае, верняк: если в этой комнате и есть сейф, то только здесь – за рисунком, повествующем о безоблачной семейной жизни обитателей дома. Порядком нервничая при воспоминании о вооруженной до зубов охране внизу, Жан сразу взялся за дело: встал на одно колено на кровать, протянул руки, чтобы сдвинуть картину в сторону, и – замер, прислушиваясь.
Острый слух существа, привыкшего быть всегда настороже, не подвел его – сразу за шагами раздались тихие голоса. Кто-то приглушенно и беззлобно рассмеялся, а вслед за этим – начала поворачиваться резная ручка тяжелой дубовой двери.
Тело Жана среагировало раньше, чем в голове неофита успела сформироваться какая-нибудь нехитрая мысль. Он расширенными глазами проследил за тем, как ручка застыла, издав глухой щелчок, успел услышать скрип открывающихся дверей (петли, что ли, маслом бы смазывали), а уже через миг - глотал пыль, забившись под кровать, в самый темный угол, и прижимаясь спиной к чему-то теплому и живому.
Живому… Мердэ! Вывернув голову, Жан уставился в глаза, которые смотрели на него в упор, почти не мигая. Глаза были красивыми - миндалевидной формы, с густыми темными ресницами, ясными и зелеными. Даже зеленее, чем у дона Кавазини на семейном портрете - одним словом, Жан еще никогда не видел такого чистого, без посторонних примесей зеленого цвета.
Усилием воли заставив себя сосредоточиться, он разглядел ниже глаз – пухлые, вполне детские щеки, украшенные азартным румянцем, задорно улыбающиеся яркие губки, острые скулы, слишком упрямый для женского пола подбородок и две растрепанные косички, на одной из которых каким-то чудом держался красный газовый бант.
Девочка лет двенадцати сложила губки бантиком и моргнула, не переставая изучать лицо неофита своими странными, словно нарисованными глазами. Жан молчал, не зная, что ему предпринять дальше. А затем – по зеленым глазам пробежала лукавая рябь, девочка медленно подняла руку и приложила к губам маленький кукольный пальчик. И, смешливо улыбнувшись, спряталась за спину неофита так, как если бы он был просто предметом, за которым можно спрятаться. Жан ощутил ее горячее, оживленное дыхание кожей спины под взмокшим от пота шелком рубашки и постарался успокоиться.
Кажется, не ему одному очень хотелось не быть обнаруженным теми, кто сейчас входил в спальню и чьи сапоги – две пары, одни на пару размеров больше других, застыли в центре комнаты. Хорошая, кожаная обувь, явно купленная не в самой дешевой лавке. Звук, раздавшийся со стороны сапог, чуть не привел у одного юного неофита к припадку истеричного смеха – кажется, там только что состоялся глубокий и спокойный поцелуй из тех, какими обмениваются старые и хорошо знающие друг друга любовники.
-Девочки…- нервно выдохнул затем чей-то голос. Строгий, но хорошо поставленный, эмоциональный и даже приятный. Второй, низкий и хрипловатый, спокойно ответил:
-Твои чудовища в полном порядке. Мы играем с ними в прятки. Они такие же упертые, как ты, так что раньше чем через час не выйдут. Главное – не сильно шуметь. Радость, я люблю твое тело…Да не дергайся так! Никому не придет в голову прятаться в спальне дона Флориндо.
-Этим придет в голову любая глупость. И что самое страшное, они ее – обязательно сделают. Они же – в меня, - скептически пробормотал второй, а девочка с зелеными глазами издала за спиной Жана приглушенное хихиканье. А Жан – только вздохнул, сообразив, что за пределами кровати сейчас происходит нечто, чего, вообще-то, не полагается видеть маленькому человечку, если он, конечно, не из юных работников Жабы. Неофит повернул голову, скосил глаза на лежавшего тихо, как мышка, ребенка, снова тяжело вздохнул и перевел взгляд на усеянный солнечными зайчиками пол в комнате Флориндо Кавазини.
Судя по расположению сапог, тихим выдохам-вздохам и легкому шуршанию ткани, парочка как раз приступила к активным действиям. Потом низкий голос заметил:
-А чего это мы меняем правила?
-Ты против? – насторожился второй. Ответом ему стал смешок:
-Да нет, в общем-то, как хочешь. Тогда начинай первый.
Жан прищурился, пытаясь разобрать, что же там происходит. У обладателя строгого голоса и небольшой ступни были вполне аппетитные бедра и гладкая, ничего себе задница, особенно, когда он стоял на коленях, чуть разведя в сторону длинные тощие ноги. Небольшие ступни – у второго размер ноги явно был побольше. Тонкие холеные пальцы, не знавшие физической работы, прошлись по ногам второго от лодыжек куда-то вверх, поглаживая их ласково и осторожно, наверное, это было приятно – с такой-то нежной кожей, и Жан услышал первый шумный всхлип.
-Ты – моя радость, - сдавленно пробормотал низкий голос с придыханием. Все, приехали, подумал Жан и решительно повернулся к девочке, любопытно высунувшей голову из-за его спины. При этом неофит искренне постарался закрыть от нее обзор комнаты.
-Тебя как зовут? – шепотом спросил он. Ребенок моргнул и перевел взгляд на него.
-Мари, - ответила девочка тоже тихо. – Я здесь прячусь. Мы должны были поехать на праздник у дядюшки Бонано, но у Лидии заболел живот. А ты?
-Я тоже прячусь, - честно признался Жан, в голове которого было удивительно пусто. Он понятия не имел, чем можно занять ребенка двенадцати лет, который рос в приличной семье, где детям в столь раннем возрасте не рассказывают об отношениях между мужчиной и женщиной. А уж тем более – между двумя мужчинами. Со стороны комнаты донеслось возбужденное:

URL
2008-09-20 в 00:22 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ох, Керим… Боги, ты такой аппетитный с этого ракурса! Ты сам не представляешь. На кровать?
-Почему, вполне представляю. Да, это будет получше ковра, мне же на нем пузом валяться, - без колебаний решил второй. «Ну вот и умницы», - успокоившись, одобрил Жан. Скрипнули пружины. Мари задумчиво запустила руку в волосы, черные, как содержимое корзинки угольщика. Встрепав их тем самым еще больше.
-А тебя как зовут? – спросила она совершенно спокойно, похоже, ничего не замечая.
-Обычно - Жаном, а вообще, кто как, - ответил неофит, продолжая машинально прислушиваться к возне сверху. Кем бы ни приходилась дону Кавазини эта парочка, настроена она была серьезно. Кровать мерно скрипнула, потом скрипнула еще раз, скрипы заполнили комнату, повторяясь с определенной периодичностью, кто-то тяжело и хрипло застонал, и Жан поморщился.
-Ты здесь живешь? – спросил он наобум, чтобы что-нибудь спросить. Девочка кивнула:
-Ага. Расскажешь мне сказку? – сама придумала она выход. – Все равно придется ждать, пока папа и Керим уйдут.
-Точно, - облегченно заулыбался Жан. – Сказку, говоришь? Чего-то я ни одной не помню… Ну, слушай. Жил-был маленький мальчик…
-Где жил? – придирчиво уточнила Мари. Неофит пожал плечами:
-В деревне он жил. Есть такая деревушка – Мон Вилляж. Это не так далеко от Лиона.
-А-а, - понятливо кивнула девочка. – Я была в деревне. Там красиво, много цветов и эти, страшные... коровы. И ягнята – просто лапочки, папа хотел купить одного мне и одного - Лидии, только мама была против. А что он там делал, этот мальчик?
-Голодал, - честно признался Жан, устраиваясь поудобнее, поскольку, судя по звукам сверху, там развлекались на полную катушку и останавливаться не собирались. Честно говоря, раз уж все началось так жарко, он бы на их месте тоже не остановился. Хорошо еще, что ребенок попался дотошный, Жану совершенно не хотелось делать за ее родителей грязную работу и объяснять, в какую такую игру сейчас играют «папа и Керим».
-У него не было денег? – нахмурился ребенок. – Как это?
-Да он даже не знал, что такое деньги! - фыркнул неофит. – Маленький еще был. И глупый. Вернее, не то чтобы глупый… Просто его никто ничему не учил. Он жил у кормилицы – обычной крестьянки, у нее самой было таких штук десять. Только все – чумазые и чернявые, а мальчик вышел - синеглазым и беленьким. Знаешь, людям не слишком нравится, когда среди них есть кто-то непохожий… В общем, его там не очень любили. Поначалу он не замечал, хотя слышал, как его называли «барчуком». Ему прямо сказали, что каждый месяц красивая карета привозит деньги от какой-то барышни на его содержание. Наверное, так мать заботилась о своем сыне, но мальчик об этом сильно не задумывался. В общем-то, ему было неплохо, пока однажды карета не приехала. И на следующий месяц не приехала. И больше не приезжала вообще… И тогда его перестали кормить. Совсем.
-Бедный, - посочувствовала Мари. Она слушала очень внимательно, разглядывая Жана яркими зелеными глазами. В своем запыленном, но дорогом шелковом платьице она походила на бабочку и, несомненно, никогда не знала отсутствия родительской ласки. Должно быть, потому и была такой смелой и жизнерадостной. Жан лег на спину, заложил руки за голову и уставился на скрипящую над ним кровать. Сверху единым потоком лились звуки: тяжелое дыхание, невнятное бормотание, низкие приглушенные стоны и Боги знают что еще. А ему – было очень грустно… И, словно почувствовав неладное, Мари прижалась к Жану ближе, положила голову ему на грудь и сделалась очень серьезной.
-Что было дальше? – потребовала она и заметила: - Надеюсь, это - сказка с хорошим концом? Иначе – нечестно.
-Давай я дорасскажу, а потом сама решишь, хороший конец или плохой, - предложил Жан. Мари согласно кивнула, грея подростка своим детским доверчивым теплом – как если бы у него на груди лежал маленький умильный котенок, и неофит продолжал:
-Чтобы не умереть от голода, мальчик клянчил еду у деревенских, подбирал отбросы в придорожном трактире и скоро понял, что обязательно сдохнет, если что-нибудь не произойдет. Однажды он упал в обморок – прямо рядом с трактиром. Никто даже не подошел посмотреть, не умер ли он – наверное, потому что мальчик был таким маленьким и худеньким, что лежащего у конюшни ребенка просто не заметили. А когда он очнулся, то увидел, как из конюшни выводили огромную белую кобылу из породистых. И какая-то красивая девушка в городской одежде стала ее кормить - большой, вкусной, белой булкой… У мальчика от голода кружилась голова, не хотелось ни есть, ни двигаться, а только спать, но в этот момент он вдруг подумал: если есть на свете город, чьи жители могут кормить лошадей булками, значит, и ему нечего здесь голодать.
-Он пошел в Лион? Молодец! – одобрила Мари, а сверху громко выругались, кровать издала глухой звук, будто на нее навалилось сразу два тела, раздался смех и тихая болтовня. Парочка отдыхала после тяжких трудов.
-Дальше! – потребовал ребенок. Жан подавил усмешку – правильно было сказано, дети в этом доме упрямые, кажется, Мари была готова пожертвовать каким угодно временем, лишь бы ее не нашли. Он кивнул:
-Так вот. Все, кто уходит в Лион и если их гонит голод или нужда, считают, что в этом городе – золотые слитки падают с неба. Ну, не знаю, может, они и падают, но только чтобы больно ударить по голове. Первые недели мальчик ночевал под пустыми лотками на базаре и воевал с местными нищими за все те же отбросы. Он сам не понимал, что заставляет его жить, это было бы так просто – лечь, закрыть глаза и тихо умереть. А потом его нашел один человек. Нашел и покормил отличным бульоном в ближайшей забегаловке, даже не спрашивая имени. Да у мальчика, собственно, и не было имени, кроме ругани – он уже давно ничего вообще ничего не слышал.
-Это был хороший человек? – Мари моргнула заинтересованными глазами. – Он взял мальчика к себе?

URL
2008-09-20 в 00:23 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да, взял… – невесело хмыкнул Жан. – Не совсем, правда, к себе… в общем, он взял его на работу. Глаза разглядел, паскуда, потому что остальное – было под слоем грязи. Он привел мальчика в Большой Дом, там жили другие дети и еще взрослые. Там мальчика долго рассматривали, ощупывали и отмывали. Это были хорошие дни: его кормили как на убой, дожидаясь, пока из тощего тела не перестанут выступать косточки, и обращались ласково, хоть и насмешливо. Его готовили к… важному заданию. А мальчику, собственно, было все равно – он давно уже разучился нуждаться в чем-то, кроме сытной похлебки. Он ел, пока живот не раздувался и не приходилось отбирать у него тарелку. И был даже благодарен хозяевам Большого Дома – умирать почему-то не хотелось. Ну, не то чтобы… Какая-то сила гнала его вперед пинками и заставляла жить дальше, переступая изо дня в день, как уставший крестьянин идет по дороге. А потом – потом он начал работать.
Неофит замолчал, стараясь подавить растущее чувство негодования.
Его даже не обманывали – Жаба сразу честно рассказал, чем мальчику придется заниматься. И ведь тогда - ему действительно было все равно.
Кто и обманывал, так это – сама жизнь. Сперва она лишила его матери, потом – еды и мечты о прекрасном городе, полном добрых людей, а затем – подкинула еще одну мечту, недоступную, неосуществимую, потому что Жан, ей-боги, не мог придумать, как ее осуществить.
Ему было всего около двенадцати (возраст Мари), когда его впервые продали – и, надо заметить, недешево. Уже потом Жан узнал, что Шамборская мафия и коска Тампля не занимаются проституцией детей, словно брезгуя столь отвратительным занятием. И любители экстравагантных развлечений идут за ними – в кварталы Карузель, где возможно все, и даже - одолжить на время беззащитного ребенка.
Дни в спальне огромного дома, наглухо укутанного в сад из старых вязов, текли в сладком ничегонеделанье. Мальчик ел от пуза, особенно предпочитая сладости, и много спал, набирая вес после блужданий по Лиону. С ним не разговаривали – прислуга молча приносила еду и сладости, по ночам его силой, минуя попытки сопротивления и слезы, брали на пышной кровати с балдахинном, золотыми кистями и легким бельем из газа, отдавая только отрывистые приказы, куда и как повернуться. В конце концов, Жану даже стал нравится этот резкий прокуренный мужской голос – его владелец был единственным человеческим существом, кто проявлял к Жану хоть какое-то, весьма извращенное внимание.
Зато днем, после того как проходила боль, было на что полюбоваться – великолепная обстановка, мягкие диваны, гобелены на стенах, позолота на колоннах и лепнина на потолке, старинные портреты, канделябры с гроздьями магических шаров и тянущиеся от пола до потолка зеркала. Иногда Жану нравилось возиться с попугаем в огромной и тоже позолоченной (тогда Жану еще нравилось золото) клетке. Попугай был неплох – он умел говорить «Салют» и «Мердэ!» голосом хозяина, что было, пожалуй, больше, чем Жан услышал от самого хозяина за все время, пока лишался девственности и остатков совести в этой богатой спальне. Но и попугай надоедал, как и все остальное. Тогда мальчик либо ложился спать, либо вертелся перед зеркалами, корча гримасы и принимая разные позы. Однажды он стащил с кровати бархатное покрывало, завернулся в него как в плащ и одел на голову хозяйский бархатный берет огненно-красного цвета с огромным пером. После чего подбежал к зеркалу, шлепая босыми ступнями по мраморному полу и чуть не запутавшись в покрывале.
Это было ошибкой – как только синие, будто васильки среди пшеничных колосьев волос, глаза Жана упали на собственное отражение, позади себя он увидел крупную фигуру хозяина спальни. Мужчина был одет в охотничий костюм и, видимо, вернулся за забытой в спальне вещью.
Сжавшись под безразличным взглядом, Жан беспомощно опустил глаза и принялся стаскивать берет с взбитых перед зеркалом локонов, как вдруг почувствовал на своей голове тяжелую руку. Которая вовсе не была намерена наказывать или ласкать – она просто придержала движение Жана.
И берет остался там, где только что был.
-Оставь себе, ты неплохо смотришься, - сказал мужчина, непристойно прищуриваясь и оценивающе оглядывая мальчика с головы до босых ступней, торчащих из-под бархата. А позади него странным видением возникла прекрасная дама. У Жана чуть не закружилась голова от облака духов, но он был рад появлению роскошного призрака – во-первых, мужчина не стал безжалостно заламывать ему руки и тащить в кровать, а во-вторых, редко еще когда полюбуешься на такую красоту. Наверное, такой же красивой могла бы быть его мать.
Как утверждали злые языки, она была настоящей «барышней», причем говорили они это с таким пренебрежением, что Жан был вполне уверен – это слово ругательное.
Единственным, что сразу испугало мальчика в незнакомке – были холодные глаза. Такие же, как у его кормилицы в деревне, которая, ничуть не озаботя этим свою совесть, бросила его на произвол судьбы. Жан почему-то был более, чем уверен, что эта прекрасная незнакомка сделает то же самое.
-И вы говорите, что нашли его в Карузель? - мелодичным голосом спросила дама. - Потрясающе, какие прелестные создания могут выйти из самой глубины мрака! Жаль, что ему придется туда вернуться. Как вам не стыдно, дорогой Голиаф, вы станете первым, кто научит его ценить свое ремесло.
- Се ля ви, графиня, - не то, чтобы очень озабоченно ответил господин по имени Голиаф. – Общество купило себе нового раба. А я – всего лишь часть общества. Ни разу не видел, чтобы волк заботился о волке.
Они ушли, а Жан еще долго стоял возле зеркала. Его уши пылали, а смазливое, еще детское лицо странно морщилось, будто бы он пытался подумать – и не мог. То, что случилось, стало своего рода озарением. До этого Жан не воспринимал окружавшей его роскоши как чего-то, к чему стоит привыкать и чем стоит наслаждаться. Ему, скорее, было скучно здесь, среди мрачноватой пышности и ледяного молчания, как и всякому чересчур живому ребенку.
Но подаренный за просто так берет - красивый, из чистого дорогого бархата, стоивший для Жана целое состояние, – это уже было слишком. Стало быть, есть все-таки в этом мире люди, которые могут позволить себе столь щедрый, почти королевский подарок? Мечта появилась раньше, чем Жан успел ее осознать. Собственно, он никогда не пытался оформить ее в слова. Он и сейчас толком не осознавал, чего хочет. Но только – упорно шел вперед, выбираясь на более престижные места на набережной, очаровательно улыбаясь клиентам, откладывая нехитрые сбережения на дорогую косметику и привычно пресмыкаясь перед Жабой и его ребятами.

URL
2008-09-20 в 00:24 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Сверху снова завозились, кто-то признался кому-то в любви, а девочка недовольно нахмурилась.
-Это грустная сказка. А где же хороший конец?
-Так она еще и не кончилась, - просто сказал Жан. – Мальчик вырос и стал красивым юношей. И заработал проклятье от Богов: стащил кошелек у жреца, тот его проклял – мол, если хоть раз прикоснешься к золоту, быть тебе золотой статуей. В результате юноше пришлось стать вампиром. Сейчас у него есть… м-м-м, хороший человек, вернее, тоже вампир, с которым он… м-м-м, живет.
-Как папа с Керимом? – спросила девочка. Жан удивленно глянул в ее сторону – надо же, какие умные нынче пошли дети, и кивнул:
-Как папа с Керимом…
-У тебя – золотые волосы, - вдруг заметила Мари. Неофит опять согласился:
-Они - единственное, что осталось после того, как проклятье было снято, а золотая шкурка – аккуратно срезана. Было больно, но вампира таким – не убьешь.
-Так это сказка про тебя? – уточнила девочка, внимательно вглядываясь в васильковые глаза неофита своими – ярко-зелеными и начинавшими подозрительно разгораться.
-Ну да. Меня назвали Жаном у Жаб… в Большом Доме. Там все – или Поли, или Жаны, сами уже путаемся. А что?
-Если ты подождешь, пока я вырасту, я выйду за тебя замуж, - спокойно и уверенно сообщила Мари. И почему-то Жан ей поверил - такая смелая и глупая девочка рано или поздно вырастет. И превратиться – в женщину, достаточно смелую и глупую, чтобы выйти замуж за первого приглянувшегося ей проходимца.
– Ты мне нравишься, - добавила Мари. - Еще я бы хотела выйти замуж за Керима, он – такая лапочка!
-Сомневаюсь, что твой папа будет рад, - пробормотал Жан, ухмыляясь.
-Вот и я чего-то сомневаюсь, - рассудительно сказала Мари. – А Лидия хочет замуж за дядю Поля, с которым ночует мама. Но мне он не нравится – он дурак, хоть и красивый. А ты - красивый и умный.
-Знаешь, мне часто говорили, что я красивый, но еще никто не называл умным, - признался Жан и улыбнулся. А ребенок – улыбнулся в ответ, неожиданно засияв.
-Тише, кажется, они уходят, - наклонила она голову набок. Жан прислушался – двери действительно скрипнули, выпуская тесно идущих рядом любовников. Интересно, сколько прошло времени? Долго же они развлекались. Руди, должно быть, уже с ума сходит! Он же всегда принимал его за неопытного и нуждающегося в помощи ребенка.
Или нет? Иначе с какой бы радости отправил в дом Кавазини в одиночку? Или просто не подумал? Ох, Руди, хотелось бы знать, что творится в твоей голове….
-Тебе придется перепрятаться, - озабоченно заявил Жан девочке. – Сама видишь, здесь тебя чуть не нашли.
-Я так и хотела, не дура, - сказала девочка. - Ну, ты меня выпустишь? Иначе, боюсь, мне придется тебя поцеловать. А это уже страшно – вдруг ты заколдованный принц и превратишься в лягушку?
Выбравшись вслед за неофитом, она быстро побежала к двери, стуча по паркету каблучками маленьких сапожек. Ножки у нее были худенькие и миниатюрные, должно быть один из героев-любовников с небольшим размером ноги – действительно был ее отцом. Уже у самой двери она, словно вспомнив, обернулась и послала Жану воздушный поцелуй:
-Чао, принц! Я помню, ты обещал вернуться, и буду ждать!
«Когда это я такое обещал?» - изумился Жан, но было уже поздно, Мари скрылась в коридоре. Он только озадаченно покачал головой - ну и фантазия у ребенка! Принц, да еще и заколдованный, надо же! Обычный бастард, каких в каждом лионском предместье пруд пруди. Вдобавок – уличная шлюха с набережной Пляс-Пигаль. Да если бы все сказочные принцы делали такую карьеру, куда бы, спрашивается, покатился этот мир?
Неофит застыл возле двери, приникнув ухом к замочной скважине. Сперва все было тихо, потом раздался радостный детский визг, топот маленьких ножек, явно – не одной пары, а потом знакомый голос придушенно воскликнул:
-Хаким, сними с меня своих маленьких чудовищ! Они тяжелые, как слоны!
-А я видела принца! – возбужденный голос Мари звенел на весь коридор, как перезвон серебряных колокольчиков на почтовой карете. Жан испуганно вздрогнул, но тут в ответ раздалось точно такое же звонкое:
-Не верьте ей, мама сказала, она – все время врет! Так и сказала – у нее, мол, больное воображение, надо с этим что-то делать! Я слышала!
-Не врет, а фантазирует, дорогая, - рассеянно отозвался обладатель строгого голоса. – Где ты так испачкалась, детка? Лидия, прекрати немедленно, ты его задушишь! Керим, вот ты же сам им позволяешь, потом не жалуйся! Все, дети, все трое, пошли обедать!
Дружный детский смех, звук удаляющихся по коридору тяжелых мужских шагов, и снова все стихло. Едва слышно вздохнув, Жан снова забрался на кровать, встал на колени, почему-то стараясь не испачкать бархатное покрывало сапогами и подкроватной пылью. Осторожно снял картину, мельком оглядел содержимое углубления в стене, удивившись отсутствию хоть какого-нибудь приличного сейфа, удержался от соблазна отсыпать немного в карман из туго набитых мешочков (по счастью, в его одежде не было карманов) и взял то, что нужно. А именно – небольшую шкатулку из отполированного красного дерева на маленьких резных ножках. Еще раз удивился – надо же, как все, оказывается, просто! Как Руди, собственно, и говорил…
На сей раз, интуиция жестоко обманула своего хозяина – слишком поздно сообразила и словно ударила обухом по голове. В тот же момент Жан оцепенел с широко раскрытыми глазами, его спина покрылась крупными мурашками нехорошего свойства – кто бы там ни стоял за нею, у него явно был «дурной глаз». По мнению народа, обладатели такого глаза запросто могли наслать порчу, хотя Жан почему-то сильно сомневался, что дело обойдется одной только порчей.
-Кто здесь? – наконец, нашел в себе силы спросить Жан шепотом. А вот на то, чтобы обернуться – сил уже не хватило. И, что самое удивительное, ему ответили.
-Не бойся, я тебя не трону, - отрывисто сказал голос. Это был странный, неестественный голос, точно безжизненный, он будто скользнул по шее неофита в районе позвонков. Как если бы к коже прикоснулось холодное лезвие кинжала. И Жан вдруг понял, что перестал дышать. Совсем.
А потом с ужасом осознал еще кое-что – в комнате вообще не раздавалось звуков дыхания. Это могло значить только одно: тот, кто стоит позади него, - тоже не дышит.
Еще один вампир? Это было бы слишком просто. Крис утверждал, что вампиры чувствуют друг друга. Он приводил пример: два вампира могут сидеть в одной зале на разных концах, среди шумной толпы, и знать, что где-то поблизости - свой. Но ведь интуиция молчала, пока взгляд, упирающийся в спину, не стал слишком тяжелым и словно чего-то ждущим? Стало быть, за спиной - нечто, чего Жан еще никогда не видел.
-Честно не тронешь? – переспросил он уже от отчаянья, и голос с насмешливой интонацией, не переставая быть таким же безжизненным, подтвердил:
-По крайней мере, не сейчас. Я подожду, пока ты уснешь.
Жан так удивился, что даже перестал бояться. Да с чего он взял, вампирам почти не нужно спать, разве что, как и кушать, - чисто для удовольствия! Так подумал неофит и опустил вмиг потяжелевшие ресницы вниз, всерьез задумавшись - стоит ли их поднимать обратно?
Машинально, пытаясь всего лишь побороть сонливость, неофит резко обернулся навстречу опасности. Золотые волосы больно хлестнули по спине. Это отрезвило Жана и разозлило одновременно. Нет, мы, конечно, не жалуемся, но умирать на той же медвежьей шкуре, где еще десять минут назад трахал своего любовника отпрыск семейства Кавазини? Это как-то уж совсем не комильфо, знаете ли.
И вообще, ну и дом! Здесь что, вообще нельзя остаться одному?

URL
2008-09-20 в 00:24 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты еще кто такой? – процедил неофит, оскалившись и крепче прижав к себе шкатулку. - Только не говори, что – дон Флориндо Кавазини, все равно не поверю. Темноморские мафиозо не могут быть оборотнями!
-А почему, собственно, нет? – парировал баск. Все тем же неприятным, безжизненным голосом, словно напрочь лишенным эмоций. Жан опустился на кровать, вдруг почувствовав смертельную усталость. Шкатулку он, впрочем, так и не выпустил. И, зевнув, критически обозрел фигуру баска.
-И костюмчик неподходящий. Судя по нему, ты – грабитель, - заключил неофит, отчаянно зевая.
-А вот и не угадал, - почти весело сказал баск, облаченный в подобие доспеха и, невзирая на жару укутанный в плащ. – Я здесь работаю.
-Пугалом? – съехидничал Жан, а баск, перестав улыбаться, поднял брови:
-Да нет. Защищаю имущество хозяина дома и собираю души.
-Чего собираешь? – не понял Жан, снова начиная смутно подозревать какую-то опасность. Взгляд баска сделался тяжелым, а воздух вокруг вроде бы сгустился:
-Души. У нас договор с доном Кавазини: из его сейфа ничего не пропадает, а я могу забрать себе души грабителей и мелких воришек, а также, по случаю – наемных убийц. Так что я – Ловец Душ. Впрочем, можешь особо об этом не волноваться – я никого не убиваю. Ты просто заснешь – и не проснешься, это безболезненно и быстро…
-Эй, думай, что говоришь, - Жан сумрачно посмотрел на шкатулку, начиная ее ненавидеть. Если бы не просьба Руди… - Зачем тебе душа такого, как я?
-Мне подойдет любая, - откровенно сообщил баск. Без удовольствия, без раздражения, как если бы говорил с деревом или камнем. Каким-нибудь валяющимся на дороге булыжником. – И твоя в том числе. А теперь – спи.
-Ладно, пошутили и хватит, - Жан дернулся встать, но почему-то передумал. И с ужасом отметил, что сейчас, должно быть, не сможет даже пошевелить ногой. Поэтому жалобно добавил:
–Ловцы Душ – это всего лишь глупые байки, их народ придумал детей пугать…
-Ага, и сейчас эти глупые байки кое-что у тебя заберут, - сказал баск и назидательно добавил: - Но ты сам первый начал. Кто тебя просил забираться в посторонний дом с целью хищения чужого имущества?
Ноги у Жана словно действительно не желали больше функционировать в заданном режиме и намертво приросли к кровати. Липкий холодок, словно к спине прилипла морская плоская рыбина с ледяной и мокрой чешуей, прополз по всему телу и прочно осел в душе. В той самой, которой неофиту, кажется, все же предстояло лишиться в этой просто обставленной спальне.
И, словно желая подтвердить свое право отбирать души у залетных вампиров, баск медленно развел в стороны полы плаща. Такого серого и запыленного, словно в нем прошагали не одну милю по всем дорогам мира.
Кажется, таких существ с ветром в голове и кошельке называют «приключенцами»: без определенной цели, повинуясь только своей свободе, они пересекают мир наискосок в поисках приключений и смерти. Некоторые даже умирают. Если честно, умирает большинство. Но их почему-то никогда не становится меньше.
В своей жизни Жан видел много такого, чего больше не хотел бы видеть. Убивал и сам – вернее на пару с Руди. Но огромная дыра в груди поразила даже его, в общем-то, не по-детски крепкие нервы. На секунду мелькнула любопытная мысль: а вот интересно, чем они пробили надежный с виду доспех из прочных металлических пластин? Ах да, вон же края обуглились! Огненный сгусток, не иначе. Да, парню не повезло нарваться на умелого мага, и это надо же - все ребра всмятку, каша из внутренностей и какие-то подозрительно торчащие оттуда белесые шнурки. А «герой» все еще ходит и даже улыбается, алчно и с ненасытным блеском в глазах, как у людей, которые долго о чем-то мечтали, и вот, наконец, обрели…
-Наконец-то я буду жив, - медленно произнес баск. Одну руку он запустил под плащ и что-то там искал. – Спи, я позабочусь, чтобы ты не проснулся, когда я начну…
-А кто тебе сказал, что у вампиров есть душа? – из последних сил буркнул Жан. Надежда уснула раньше, чем разум. Ну и кому, в самом-то деле, нужна такая паршивая жизнь? Казалось бы, чего проще – все равно что уснуть навеки. Сколько раз это уже могло с ним произойти – за последние два дня уже второй случай. Вчера его запросто мог прикончить страдающий от своей роли цепного убийцы Кристиан. Сегодня – этот тип. Так чего уж теперь-то бояться? Может, чем раньше – тем лучше?
Но какая-то сила, неведомая и неподвластная ни разуму, ни чувствам, темная и инстинктивная, приказывала: «Не спи, дурак! Ты не для этого голодал в Мон Вилляж!...». Жан и сам удивлялся ее напору, но это – было выше, чем разум. Потому он и пытался тянуть время – даже несмотря на то, что надежда уже сама спала крепким сном.
-А почему ее не должно быть? - откровенно удивился баск. Он вынул из-за пазухи флейту и удовлетворенно кивнул своим мыслям. – Только баски умеют жить без души – и оставаться живыми. И то – пока не умрут. Мне, надо сказать, крупно повезло. Я, понимаешь ли, уже мертв. И поверь, умирать мне не понравилось. Второй раз буду осмотрительнее. Что касается вампиров, вы же пьете кровь, а с ней – забираете душу. Или ее часть. Ловцы Душ делают то же самое, но без крови. Мы – одинаковы, каждый убивает – чтобы не быть мертвым. И кстати, я хочу еще раз увидеть детей…
«Но можно ведь и не убивать, мало ли вампиров пользуются донорами», - хотел возразить Жан, но промолчал – говорить уже было лень. К тому же в голове почему-то крутилась одна и та же фраза, запомнившаяся из далекого и странного, укутанного в дымку забвения детства: «Общество купило себе нового раба. А я – всего лишь часть общества. Ни разу не видел, чтобы волк заботился о волке».
Чертова жизнь. Чертово общество, где на самом деле – никто никому не нужен, и каждый – цепляется за свою никчемную маленькую жизнь, подминая под себя остальных. Все одинаковы. Ради прокорма и просто так Руди убивает - столь же легко, как травит похабные анекдоты и улыбается своим вечно меняющимся секретаршам в особняке Шерпантье. Дон Флориндо, родственник такой милой девчушки с зелеными глазами по имени Мари, чтобы выжить, стал кровавым убийцей – невозможно быть главой мафии и не привыкнуть к виду крови. Ветка строит мир, в котором ему самому будет нравиться жить. В этом, стало быть, ему жить не так уж и не нравится. Из-за него Крис так страдает, возвращаясь с заданий, парень – не большой любитель насилия, не смотри, что – Урожденный. Из-за бредовых идей о новом мире – каждый вампир в городе живет будто бы под прицелом арбалетного болта, послушно беря в руки серебряный меч, как только прозвучит приказ именем Стефана Ветки, их «любимого» сира. А уехать из города – Крис разболтал и об этом – означало неминуемую смерть, Ветка не хотел, чтобы мир узнал о его грандиозных планах и на всех границах диаспоры были кордоны из верных ему вампиров.
Еще один хищный паук, медленно плетущий свою паутину. Вот уж этот не станет потакать обществу, скорее, и впрямь его изменит – потому что выжить в нем он сможет только так. По-другому – он просто не умеет. И Руди не умеет, и дон Флориндо, видимо, не сумел…
А Жан – сумел. Ради выживания он уже давно продал все, что можно. И после этого - столько пафоса о дерьмовой жизни и волках. Смешно даже…А последнее – его душу – готов был отобрать этот баск, чтобы выжить самому. В другое время – наверняка, отличный отец и друг, они там, у себя, все такие, Баския – маленькая горная феодальная страна со своими понятиями о том, как нужно жить…
Неофит улыбнулся своим мыслям. К черту. Можно ведь и не жить вообще. Так будет легче – зачем это и без того замусоренному миру лишние отбросы? Приложенная к мертвым, но еще ярким губам баска флейта издала волшебный звук – и ресницы Жана сами собой опустились вниз. Он еще успел бросить последний взгляд на вдохновенно играющего на своем чародейном инструменте баска, словно пытаясь добавить: «А знаешь, я тебя понимаю. Я уже давно знаю: если вас не любит жизнь, то уж будьте уверены – эта старая шлюха смерть подбирает всех, кто попадется на ее пути»…
-Ну, положим, не так уж и всех, - негромко засмеялся кто-то приятным баритоном. Надо сказать, подозрительно знакомым. И Жан понял, что говорил во сне.
-Никогда не любил дешевых шлюх, - добавил голос.
-Руди? Ты тоже умер? – сонно удивился Жан, вскинулся от неожиданно острого удовольствия и вынырнул из дремы так же моментально, как в нее погрузился… а сколько времени назад это было? Неважно.
Довольно жмурясь и почти мурлыкая, Жан неторопливо, смакуя, посасывал из разрезанной чем-то острым кожи, особенно нежной в районе ложбинки между плечом и шеей, горячую и сытную кровь. Он лишь смутно сознавал, что лежащая в его объятиях девушка одета в черное платье и белый передничек горничной. Все, что он хотел знать – это вкус крови, оказавшейся удивительно пряной. Когда неофит сумел заставить себя оторваться от девушки, она даже не пошевелилась. Упала на кровать, как сломанная кукла, хотя Жан уловил в ее теле остатки жизни.
Он поспешно отвел взгляд – теперь, после Ловца Душ, кстати, тоже лежавшего в комнате и мертво смотревшего вбок презрительно сощуренными раскосыми глазами, неофиту уже не хотелось кого-либо убивать.
-Руди… - как-то совершенно беспомощно сказал он, садясь и складывая на коленях руки. Еще недавно вполне бодрый труп баска, теперь – молчаливый и холодный, очень контрастировал с залитой светом комнатой. Вместо огромной рваной раны на груди остался только нещадно смятый доспех, сквозь который просвечивала смуглая кожа. А прямо в центре груди Жану увидел дорогую рукоять кинжала, принадлежавшего некоему Рудольфу Де Ла Блезе.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная