23:42 

Гаремные сказки. Сказка седьмая

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Положила лежать. Выкладывать сказки куда-нибудь на постоянку буду после десятой, надо бы еще раз все целиком проверить.

А то будет, как в одной из моих еще студенческих побредушек - сперва в середине они занимаются любовью в однокомнатной квартире, а в конце уже бегают друг за другом с пистолетами аж по двум этажам
:)


Автор: Соня Сэш

Бета: Чжан

Название: Сказки моего гарема. Сказка седьмая: о том, что гибнет за идею тот, у кого не хватает сил бороться за нее дальше.

Рейтинг: R

Жанр: авантюрный любовный роман

Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет.

Авторские примечания: Вся серия - цикл из 10 сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан, для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения.

(остальное в комментах)


@темы: кто о чем, а Сэш - о слэше, побредушки

URL
Комментарии
2008-09-20 в 00:25 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-А почему ты его просто не укусил? – сморозил Жан, которого захлестнула волна облегчения.
Голод, драки в рабочих кварталах, тюрьма, золотое проклятье, укус вампира…Теперь еще и это, и ведь – выжил же! Вдруг захотелось смеяться – но на глаза почему-то навернулись слезы.
-Вот еще, - поморщился Руди. Он как раз пытался достать из баска кинжал – очень осторожно, чтобы не запачкать дорогую одежду. – Я не ем мертвечину. А он был все-таки скорее мертв, чем жив. По крайней мере, до того, как высосал из тебя душу. Извини, что не вмешался сразу, пришлось подождать, пока он оживет, да и найти тебе свежую кровь в этом доме так, чтобы не заметили, было - совсем не просто. Кстати, я вовремя успел – если б он закончил свое дело, извини, малыш, ты бы долго не протянул, без души-то.
Осмотревшись и подумав, он принялся заталкивать труп под кровать.
-Руди, кто это? – тихо спросил Жан, все еще разглядывая мертвое (и похоже, не с сегодняшнего дня) тело. Девушка на кровати рядом с ним шевельнулась – ей явно хотелось снова потянуться к тому, что принесло такое наслаждение. Жан пересел ближе к краю, стараясь не смотреть в ее сторону.
- То, что он говорил про вампиров – правда?
-Ну да, мы – что-то вроде них, но… человечнее, что ли, - Руди выпрямился во весь свой двухметровый рост, встряхнулся, как большая вальяжная собака после купания, и взглянул на Жана. Обеспокоено нахмурился и добавил:
- Как бы то ни было, в нас больше живого, чем в них. Ты и сам, наверное, в курсе – у басков нет души, но почти все они - отличные колдуны. А колдовство, малыш, имеет существенное отличие от той же магии. Там – тонкие материи, тут – грубая природная сила. Если ее вовремя не обуздать, она может принести своему обладателю много проблем. Как тебе, например, идея испепелить все вокруг огненным дождем, только потому, что ты разнервничался? Бедняги вынуждены учиться ею управлять - ради собственной безопасности. Большинству хватает азов, но некоторые – доучиваются до очень крутых типов. Я таких уже видел, приходилось, – после смерти они не умирают. Но толком и не живут – с каждым днем тускнеют и, под конец, растворяются. Их единственный шанс спастись – сожрать чью-нибудь душу раньше, чем погаснет упрямый огонек, который заставляет их идти вперед даже после смерти. Еще одно доказательство тому, что оборотни – удивительно живучие существа!
-Ну да, конечно, - кивнул Жан. Глаза уличной шлюхи стали вдруг очень большими и невероятно печальными. – Руди… Почему меня все время хотят убить? И моя кормилица, и тот жрец с его проклятьем, и даже Крис… Это что - совпадение или злостная закономерность? Они все - как сговорились!
Неофит умолк, понимая, что почти сорвался на крик. А Руди – окончательно сдвинул брови к переносице, подходя ближе и задумчиво рассматривая расклеившегося неофита.
-Не обобщай, - сердито заявил он. – Я же не собираюсь тебя убивать. Только не обижайся, но порой ты кажешься таким беспомощным. Знаешь, ты напоминаешь мне одного такого же пацана, он был моим оруженосцем, погиб на моих руках – шальная стрела. Славный такой пацан, все своей девушке письма писал… Тогда я не смог ничего сделать. Наверное, поэтому мне все время хочется тебя защищать. Не обиделся?
-Переживу как-нибудь, - пробормотал Жан, и по его губам скользнула слабая улыбка. Мердэ, а почему бы и нет? Руди так близко, он так величествен сейчас, когда, наконец, выпустил наружу свое стремление позаботиться о своих, как и полагается приличному Командору. С ним так тепло, и даже не потому, что поел, а просто – кто-то рядом.
Действительно рядом, а не просто делает вид или платит деньги. Это даже сексуально…
Какой-то удивительно разумной частью мозга понимая, что ему, скорее всего, просто врежут по наглой физиономии (в конце концов, Руди – мало что не гей, так еще и сам признался, что дешевых шлюх не любит), Жан потянулся губами навстречу открытому мужественному лицу. По-детски, будто изумляясь, приоткрыл губы, прикрыл ресницами глаза в предвкушении…
И – отшатнулся, чуть не упав на вяло раскинувшуюся по медвежьей шкуре девушку.
«Отлично, ты подобрался к нему почти вплотную, - строго и удовлетворенно сказал ему голос. Прямо внутри бедной, замученной головы. – Надо же. Меня он теперь так близко не подпускает… Не имеет значения. С этой минуты ты начинаешь за ним следить. В случае малейшего отклонения от обычного поведения – сразу сообщать. Просто позови – я услышу. Все понял?».
«Да, сир», - безнадежно подумал Жан, болезненно щурясь и вглядываясь в ничуть не изменившееся лицо Рудольфа. Крупная широкоплечая фигура, длинные светлые пряди, славный характер и повадки хладнокровного убийцы. В чем Ветка его подозревает? Да Руди же мухи не обидит – ну, так, сожрет раз за день какую-нибудь беззаботную горожанку, так ведь не со зла. Ну, четверками командует и жестко командует, надо заметить. Так ведь по приказу Ветки. Ладно, повторяя слова сира: «Не имеет значения».
-Не забивай себе этим голову, малыш, - неожиданно сильная рука легла на холодные волосы Жана и погладила их. Не то, чтобы нежно, а так – чтобы успокоить.– Лучше пойдем-ка, вечеринка у Бонано скоро кончится, а если не кончится - вдруг еще кому потрахаться приспичит, или служанку искать начнут, или мимо комнаты кто пройдет и голоса услышит. В общем, пора нам отсюда сваливать, я так думаю…
У Руди была очень тяжелая рука – такая же, как у некоего месье Голиафа, большого любителя посетить рабочие кварталы Карузель в поисках детей, «вышедших из мрака». Не в силах больше выдерживать напор эмоций, Жан закрыл лицо дрожащими пальцами и нервно засмеялся – а мир вокруг, обычно благополучно плевавший на неофита со всех своих колоколен, неожиданно отреагировал: завертелся, как детская юла, в василькового цвета радужки брызнули искры, казалось, их высекала какая-нибудь яркая радуга. Страшный ветер мог сбить с ног и, чтобы этого не случилось, Руди крепко прижал худое тело неофита к своей широкой груди, и Жан получил шикарную возможность узнать, как пахнет это большое, широкоплечее и вальяжное тело.
От Руди пахло - истинно мужской силой, дорогим вином, горячими конями, смертоносной сталью, боевыми умениями, безудержным весельем и безудержной же похотью, здоровой злостью и свежей кровью.
А потом их обоих выбросило прямо на траву с неба, если точнее - с высоты не менее пятнадцати дюймов…
Выбравшись из колючих травинок, неофит недовольно отфыркался – в нос ему забилась какая-то букашка. Рядом приятным баритоном засмеялся Руди:
-Ну повезло тебе, я скажу! А ты не знал, что умерший колдун передает свою силу? Обычно – кому придется. Не расслабляйся, с ней еще управляться надо уметь. Ну да ладно, вернемся в Лион – ох чую, нам сейчас до него всю ночь лететь придется, не иначе, мы в какой-нибудь глуши под городом - так я тебя к обучению пристрою. Есть у наших пара хороших колдунов. Не стоит благодарности: гвардейцы – своих на войне не бросают!…



Это случилось намного позже, спустя почти полгода и почему-то произошло зимой, необычайно холодной и радостной. И самое странное в том, что это случилось как раз в тот момент, когда им обоим казалось – еще чуть-чуть, и расстояние между ними сократиться настолько, что будет стоить только протянуть руку.
-Лассэль! – раздался веселый и показавшийся смутно знакомым возглас в зимнем, морозном, прозрачном и оседающем на губах воздухе. В это время сид как раз пытался без помощи ладоней, которые он грел под мышками, откусить огромный кусок от мороженого, круглого, фруктового и щедро посыпанного мелкой крошкой. С утра для разнообразия выпал мелкий, хрупкий и рассыпчатый снег, и тонкие длинные пальцы эльфа отчаянно мерзли даже в кожаных перчатках с меховой опушкой. Расслышав собственное имя где-то на другом конце катка, довольно далеко от их скамейки под опустившим темные ветви тополем, он чуть не подавился. И в этот момент снова услышал:
-Лассэль! Махаон!

URL
2008-09-20 в 00:25 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Сид замер. Медленно оглянулся, прищуриваясь. Это уже было нечестно – никто, кроме обитателей Валатерры не мог знать его юношеского прозвища. О котором он и сам уже успел благополучно забыть, слишком уж давно у него не было повода вспомнить о длинных белых каменных стенах, прямых дорогах между лесистых холмов и плантаций, о правилах поведения в обществе, справедливых законах и радостных оргиях, словом обо всем, чем жила и дышала вечно юная страна Тирнанн-Огг.
К тому времени они уже довольно долго просто сидели на одной из скамеек на Сен-Дени - возле спуска к замерзшей Луаре, нагло поедая уже пятую порцию мороженого из ближайшей кондитерской. Оба почти ничего не говорили и молча смотрели на высокое небо, края которого подернулись малиновым светом начинавшего сгущаться раньше обычного вечера. А также - на веселую, восторженно вопящую толпу высыпавших на улицу прохожих. Пользуясь редким случаем – в последний раз снег выпадал еще при Карле Кровавом, а уж речка замерзала и того реже - горожане от души развлекались, обкатывая Луару с помощью неких приспособлений, называемых «коньки», и думать не думали о том, что тонкий неверный лед под ними вполне может и провалиться.
Для Айна и снег, и коньки, и то, как от мороза щеки Лассэля покрылись бледно-розовым румянцем – все было внове, и он вот уже полдня отказывался уходить с набережной, испытывая непонятное ликующее чувство от этого выверта природы. День был странным, как и его настроение – почему-то хотелось смеяться, валять дурака и делать вещи, совершенно несовместимые с воспитанием в семье потомственных шейхов. Как будто бы он снова стал маленьким ребенком, для которого нет большей проблемы, чем закончившаяся порция мороженого – должно быть, во всем был виноват морозный, продирающий до костей и непонятно бодрящий ветер с его одухотворяющей свежестью. Завороженный всем происходящим, Айн не почувствовал ни малейшей тени беспокойства, несмотря на то, что Лассэль мигом посерьезнел и как-то очень надменно сжал губы.
-Кто это? – спокойно уточнил он, вглядываясь в приближающуюся высокую фигуру. – Кажется, кто-то из твоих сородичей?
-Не знаю, - рассеянно и, пожалуй, нервно ответил Лассэль. – У меня здесь уже давно нет никого из знакомых сидов… Хотя… Погоди-ка. Кузен Давиэль?
-Он самый, но лучше называй меня на лионский лад - Дэви, - обворожительно улыбнулся «кузен Давиэль», подъезжая ближе на дорогих серебряных коньках, сверкающих на не успевшем закатиться солнце и бросающих на лед неясные веселые блики.
Айн внимательно оглядел второго сида – проведя полжизни в доме родителей на окраине Аль-Мамляки-Бхарата, рядом со степями и возле Великой Стены, он еще не сталкивался ни с одним из этих существ, предпочитающих невольничьи рынки в столице отдаленным уголкам, за исключением, разумеется, Лассэля. В Бхарате их не слишком любили – но и не трогали, как одну из неплохих статей дохода для эль-рийядских торговцев и государства.
Зато очень много слышал – от болтушки Райлиса, от остальных, которым время от времени было совершенно нечем заняться в условиях Спален, а посему – занимались бесконечным чесанием языков. Возможно, так открыто пялиться казалось невежливым, но потомок шейхов не мог упустить редкий шанс получше разглядеть Детей Дроу, про которых ходили легенды – мол, это непохожие на своих отцов, когда-то безжалостно выбракованные ими из-за своей непохожести существа, живущие в неприступных, отторгающих чужаков городах на полуострове Лиций. Их города, по слухам, представляли собой причудливое сплетение живого, умеющего дышать камня, были украшены прекрасными висячими садами и окружены плантациями. Говорили, ни один чужеземец не сможет пройти за Вал, окружавший два города - Валатерру и Патрию без разрешения их своенравных обитателей.
Про самих обитателей тоже ходили самые разные сплетни: о томном обаянии (у Лассэля его было с лихвой), о повышенной ловкости и выносливости, о том, что они брезгуют другими расами и ненавидят полукровок так, как сами сознают себя таковыми. Но – любой сид скорее откусит себе язык, чем признает это вслух. Гордые, высокомерные, ехидные снобы с кучей комплексов, обитающие среди роскоши и лени за счет труда рабов-илотов и магии своих папочек. Бросив быстрый взгляд на Лассэля, потомок шейхов заметил высокомерно сжатые губы, чего не было еще пару секунд назад, и лоб ария прорезала озабоченная складка.
Общаясь с милым и заботливым Лассэлем, он как-то все время забывал, что перед ним – тоже сид.
Айн не был полным идиотом, поэтому прекрасно понимал, что вся заботливость и доброта сида распространялась только на него. Эльф весьма умело очерчивал грань между своим миром и миром окружающих его существ, словно создавая некие круги – «те, кого я люблю», «те, кто имеет право на мое уважение», «те, до кого мне нет никакого дела». И обращался с ними соответствующим образом, хотя Айн сильно подозревал, что наиболее очаровательным Лассэль бывал именно в тот момент, когда его что-нибудь раздражало.
Для сида это была – тактика, позволяющая жертве расслабиться перед наступлением. Он мог с обворожительной улыбкой на точеном лице выговаривать горничной, целенаправленно довести ее до слез, не меняя при этом мягкого тона. Давая мальчишке-портье чаевые, он делал это с такой легкой брезгливостью – будто только что отпихнул носком дорогого замшевого сапога дохлого мышонка. Разговаривая с продавцами в лионских лавках, Лассэль вел себя чрезвычайно мило, сперва обволакивая словами, будто нитями сладкой ваты, зачаровывая манерами и красотой, а потом – безжалостно бросал меткую фразу, из которой хозяин лавки неожиданно понимал, что сид зашел сюда из чистого любопытства, но ему здесь очень не понравилось. При этом эльф словно не замечал своего поведения, а стоило ему намекнуть, - удивленно и искренне пожимал плечами. В такие секунды эльф казался Айну чужим, далеким и непостижимым.
Айн никак не мог понять, как в сиде уживаются два разных существа: то, которое оставляло за собой расстроенных горничных, оскорбленных хозяев лавки, униженных портье, которому словно доставляло удовольствие лишний раз подчеркнуть разницу между ним – Сыном Дроу, и этими несчастными созданиями, неизвестно по какому праву заселившими землю.
И второе – которое ничего не имело против того, что Айн – отнюдь не эльф.
Вздохнув и постаравшись отогнать ведущую в тупик мысль, потомок шейхов снова посмотрел на молодого сида. Первое впечатление оказалось верным - ему сразу показалось, что он увидел копию своего любовника. Второй сид был столь же рослым, худощавым, чуть более темноволосым, но густые роскошные пряди вились по спине крупными локонами - точно так же, как у Лассэля. Точеные высокие скулы, гордый подбородок, такая же мягкая и самоуверенная одновременно улыбка. Интересно, все жители Тирнанн-Огг – похожи, как близнецы?
Вот только глаза у «кузена Давиэля» были совсем другие – тоже миндалевидные, будто обведенные контуром бархатных ресниц, но – болотисто-зеленые, кажущиеся двумя взбудораженными комками тины. И нос – с небольшой изысканной горбинкой, в отличие от Лассэлевского идеального профиля.
Айн нахмурился – он был готов поспорить, что спокойствие сида – деланное, а под слоем тины в глазах плещется что-то живое и очень любопытное, не забывшее, в свою очередь, внимательно оглядеть их обоих, не упустить ничего из виду и сделать выводы. Почему-то Айну показалось – не слишком лично для него лестные. Вовремя подняв глаза, арий увидел стремительно приближающуюся женскую фигурку на таких же роскошных коньках – красивая зеленоглазая эльфийка с мягкими чертами лица уцепилась за руку поднявшегося ей навстречу Лассэля. Заливисто засмеялась, целуя его прямиком в замерзшие губы.
-И моя дражайшая кузина Тирнаннэль? Вот так радость! – улыбнувшись чуть более искренне, Лассэль любезно сделал вид, что прикоснулся губами к тыльной стороне хрупкой женственной ладони. А затем сид выпрямился, и Айн увидел, как Лассэль, видимо, повинуясь какому-то импульсу, со странным выражением лица протянул руку к лицу кузена. Медленно накрутил на палец выбившуюся из прически прядь, задумчиво склонив голову набок. А молодой сид – неожиданно опустил вниз густые черные ресницы.
-Ведь у тебя не вились волосы, Дэви? – уточнил Лассэль прямо-таки медовым голосом. Айна передернуло – такого голоса, словно обливающего собеседника патокой, он больше не хотел бы слышать у любовника никогда, ни при каких обстоятельствах. Вновь подняв ресницы юный сид неожиданно задорно улыбнулся большим ярким ртом.
-Теперь – вьются. С магией – нет ничего невозможного, - он лениво и грациозно повел головой, заставив кудри, похожие на шелковые нити, какие бывают на голове у искусно сделанных фарфоровых кукол в лионских лавках, всколыхнуться и рассыпаться по спине.
-

URL
2008-09-20 в 00:26 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-И назад ты их больше не зачесываешь, - Лассэль, словно опомнившись, отпустил прядь, оглядывая Давиэля с ног до головы. Насмешливо фыркнул - так и есть, вызывающе подкрашенные ресницы, высокие сапоги с пряжками-бабочками, а под плащом - бежевый камзол из дорогой ткани, неярко расшитый цветочными узорами, и золотые пуговицы.
Сид весело прищурился, вспомнив, как он первым начал носить человеческую одежду в Тирнанн-Огг, прямо по геометрически правильным улицам Валлатерры, на удивление публики. Его так никто и не осудил, хотя многие косились с неодобрением – направленным на любое веянье, пришедшее из мира людей. Варварские обычаи, варварская одежда, туника и плащ – куда утонченнее? Да, они вполне могли бы подвергнуть остракизму осмелившегося бросить вызов принятому порядку юному выскочке, просто из принципа: в конце концов, если хочешь чего-то необычного – да пожалуйста, только зачем так афишировать?
Так бы и случилось, если бы не то, что Лассэль - роскошно смотрелся в бежевом камзоле из замши, с торчавшими ворохом вокруг шеи роскошными лионскими кружевами и со сверкающими, как его глаза, пуговицами из чистого золота. Куда как шикарнее, чем в приевшейся тунике из мягкой белой шерсти и алом, изрядно надоевшем плаще, предназначенном для спасения от внезапных в тех жарких краях ливней. Для его родичей это был - удар поддых. В Валатерре могли осуждать тех, кто якшается с людьми, проигрывает на дискуссиях и высказывается против старших, да, в принципе, за что угодно, тамошние правила всегда были весьма размытой вещью, везде свято соблюдался принцип: «Если нельзя, но очень хочется, то можно, при этом – желательно не позоря своего рода». И, как у любого правила, у этого – тоже были исключения. Красивый сид – никак не мог быть позором рода, что давало определенную степень свободы от любых правил. Выходка Лассэля могла стоить ему и его матери репутации, но он – прекрасно знал, что делал.
Секрет его успеха в Валатерре составлялся из трех основных элементов: красота, обаяние и беспросветная самоуверенность, порой доходящая до обычной наглости. По принципу: если все время повторять, что ты здесь – самый лучший, в конце концов – многие поверят. И ведь – работало!
-А ты начал носить зеленое, Махаон? – как-то очень жадно поинтересовался Давиэль. Он смотрел на Лассэля, не отрываясь, в отличие от явно не способной долго сосредотачиваться на чем-либо одном сестры, смотрел – так, будто запоминал. Сид снова прищурился – на сей раз болезненно, пытаясь сообразить - что же в его прошлом было такого, о чем он никак не может вспомнить? В чем причина странного ощущения, которое лионцы называют «де жа вю»?
Он что-то упускал - какую-то деталь, мелкий факт, возможно, не имеющий значения. Но то, что он не мог вспомнить – порядком раздражало и даже начинало немного пугать.
-Еще увидимся, - вдруг безо всякого предупреждения кивнул Давиэль и, обернувшись, легко скользнул в обратную сторону. Его сестра Тирнаннэль тоже помахала укутанной в перчатку ручкой:
-Пока, кузен!
Оба, смеясь, отдалились почти молниеносно, и только тогда Лассэль перевел дух. Какое счастье, что они предпочли убраться, чем разводить долгую светскую болтовню! Честно говоря, сиды довольно часто покидали Тирнанн-Огг в поисках развлечений, тем более, что церемониться с людьми и прочими тварями за пределами Вала – не считалось таким уж обязательным.
Но встретить здесь именно Давиэля было крайне неприятно. Нет, они никогда не занимались любовью, хотя Лассэль довольно быстро распробовал прелести секса с сильными мужчинами и стройными, как веточки лавра, юношами. Он не был особенно скрупулезен в выборе партнеров, однако, Дэвиэль – был его родственником, к тому же сыном тетушки Друззиэль, весьма склочной особы, с которой уж точно не стоило связываться. Если ее боялась даже мама, стало быть, следовало опасаться и ему. Что касается кузины – Лассэль смутно подозревал Тирну во фригидности, хотя никогда не озвучивал этого вслух, не имея никаких улик, кроме весьма косвенных.
В любом случае, славно, что Дэвиэль так просто уехал, даже не спросив, кто такой Айн и почему этот человек только что кормил сида с руки мороженым, а сид счастливо улыбался и старался откусить как можно больший кусок за раз. Дэви словно и не заметил – может, и впрямь не заметил. Ни один сид не станет замечать человека без лишней необходимости. Наверное, принял Айна за телохранителя – за поясом шейха покоилась тяжелая сабля, конечно, горожанам не разрешалось носить на улицах оружие, но для сотрудников охранных агентств, как и для полиции, делалось исключение, а добыть лицензию с деньгами – было не так уж сложно.
В последнее время поведение любовника приобрело черты, характерные для мужей, довольных своим браком - арий выглядел сытым, удовлетворенным и потому самоуверенным. Лассэль часто ловил улыбку, пробегавшую по отвыкшему улыбаться лицу. Порой Айн даже переигрывал, как сегодня с мороженым, - он так давно не совершал глупостей, что теперь делал их с большим азартом и огромным наслаждением: бросался снежками, пока они шли домой, и иногда притрагивался пальцами к ненормально разрумянившимся от холода щекам эльфа, судя по выражению лица – фантазируя о том, каким способом будет отогревать их сегодня ночью.
А когда они подошли к особняку Мармонтель, то были немало удивлены – у парадного входа стояла закрытая карета с бархатными занавесками, явно новенькая и похожая на дорогую, изящную и красивую игрушку. Несколько портье из обслуги особняка под присмотром хозяйки таскали внутрь огромные круглые коробки, перевязанные бантами.
-Кажется, у нас новый сосед, - заметил Айн, будучи совершенно не в силах избавиться от дурашливого тона.
-Или соседка, - хитро скосил на него ярко-зеленые глаза сид. Лицо у него было серьезное – но возле губ подрагивала веселая складка. – Будет чем заняться, пока ты доблестно охраняешь месье Мейера. Вот интересно, от кого?
-В основном, от себя самого,- Айн прищурился. – Он слишком много пьет. Ему нравиться, что рядом есть кто-то, кто может вовремя отобрать бутылку.
-Дожили, - возвестил Лассэль неизвестно кому, закатывая расчудесные глаза к небу. – Мой любовник работает сиделкой. Это уже, знаете ли, как-то унизительно! Впрочем, он всегда был алкоголиком и порядочным сукиным сыном…
-Так ты с ним знаком? И поэтому он взял меня на работу? Скотина! - Айн свирепо сдвинул брови. И Лассэль не выдержал: крепко обхватил потомка шейхов за спину, притянул к себе и впился в замерзшие губы жадным поцелуем, одновременно пытаясь полапать Анна за место ниже талии и смутно жалея о том, что на нем перчатки, а на Айне - плотный замшевый камзол, мешающий ощутить восточную гладкость кожи.
Надо признать, по ночным впечатлениям - довольно нежной кожи. На ощупь – похожей на прохладный, скользкий и приятный атлас. Лассэль хитро прищурился и продолжил целовать любовника с нарастающей агрессией, целенаправленно будя в любовнике слабое, нуждающееся в заботе создание. В каждом мужчине есть такое создание – оно остается от ребенка, которым все когда-то были. Среди сидов тоже находились идиоты, которые считали, что поддаваться на чувства этого маленького ребенка в себе самом – не есть занятие, достойное мужчины. Они с удовольствием тайком охаживали чужие сладкие задницы, например, молодых рабов или даже соседских детей, сманив их обещаниями и подарками, но, как огня, боялись подставить свою. Потому что, таким образом, считали они, можно лишиться всей мужской гордости и превратиться в одно из изнеженных женоподобных существ, которыми, увы, приходилось признавать, были переполнены оба сидовских города.

URL
2008-09-20 в 00:26 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Кто-кто, а Лассэль был абсолютно убежден все это полная чушь. Знали бы они, как приятно: когда ты ни за что не отвечаешь и ничего не должен делать, когда это тебя – берут и укладывают, и переворачивают, и заботятся - о тебе, и облизывают – тебя, и наказывают – тебя, а тебе самому остается только принимать чужую, взрослую заботу и нежиться в ней, как маленький довольный ребенок, потому что ты – этого достоин…
Ну и при чем, здесь, спрашивается мужественность? Женоподобные мальчики были такими с детства, а Лассэль на подобные разговоры еще в Валатерре только пожимал плечами: мол, я сам решаю, с какого боку и как мне быть, потому что я красивый и сильный. А кто не согласен – вон из очереди на мою постель! Следующий!
-Сам же говорил, нельзя целоваться на таком холоде, губы потрескаются, - с усмешкой произнес арий в перерыве между поцелуями, выдавая получаемое им удовольствие тем, что прикрыл глаза ресницами и не пытался уйти от ставших слишком уж крепкими объятий. Собственно, отстраняться, вопреки логике, не хотелось - в руках Лассэля было уютно, ладонь эльфа поглаживала его бедра игривыми, намекающими движениями, и вообще, день был странным, и этот молочно-белый порошок, сыплющийся с неба, был странным, и хотелось – очень странных вещей. По размышлению Айн решил: почему бы нет? Он делал это для калифа по принуждению и меньше всего на свете хотел повторения, но теперь-то это будет – вполне добровольным шагом, надо же, у конце концов, узнать, почему Лассэль так сладко стонет и извивается под его весом, неужели это и впрямь может быть приятным, а не только – унизительным?…
О Боги, опять эти малолетки?! – услышал Айн и открыл глаза.
Лассэль резко разжал руки и стоял рядом с унылым видом.
- От них еще в детстве никакого покоя не было! - пожаловался он Айну. – Тетушка Друззиэль все время приводила их в гости, а после этого в атрии не оставалось ни одной целой вазы. Нет, я все понимаю, дети – цветы жизни, но пусть уж лучше они растут на чужих плантациях!
-Это же вроде твои родственники? – удивился подобной эмоциональности арий.
-Вот поэтому я и опасаюсь, - проворчал Лассэль, наблюдая, как из кареты, поддерживаемая рукой Давиэля, выходит Тирна, очень элегантная в своей розовой амазонке. Брат и сестра были все такими же свежими, бодрыми, юными, высокими и черноволосыми. Увидев Лассэля, девушка сказала что-то брату и засмеялась с милыми ямочками на щеках. Давиэль повернул к Лассэлю голову и медленно улыбнулся – его взгляд казался безмятежным, но Лассэль уже нутром чувствовал неладное.
К тому же сиду вовсе не понравилось, что Дэви, явно успевший где-то переодеться, был в таком же, как у него плаще - по-зимнему теплом и темно-зеленом.
-Ох, чует мое сердце, хорошим это не кончится, - признался он вполголоса, отвечая кузену такой же очаровательной улыбкой. – Мои сородичи говорят: где появиться сид – жди дискуссии. Где встретятся двое – начнется судебное разбирательство. Где соберется трое – будет форум. То есть, бардак. И какого дьявола ему понадобилось поселиться именно здесь?
-Сам говорил, этот особняк – лучший во всем Шамборе, - пожал плечами Айн. Лассэль скосил потемневшие глаза на ария. Тот стоял рядом слишком спокойно для человека, который правильно воспринял информацию. А у сида был повод волноваться - видел ли кузен Давиэль их последний поцелуй, и если видел – то насколько это важно? Маме вовсе не понравиться, если вся Валатерра будет судачить о том, как отпрыск Хаунга-Минори-Секунда обжимается с представителем человеческого рода прямо на глазах сородичей.
Он размышлял над этой проблемой еще полвечера, бродя по дому с бокалом хереса и рассеянным лицом, пока всерьез обеспокоенный нетипичным поведением любовника Айн не поймал и не прижал эльфа к толстому ковру, чтобы хоть немного привести в сознание. Лассэль вернулся в сознание ровно настолько, чтобы подарить арию ответный поцелуй, и в этот сладкий миг все нехорошие мысли, как обычно, разом выветрились у него из головы. А потом как-то само собой получилось - что сид оказался лежащим на Айне сверху и прижимающим к полу его раскинутые по сторонам сильные ладони.
Лассэль замер от неожиданности. А потомок шейхов, непредсказуемая восточная душа, - долго, неровно вздохнул, закрыл глаза и расслабился. Похоже, он уже все решил – действительно, странный сегодня день…
Сид, сам не веря в то, что делает, обхватил за поясницу тело Айна, оказавшееся неожиданно гибким, и приподнял над ковром, ощущая, как заходили под его пальцами тренированные мускулы спины. Потомок шейхов сам развел ноги в стороны, согнув их в коленях, приоткрыл губы и часто, взволнованно задышал, позволяя эльфу все глубже и быстрее проникать в его тело. Он ничуть не удивлялся тому, как неожиданно завелся Лассэль, потому что и сам не ожидал от себя ничего подобного: это было не похоже на ночи в спальне Повелителя. Это было – нечто большее, там он послушно отдавался, а здесь – сам скользил навстречу, выгибаясь и упираясь в пол босыми напряженными ступнями. Странно, и почему он раньше не понимал, что делать это так – тоже очень хорошо, сладко и болезненно одновременно? Должно быть, потому что для этого требовалось поверить, что никто из них двоих не собирается причинять боль, что его любят и желают, что жизнь не состоит из одного унижения, когда тебя заставляют, в ней есть и добровольная жертва, когда отдаешь себя другому просто так и не требуешь взамен ничего, кроме самой искренней любви…
Так ни один из них не заметил, как к их хрустальному шару подкрался ребенок со злыми глазами. В крошечных руках он сжимал – маленький игрушечный молоток.
Чувствуя приближение оргазма, Лассэль, повинуясь темному инстинкту, оставшемуся, видимо, от папочек-дроу, вцепился зубами в плечо беззащитно распростертого под ним ария. Обессиленный, взмокший от пота Айн напомнил о себе судорожным движением, и Лассэль, все еще задыхаясь, просунул руку между разведенных под ним бедер и крепко обхватил ладонями напряженный член. И – с удовольствием пронаблюдал, как мечется по ковру гордый потомок народа Древних Царей, до крови закусывая костяшки пальцев и испытывая один из самых роскошных оргазмов в своей жизни. Чудеса продолжались, потому что Айн даже не стал испепелять его взглядом, хотя на плече шейха виднелся болезненно вспухающий, багровый укус. Наоборот – то, как посмотрел на него потомок шейхов, можно было расценить как благодарность.
Они обменялись долгим усталым поцелуем, и Лассэль только хотел заявить, что хорошего помаленьку, и в следующий раз он рассчитывает на такую же отдачу, будучи снизу, как откуда-то сверху раздалось деликатное покашливание. Эльф вскинул голову, глаза загорелись холодным блеском, на скулах бледно-розовыми пятнами обозначилась краска гнева. А его кузен - согнул пальцы в приветственном жесте. На его руке – звякнули тяжелые золотые браслеты, явная дань эльфийскому происхождению – от вещиц пахло темной, загадочной магией дроу, должно быть, защитного свойства.
-Я пришел пригласить тебя завтра на ужин, кузен. Дверь была открыта, поэтому я вошел. Не сильно отвлек? – Дэви виновато и мягко улыбнулся. Лассэль ни на секунду не поверил этой лицемерной улыбке - болотисто-зеленые глаза выдавали удовольствие, которое дрянной, вмешивающийся в дела взрослых мальчишка получил от лицезрения морального падения своего старшего собрата.
-Лассэль, дай мне встать, - тихо сказал Айн. Сид так и сделал – поднялся, подобрал халат и накинул на стройное худощавое тело. Избегая глядеть на кузена, подошел к столу, достал из серебряного портсигара «Альма-Наварру» и закурил, наблюдая, как Айн молча собирает вещи и уходит в коридор. А затем – обернулся к терпеливо ждущему Дэви.
-Да, конечно, я буду рад поболтать с тобой и Тирной. Сестра у тебя – стала совсем взрослая, - с ледяной вежливостью, выглядевшей почти оскорбительно, кивнул он. Мама с детства учила, что в сложной ситуации главное – не подавать виду, что ты не прав. И тогда – есть большая вероятность того, что все станут на твою сторону. Сейчас Лассэль сделал то, чем у его учили – вполне инстинктивно, продолжая прислушиваться к тому, что происходит за дверью.

URL
2008-09-20 в 00:26 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Раздались звуки льющейся из душа воды, и сид вздохнул, успокаиваясь и всерьез задумываясь о сигаре и бокале-другом хорошего вина. Пригладил взъерошенные, напоминающие о небольшом извержении вулкана каштановые локоны. Надеюсь, Давиэль поймет, что сейчас ему лучше уйти?...
-Но все такая же дурочка, - не теряя бодрости, жизнерадостно возразил Дэви. Белая рубаха и темный, строгий жилет делали его похожим на обеспеченного студента Тампля. Правда, мало кто из студентов известнейшего в мире университета носил рубахи из чистого шелка, но все же иногда и сидам взбредало в голову поступить на какой-нибудь факультет – разумеется, ненадолго и только ради развлечения.
– А кто это был? – вполне невинно полюбопытствовал кузен, кивая на ковер.
-Мой раб-телохранитель, - Лассэль спокойно, в упор посмотрел на Дэви все с тем же холодным блеском в синих глазах. Давиэль, похоже, собираясь застрять на верхнем этаже надолго, кивнул с ласковой ехидцей:
-Значит, охраняет тело? Тебе вроде уже за триста? А я слышал, в этом возрасте сиды - становятся спокойными. Я рад, что ты не стал спокойным. Но - человек?! Неужели поблизости не нашлось ни одного сида? Говорят, от людей можно заразиться – Боги ведают чем...
-Можно подумать, ты играешь в эти игры только с сидами, - в свою очередь, насмешливо улыбнулся Лассэль. И презрительно посмотрел на кузена, этот взгляд ясно предупреждал: мал ты еще со мной тягаться, щеночек, отойди в сторону и дай дорогу взрослому псу. – И можно подумать, сиды всегда делают то, о чем говорят.
-Ну, в конце концов, можно ведь делать все, главное – чтобы никто не знал, верно? – неожиданно смягчил тон Давиэль, словно признавая за Лассэлем право на эту надменную снисходительность. – Я никому не скажу. Я понимаю. Кузенам ведь тоже нельзя спать друг с другом, маме очень не понравилось бы, если б вдруг такое произошло. Ты же знаешь – она почему-то совсем тебя не любит
Лассэль в упор посмотрел на Дэви. В ванной комнате все еще шумел душ. Второй сид выжидающе закусил нижнюю губу, рот у него был большим и ярким, тело – худым и стройным, черты лица – резкими, ни одной облегченной черты, мешающей гармонии, движения - плавными. И в целом, смотрелся он - весьма сексуально. Как, впрочем, и любой равнинный эльф, тем более, что он все еще чрезвычайно напоминал самого Лассэля – только более молодого. Взгляд Дэвиэля скользнул ниже глаз кузена, на его настороженно сжатые изящные губы, и сид совершенно ясно понял - у него есть один-единственный шанс выйти сухим из воды.
Если он сейчас не даст этому ребенку хотя бы частицу того, что тому, похоже, так сильно хочется, - того и гляди, разгневанный Давиэль тут же помчится в Тирнанн-Огг жаловаться мамочке. В одной из безделушек на руке Дэви вполне мог скрываться магический телепорт до Валатерры. А им с Айном как минимум нужно время переехать. Он завтра же кинется искать новый особняк. Или – искать мага, чтобы обеспечить прыжок через пространство в какой-нибудь другой уголок мира, подальше от назойливых родственников.
-Помнишь, у нас говорят - раба не стоит брать на охоту, они слишком ненадежны. Лучше взять – друга, - бархатным шепотом намекнул Дэви, и, махнув рукой, Лассэль шагнул вперед. Как ни странно, он почти сразу начал получать удовольствие. Еще юный, но уже успевший набрать где-то опыт, Давиэль целовался алчно и почти грубо, будто в последний раз, захватывая губы Лассэля своими, прикусывая их и играя с языком. Пальцы кузена осторожно гладили каштановые пряди на затылке. Старший сид отвечал на поцелуй, окончательно признавая – что-то во всем этом ему подспудно не нравится!...
Не сам поцелуй, нет, - в конце концов, это нельзя считать изменой, скорее – спасением ситуации. А вот поведение Дэвиэля вызывало сомнения – а не случилось ли у мальчика за то время, пока они не виделись, какого-нибудь умопомешательства? Хотя какой он, к черту, мальчик – вполне взрослый эльф с замашками будущего развратника! Но почему, спрашивается, он одел темно-зеленое, как только узнал, что Лассэль теперь предпочитает этот цвет? Почему стал завивать волосы – крупными, как у Лассэля, локонами? Почему не стал насмехаться над связью с человеком, а просто потребовал плату в виде поцелуя?...
Только ли поцелуем все и ограничится?
-Зачем ты уехал из Валатерры, Махаон? Мне было жаль, что я не мог тебя видеть, - прошептал ему в самое ухо вкрадчивый голос. Дэви подражал его интонациям почти идеально. Кузен еще раз лизнул острый кончик уха, вызвав пробежавшую по телу Лассэля. сладкую судорогу. Черт, мальчик явно успел перебрать не одну дюжину любовников, только таким способом можно заработать эту милую манеру сочетать общий напор с утонченной изысканностью. Впрочем, это было совсем не удивительно, а вот что касается вопроса…
Лассэль нахмурился, когда понял, что ответить на него - он не в состоянии. Он не помнил, почему тогда уехал. И это - была правда. Дэви ушел раньше, чем Айн вышел из душа, напоследок проведя кончиком пальца по своим распухшим губам и загадочно, сладострастно улыбнувшись. А Лассэль остался стоять возле стола, страстно мечтая о сигаре, с тяжелым ощущением «де жа вю»…
-Понимаешь, в чем тут дело, - объяснял он на следующий день с виноватыми интонациями, устроившись рядом с потомком шейхов и положив голову ему на грудь. Из-за роста сделать это было трудновато – но Лассэль обладал еще и достаточной гибкостью, чтобы справиться. А чтобы ему было легче, Айн небрежно откинулся на подлокотник, вытянул ноги и привлек изогнувшегося сида к себе. И теперь просто нежно водил кончиками сильных, привыкших к сабле пальцев по чувствительной спине эльфа.
-В чем? – уточнил он, отводя с остроконечного уха крупные, пахнущие розмарином локоны.
-Я не могу тащить тебя с собой на это чертов ужин, - на одном дыхании пожаловался сид, не поднимая головы. – Тебе там не понравится. Лучше останься здесь. И вообще, я бы хотел попросить тебя…ну, поработать моим телохранителем. Все равно Мейер скоро сопьется, - выдохнув, Лассэль замолчал, ожидая реакции.
Потомок шейхов молча смотрел на него. Комнату и диван, на котором они лежали, раскидав в стороны плюшевые подушки, заливал мягкий рассеянный свет магических шаров, и лицо Айна казалось особенно непроницаемым в его мерцающей дымке. Тогда Лассэль, уже почувствовавший недоброе, упавшим голосом добавил:
-Мне пришлось сказать ему, что ты - мой раб. Понимаешь, это необходимо, чтобы…
-Я понимаю, - прервал его Айн. – Хорошо, что ты не попросил меня пожить где-нибудь в другом месте. Честно говоря, не хочу никуда уезжать, мне здесь нравится. Все такое новое, а еще – у меня есть работа, - преисполненным ответственности голосом заявил арий.
-Айн… - в чудесных глазах сида сгущался синий полумрак. Потомок шейхов хладнокровно пожал плечами:
-Если я – твой раб, то уже неважно, любовник я тебе или нет. Заниматься любовью с собственным рабом – все равно как использовать рукоять сабли, чтобы забивать гвозди. Глупо, конечно, но сабля-то – твоя, можешь делать с ней все, что хочешь. Я прав?
-Айн! - потрясенно произнес Лассэль, чувствуя себя весьма неуютно, хотя тона Айн не повышал, рук от спины не отнимал и вообще, говорил так ровно, словно его это все ничуть не касалось.
-Ты – всего лишь сид, верно? И – просто ведешь себя так, как у вас принято? – Лассэль ахнул, когда сильная рука нетерпеливо вторглась между его бедер, раздвигая полы халата. Не отводя от лица сида влажного, ничего не выражающего взгляда, арий медленно, словно смакуя, прошелся пальцами по самым чувствительным местам.
-Чувствуешь себя совершенством? – Боги, откуда такой спокойный тон? Айн не стал церемониться со смазкой, просто ввел палец сразу довольно глубоко, заставив Лассэля теснее прижаться к его груди. Сердце сида билось глухо и тяжело, плотно прижатый к шелковой ткани халата отвердевший член начинал причинять вполне определенное неудобство. Дополнительным неудобством был большой палец ноги, которым Лассэль весьма неудачно зацепился за ковер, рефлексивно дернувшись от движения ария.
-Больно, - пожаловался он, но Айн только кивнул:
-Успокойся, сейчас будет хорошо. Если ты это скажешь. Ну, давай. Скажи мне, - потребовал он, наклоняясь и прикусывая самый кончик острого уха.
-Я хочу тебя, - всхлипнул сид. – Боги, милый, я люблю тебя, хочу тебя, сделай что-нибудь… Прямо сейчас! – звонко потребовал эльф. Ответом стала вторая рука, которой арий сжал его твердый член. Минут пятнадцать Лассэль был страшно занят – глухо стонал в грудь Айну и ритмично двигал бедрами навстречу жаркой и сильной ладони. Потом уже не выдержал Айн – они даже не стали развязывать халаты. Когда мир снова обрел краски, а потомок шейхов принялся рассматривать испачканную в сперме руку, эльф снова улегся на его груди и попытался отдышаться.
И – изумленно вскинул голову, услышав над собой спокойный, полный довольной ласки голос:
-Говори своим родственникам что хочешь, - Айн провел пальцами по соленой от пота шее, вызвав у Лассэля вполне животное, удовлетворенное мурлыканье. Рыжая кошка по имени Марта, подобранная ими на собственном подоконнике и дрыхнувшая тут же рядом, приоткрыла один глаз и удивленно глянула в его сторону, навострив уши.
-Таким они тебя все равно не увидят. А остальное - мне не важно, - после этих слов Лассэль чуть не застонал – это было так благородно, что смахивало на унижение. Завязывая перед зеркалом большой белоснежный бант на шее и мельком рассматривая валяющегося на диване, укутанного в теплый эйнджлендский халат, Айна, он не мог не признать:
-Ты лучше меня. Я бы так не смог. Знаешь, порой я тобой - просто восхищаюсь!
Айн не ответил. Он задумчиво гладил Марту кончиками пальцев, как до этого гладил Лассэля, и пошевелился, только когда сид шагнул к двери на лестницу, чтобы спуститься этажом ниже - в апартаменты кузенов.

URL
2008-09-20 в 00:27 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Если задержишься, не буди меня, завтра – на работу, - сказал арий ровным тоном. Темные волосы были распущены и падали на лицо, на руках Айна уютно устроилась рыжая Марта, и, бросив на эту ленивую парочку прощальный взгляд, Лассэль, у которого не было никакой охоты идти на вечеринку, жутко ей позавидовал. Если бы Айн остановил его, попросил не ходить – скорее всего, сид остался бы, и они бы провели вечер в блаженном ничегонеделанье, друг с другом, только вдвоем. Но арий сам сказал, что ему все равно – Лассэль даже не знал, радоваться этому факту или огорчаться. Эмоции озадаченно перешептывались, разум требовал все-таки спуститься, и эльф, поколебавшись, решил не злить юного любителя чужих парней по имени Дэви окончательно. Сид вышел, почему-то слишком громко, раздраженно хлопнув дверью – мысль о том, что его место заняла какая-то толстая рыжая кошка, вдруг царапнула легкой злостью по встревоженному сердцу.
Он не видел, как секундой позже того, как за ним захлопнулась дверь, кошка зашипела и выпустила в обнаженную коленку Айна когти – рука, почесывающая ей шерстку, вдруг машинально сжалась слишком сильно.
Лассэль провел на втором этаже весь вечер и, надо заметить, вопреки настроению, провел его неплохо. Почти так же, как в свое время проводил вечера в гостях какого-нибудь Минори-Хаунга в Валатерре – у сидов общались преимущественно кланами, там всегда ценились крепкие семейные традиции и бытовала привязанность к роду - как к единственному, что дает право быть в обществе себе подобных. Нет, интриги между родственниками отнюдь не являлись исключением из правил, вспомнить только злобную фурию - тетушку Друзиэлль. Но все равно, сиды предпочитали держаться стаей и в качестве самой страшной, временной меры наказания практиковалось изгнание из рода. То, что Лассэль когда-то проделал добровольно.
Вина на столе было не так уж мало, причем – сплошь элитные марки: бургундское с тонким изысканным букетом для настоящих ценителей, крепкий аквитанский коньяк, легкое и игристое анжуйское. Поэтому воспоминания Лассэля об этом вечере перемешались, будто блики свечей и золотистых магических шаров на дорогом прозрачном хрустале. Хрусталем, кстати, обеденная зала была просто переполнена – Тирна испытывала к этому материалу странную страсть, необъяснимую даже с позиции среднестатистической сидовской женщины, которые все обожали красивые вещи и роскошных мужчин. Лассэль знал, что нравиться своей кузине, но так же не сомневался – он нравится ей только как красивый предмет из кожи, костей, волос и богатых тряпок. И сильно подозревал, что на самом деле привлекательная, лишь отдаленно похожая на брата, плавно-грациозная, еще совсем молодая девушка-сид – фригидна или просто бесчувственна, и испытывает настоящее удовольствие только при виде какого-нибудь нового хрустального бокала. Даже странно, что они с братом так дружны – Лассэлю с трудом верилось в дружбу между сидами вообще. Скорее, Тирна просто слишком много знает про Дэви – и наоборот, поэтому они и держаться вместе.
А вот Давиэля было трудно назвать бесчувственным. Томные взгляды зеленых глаз цвета болотной тины были именно теми, которые Лассэль интерпретировал безо всякого труда, и про себя называл не иначе, как «масляными». По этим сид сразу определял гомосексуалистов среди любой толпы, как бы они не хотели скрыть свою сущность под маской усталого безразличия. Наверное, поэтому Лассэль всегда предпочитал хладнокровных мужчин. Они, по крайней мере, не покупались сразу на яркую внешность – и имели неплохой шанс увидеть его другими глазами. А вот что они там видели – для Лассэля оставалось загадкой. О чем, например, думал калиф Фариз-аль-Фесал, когда сел играть с ним в карты той странной, душной, пропахшей вином тортугской ночью? В том заплеванном, полном нетрезвых пиратов кабаке?
Дэви в число существ, к которым Лассэль относился как-то иначе, чем к другим, не входил. Он ничем не напоминал себя в прошлом. Тогда это был – тощий, еще субтильный эльф-подросток с густым хвостом темных волос, взъерошенный, резкий и вздорный, привлекательный в своей вечной взбудораженности. Сейчас - перед Лассэлем сидел сид до кончиков ногтей, с насмешливой линией яркого, чувственного рта, перенявший мягкие повадки и плавные движения от одного старого знакомого и, к тому же, родственника. В течение вечера Лассэль имел неплохую возможность понаблюдать за кузеном и мог точно сказать: Дэви был красив и самоуверен, единственное, чего ему не хватало, чтобы дойти до уровня того, кого он по-прежнему именовал Махаоном, – так это природного лассэлевского обаяния, которым он выделялся среди сородичей. Сид даже пожалел юношу, так искренне пытавшегося подражать ему. Возможно, произойди все это чуть раньше – он бы нашел чем утешить юного сида.
Переспал бы с ним, что ли.
Но теперь уже было поздно. Увы, Фариза-аль-Фейсала или Айна – кузен тоже не напоминал. Именно поэтому с утра Лассэль предпринял рейд в двуколке по Лиону – жаль, ни одно из предложений не пришлось ему по вкусу. Кажется, Мармонтель – с самого начала действительно был лучшим вариантом. Видимо, остается все же – только менять страну, даже жаль, что Айну здесь так нравится, придется его как-нибудь уговорить...
Впрочем, ожидаемой атаки не последовало. Они действительно пили заваренный по-восточному крепкий чай с травами и ликером, и под шипение плавящихся свечей, пахнущих розами и ладанником, вели непринужденный разговор о Тирнанн-Огг: Дэви говорил, а Лассэль рассеянно, чуть изогнув брови, рассматривал пляшущие на хрустале отблески огня. Его кузен, сцепив под подбородком тонкие нервные пальцы, вспоминал то, как он в детстве жил совсем рядом с Лассэлем и нетерпеливо высовывался из круглого окна атрия каждый раз, когда сид проходил мимо по узкой, окруженной высокими белыми стенами домов улице.
-Ты никогда не шел один, - кузен курил длинные, тонкие сигары, задумчиво сжимая их между самыми кончиками пальцев. Совсем как это делал Лассэль, и у сида уже начинала голова идти кругом от этого сходства. А как бы чувствовали себя вы, встретив свою чуть более ухудшенную копию? - Тебя всегда окружали поклонницы и поклонники. Даже было немного страшно – так просто и не подойдешь. Знаешь, что со мной иногда встречались только потому, что я – твой брат…
От вина внутри у Лассэля разливалось блаженно тепло, голос Дэви со знакомыми бархатными интонациями обволакивал сознание приятным облаком, выискивая среди воспоминаний самые невероятные и льстящие подробности, нога кузена уже довольно давно притрагивалась под столом к ступне Лассэля, шипели и плавились свечи в хрустальных канделябрах, в гостиной пахло цветами, а кузина Тирна с загадочной, блудливой улыбкой на больших ярких губах внимательно наблюдала, как игриво пробегают по хрустальным бокалами золотистые отблески.
Пошатываясь, Лассэль поднялся на свой этаж уже за полночь, тепло попрощавшись с Дэви, на лице которого в этот момент появилась такая же загадочная и блудливая улыбка, как у сестры. Ничуть не похожая на улыбку Лассэля – будто бы кузен, наконец, позволил себе роскошь показать свое истинное лицо. Когда сид вошел в свои апартаменты, он обнаружил, что Айн заснул там же, где сидел, крепко прижав к себе кошку. Странно, Лассэль всегда считал кошек довольно независимыми сущствами, которые такого – никому не позволят… Халат ария распахнулся, темные, чистые и блестящие волосы разметались по гобеленовой обшивке дивана, и сейчас он казался почти беззащитным. Кошка тоже спала, ее тело лоснилось в лунном свете. Лассэль не стал никого будить, он только осторожно опустился на колени рядом с диваном и принялся пристально, сквозь хмельную дымку разглядывать человека, ради которого был готов рискнуть хорошей репутацией, отношениями с родственниками, рискнуть всем, что для него было важным в жизни…
А впрочем, чем он, собственно, рисковал? Деньги для Лассэля никогда не были проблемой, сид только смутно подозревал, что они зарабатываются тяжелым трудом. Рабы на плантациях каким-то странным образом никак не связывались в его голове с проблемой добычи пропитания И даже те счастливые, веселые, полные гулянок и веселых песен дни в Тирнанн-Огг, когда его называли Махаоном, почему-то ничуть не прельщали сида.

URL
2008-09-20 в 00:27 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Да и было бы чем прельщаться. Давиэль – дурак или мазохист, если думает, что красота, обаяние и излишек самоуверенности – это нечто, чему стоит радоваться. Как бы не так. Лассэль невесело усмехнулся: да, его любили вслух – и втайне жутко завидовали, норовя подстроить какую-нибудь пакость из тех, на которые так падки его сородичи. Да, перед ним открывались двери, для него нашлась бы самая выгодная должность, например – секретаря трибуна или казначея, стоило только пару раз улыбнуться в нужную сторону, но Лассэль не делал этого, так как знал - ему пришлось бы заплатить, честно отработав свое высокое назначение. Им восхищались как породистым экземпляром – и восхищенно лапали в каждом удобном углу. Не все, в конце концов, сиды пеклись о чести рода и своей собственной чести, и если не могли сделать чего-то тайно – предпочитали не делать вообще. Но желающих все равно находилось достаточно.
Еще будучи длинноногим поджарым подростком, Лассэль довольно быстро разобрался, что не уступить какому-нибудь воспылавшему похотью взрослому сиду – себе дороже. Проблем потом не оберешься: дорогие подарки, левые интриги, постоянные домогательства, шантаж, ненависть отвергнутого, месть... Бардак, в общем. И он уступал, чередуя в своих связях удовольствие и пользу с каким-то горько-сладким оттенком безнадежности. За это его и прозвали Махаоном – в честь большой и красивой бабочки, менявшей цветки не реже, чем Лассэль – любовников и любовниц, и с такой же редкостной бессмысленностью. И какое-то время ему вполне нравилось быть одной из самых ярких бабочек среди всех остальных…
Так почему же он уехал – тогда, однажды ночью, будто бы бежал прочь, не жалея ног… от чего?
-Лассэль? – сонный голос Айна прервал стройную цепочку рассуждений. – Это ты? Как все прошло?
-Ты ждешь еще кого-то? - удивленно глянул на него эльф. – Мы поужинали. Тирна восхищается хрусталем. Дэви, похоже, восхищается моей внешностью. Мне как-то не по себе из-за того, что он это делает…
-Я заказал ужин в «Мефистофеле». Медовые коржики с изюмом мне понравились, но - вы действительно едите сыр с плесенью или они так пошутили? – риторически спросил шейх и потер дремотные уголки глаз обеими ладонями. Глядя на сильные ловкие пальцы, Лассэль неожиданно улыбнулся – надо же, они занимаются любовью так много и часто, как будто – счастливые молодожены. И за все это время – ничуть не устали друг от друга…
Или это только так кажется? Словно волна пробежала по лицу эльфа. Айн, похоже, просто не услышал его слов. А ведь сид не врал – Дэви действительно казался опасным. Что будет, если он расскажет в Валатерре о том, что увидел в Лионе на полу в особняке Мармонтель? И хорошо еще, что у кого-то в этот день было особенное настроение, и никто не в курсе, как все обстоит на самом деле. Сид, лежащий под человеком и ничуть от этого не страдающий. Человек, который имеет сида. Найдется множество тех, кто с удовольствием обсудит это, особенно из числа те, кого когда-то Махаон привлек к себе своей яркостью, а потом – безжалостно поменял на другого.
Трудно сказать, как это отзовется на всем роде Минори-Хаунга, на его матери и братьях, на всех родственниках. Скорее всего, они станут поводом для насмешек на долгое время. Да и сама тетушка найдет способ раздуть из этого маленький, но неприятный внутрисемейный скандальчик: «Послушай, Мириэль, послушай о своем маленьком мальчике – представляешь, он завел себе за городом раба-мужчину и занимается с ним непотребством прямо на глазах остальных, совсем стыд потерял, плохо же ты, голубушка, его воспитывала»…
И потом, Дэви настолько открыто и явно подражает своему кузену во всем, что становится – просто похожим на маньяка. Лассэль не чувствовал, что готов иметь дело с сумасшедшим. Он ощутил, как осторожные руки потомка шейхов начинают касаться его спины с явно выраженными намерениями, и тяжко вздохнул. Ох, как замечательно, что ни кузен, ни кузина не знают об истинном положении тел… дел в их с Айном маленькой семье!
Но узнают – это точно. Дэви и узнает. Психи – народ любознательный. Но не избавляться же от всех своих любимых привычек только потому, что какому-то сиду приспичило поселиться рядом? Надо что-то придумать. Вместе – они смогут справиться с ситуацией. Лассэль дернул плечом:
-Милый, послушай, нам и вправду лучше бы переехать…
-Я не могу уехать, у меня работа. Я вроде уже говорил? – равнодушно сказал Айн, поглаживая языком беззащитную кожу в районе ключицы. И разговор был замят, мозги – благополучно и как обычно отключены, а утром Лассэль проснулся словно от ощущения холода. Обида была похожей на прочно засевший в районе груди кусок льда. Выпив хереса и с трудом подключив мозги обратно, сид вспомнил: Айн вчера так и не выслушал его жалобы.
Просто – пропустил мимо ушей. Сид обиженно нахмурился – а ведь это уже не в первый раз. Тот палец, которым он зацепился за ковер прежде, чем заняться любовью, – Айн даже не поинтересовался, где именно ему больно. А больно, между прочим, действительно было. И наплевательское отношение, когда он уходил вниз – как если Айна это – ничуть не касалось.
И те страшные три года, когда потомок арийских шейхов - просто его не замечал. Годы бессонницы и тщательно скрываемых слез. Айну было плевать, так с чего бы все вдруг взяло и изменилось? Теперь, стало быть, заметил? Как раз когда ему надоело прохлаждаться в гареме Зааля и он захотел посмотреть на мир – с его, Лассэля, помощью? Потому что больше обратиться – было не к кому?... Устроившись между атласных покрывал и закурив первую сигару, Лассэль еще больше погрустнел при мысли о том, что, должно быть, он неправильный сид – те, кто ему нравился, были исключительно настоящими мужчинами, с их нечуткостью к тому, что происходит с партнером. А вот те, кто носил его на руках и всячески баловал, - как-то оставались за полем распространения его душевных терзаний и сердечных мук. Отлично, тогда придется справляться самому, а Айн – пусть делает все, что ему угодно, раз уж в нем, наконец, проявилась эта жесткая брутальная бесчувственность. Этого следовало ожидать, в конце концов, именно от нее сид млел все эти годы. Как известно, волки не умеют лаять, верно? Тогда – придется справляться с Давиэлем самому. Лассэль допил херес, ощутив горечь на дне бокала, плеснул себе еще, позвонил в колокольчик и объявил портье, что желает послать курьера с запиской к личному парикмахеру.
Парикмахер пришел вовремя, а ближе к полудню появился Дэви. Это было неизбежно, но на сей раз юный отпрыск известного в Валатерре рода Минори-Хаунга хотя бы постучал. Сид открыл ему дверь – и распахнув ошарашенные глаза, Дэви минут пять молча рассматривал преобразившегося эльфа: крупные каштановые локоны были выпрямлены при помощи чугунных раскаленных, и аккуратно собраны позади в тугой хвост. Новая прическа ничуть не портила идеальной гармонии черт лица, но в глазах младшего сородича все равно промелькнуло легкое сожаление – мол, зачем было портить такую красоту.
Сид только успел начать радоваться, когда по губам юного сида скользнула полная сладострастной похоти и загадки улыбка. И тут же исчезла, словно стертая приливом мягкой самоуверенности.
-Что ты сделал со своими волосами? Думаешь, перестанешь мне нравиться? Боги, Махаон, я хотел тебя, еще когда был на две головы ниже!
Лассэль мрачно посмотрел на сородича, скептически нахмурив ухоженные брови. Подобная откровенность не могла не восхитить – ну вот, он и дождался, когда Дэви пошел ва-банк. На какую-то секунду Лассэль призадумался, ожесточенно хмурясь - а вдруг мальчик действительно влюблен? Вдруг это – такая же страсть, как та, которая не давала ему заснуть последние три года? Благо эльфы - не умирают от бессонницы...
Хорошо, если так. Потому что если нет – вряд ли Дэви собирается щадить чью-нибудь гордость. С холодным блеском в синих глазах сид парировал:
-Мы должны отличаться друг от друга. Не хватало еще переспать с самим собой. Ведь именно такую сделку ты хочешь предложить, малыш? – подчеркнул он последнее слово.
Дэви непонимающе заморгал, потом вдруг посерьезнел:
-Сделку? Нет, я не хочу, чтобы это была сделка, - он медленно покачал головой и вновь улыбнулся – тонко, даже вызывающе. – Тебе понравится, я приложу все усилия. Поверь, я буду очень послушным, не хуже этого твоего тело-хранителя. Можешь, даже меня выпороть… Нет, в самом деле – в чем проблема-то? Я не понимаю, Махаон. Тогда, в Валатерре тебе понравилось так, что ты потерял сознание, помнишь?

URL
2008-09-20 в 00:28 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Лассэль вздрогнул – как будто его окатило потоком свежего воздуха. Это, наконец, пришло: воспоминания, давние, почти исчезнувшие, в конце концов, с тех пор - песчинками сквозь изящные пальцы - утекло много времени. Достаточно, чтобы забыть ужасное открытые, сделанное им однажды летним вечером в Валатерре, городе вечной юности, где бессмертные пьют амброзию и проводят дни в бесконечном веселье, потому что надо же чем-то заняться, чтобы поверить в то, что ты еще существуешь.
Вот только он однажды – взял и не поверил. Потому что был – строптивым существом, слишком уверенным в том, что он может если не все, то многое. И посему - не считающий нужным придерживаться общих правил.
Что бы вы почувствовали, если б однажды, ни о чем не подозревая, по дороге домой, вдруг взяли – и встретили самого себя? Где-нибудь в пустынном местечке, например, на узкой, ограниченной двумя белыми стенами из живого камня, улочке в тени висячих садов, где невозможно разминуться? Возвращаясь с очередных сатурналий и уже не помня, от какого именно любовника только что сбежал, будучи сильно пьян – но недостаточно, чтобы поверить в то, что сошел с ума?
Что бы вы сказали, увидев своего двойника, идущего навстречу? Улыбающегося вашей обворожительной мягкой улыбкой, за которой вы привыкли прятать раздражение. Разметывающего под потоками теплого летнего ветра ваши красивые кудри, которые так любят наматывать на руку ваши любовники во время непринужденного, ни к чему не обязывающего секса. Небрежно крутящего кончиками ваших тонких длинных пальцев ваш любимый цветок – лиловую, приторно пахнущую орхидею, чей запах напоминал вам то, как пахнет падаль, а именно этот аромат, скрывая от всех, вы с детства предпочитали самым изысканным духам. Притронувшись к прохладной руке и убедившись в ее реальности, вы бы, наверное, решили, что встретились с самой Судьбой, наличие которой не отрицает ни один из бессмертных.
Что бы вы ощутили, если бы вам пришлось поцеловать самого себя - холодного, высокомерного, красивого гордой, ледяной красотой, недоступного в своем величии? Если бы ваши губы сами потянулись к вам, пока вы стояли в немом шоке и пытались что-нибудь сделать с наплывающей на весь мир хмельной поволокой?
А потом – заглянули бы себе в глаза, и под тонким слоем зеленой мути увидели - только надменную, усталую пустоту, которая заменила собой живое, обладающее характером и волей существо. Уже давно - сломленное обстоятельствами, что бы оно там себе не воображало.
Ну, и что бы вы тогда стали делать?
Все правильно. Бежать. Едва очнувшись только-только протрезвев, еще чувствуя на губах сладкий и неприятный вкус, ненавидя запах орхидей, сломя голову и ни с кем не прощаясь. Плюнув на все, искать себя и срочно наполнять пустоту, обнаруженную внутри, чем-нибудь, что придало бы веры в то, что жить дальше – необходимо.
Собственно, так он и поступил. А потом была жаркая ночь на Тортуге, и карты, мягко ложащиеся на стол, и темно-карие глаза с какими-то подозрительными золотистыми искорками, словно у пантеры, кажется, даже светящиеся в темноте, впрочем, он тогда выпил слишком много, чтобы что-нибудь соображать.
Его свобода – такую ставку ему предложили сделать. Лассэль до сих пор не был уверен, кто тогда проиграл – он или высокий, широкоплечий мужчина в восточном костюме и в узких, причудливо изогнутых туфлях. Вообще, вся атмосфера этой ночи была слишком сложной, чтобы поддаваться обычной формальной причинно-следственной логике. Он только помнил, как его поманили властным взмахом руки, и он послушно поднялся из-за стола. Кажется, его здорово пошатывало, потому что мир вокруг качался и плыл странными красками. Тяжело, нетрезво ступая вслед за бесшумно поднимающимся по сходням корабля мужчиной со странным именем Фариз, сид почему-то был абсолютно уверен, что ни одного дня не пробудет рабом. Разве что только в постели, и то – по добровольному согласию. Он слушал шум волн, глядел на удаляющиеся портовые огни, косился на то, как мужчина отдает приказания матросам, и больше не ощущал внутри себя пустоты.
Потому что ей не место там, где зарождается и греет сердце что-то очень хорошее, трепещущее, жаркое и грозящее самыми непредсказуемыми последствиями.
-Ты возбудился, Махаон, - с удовольствием констатировал вкрадчивый голос где-то рядом. Лассэль оторвался от сладких воспоминаний прошлого – как раз, чтобы совершить попытку скинуть холеные, нежные ладони Давиэля со своих плеч. Но воспоминания и правда разогрели его – руки сами собой притянули молодого сида за талию. Лассэль задумчиво заглянул в глаза кузена – так, как делал это когда-то на пустынной улочке.
Тогда, в Тирнанн-Огг он ошибся со встреченным на улице существом, приняв его за себя самого.
Но это не была – его главная ошибка.
В глазах неожиданно взрослого Давиэля, одетого в лионском стиле и причесанного, как это делал он сам, Лассэль увидел пустоту, но это было – то, что хотел увидеть, отражение его собственных мыслей. Уже тогда он был готов к побегу – во время порхания с цветка на цветок великолепному Махаону все время чего-то не хватало. Он устал от этого щемящей тоски по осмысленности своего праздного существования. Ему хотелось убежать – далеко-далеко, от всех этих призраков на своем пути.
Требовался только один маленький пинок.
Но теперь Лассэль смотрел в лицо кузена и понимал: в этих глазах под тонким, ненадежным слоем болотной тины плавала – о нет, отнюдь не пустота. Там плавало и ворочалось что-то очень загадочное, возможно, даже опасное. Это и впрямь возбуждало – Лассэль не мог понять, во что и зачем играет с ним Давиэль, но он явственно ощущал, что проигрывает, и это почему-то доставляло болезненное удовольствие.
Позже он и сам бы не смог сказать, как все получилось. Должно быть, этот день – был еще страннее вчерашнего. Все вокруг было спутанным, ненастоящим, как бывает на грани сна и яви. Казалось, призраки вышли из могил памяти, чтобы отомстить. Они лежали на ковре, сцепленные в жестком, похожем на борьбу объятии. Взбудораженный воспоминаниями, снова ощутивший себя Махаоном, Лассэль спрятал лицо с нехорошим изгибом губ под выпущенными на свободу из косы прядями, облизывая юное и упругое тело, на какое-то время всецело принадлежа этому жадному, выигравшему свою первую серьезную битву существу. Слыша позвякивание тяжелых браслетов и вкрадчивый, уже со сбитым дыханием голос:
-Ты был таким недостижимым. Ты мог все, и тебе все сходило с рук. Я наблюдал за тобой довольно долго, ты не представляешь – насколько долго. Я тебя коллекционировал – как ты двигаешься, как говоришь, изучил наизусть, но не мог понять, как это у тебя получается – ни от кого не зависеть… - он замолчал, потому что Лассэль… Нет, Махаон чувствительно укусил его за нежный как у девушки, сосок, и холодно усмехнулся, поднимая надменные сине-зеленые глаза:
-Ты так сильно меня хотел?
-Нет, - после паузы ответил юный ловец бабочек, смело глядя в лицо старшему сиду. Его глаза были сухими, веселыми и злыми. Совсем не лаассэлевскими. - Я так сильно хотел быть тобой. Это было сумасшествие – ты был так хорош, а я был – никем… Пока еще никем. Так удачно, что я встретил тебя здесь, в Лионе. Только не могу понять: почему ты уехал тогда из Валатерры? Тебя там все любили, ты бы далеко пошел…
-Потому что мне было нужно – что-то большее, чем просто быть собой, - ответил откровенностью на откровенность сид, устраиваясь между бедер кузена. Когда он начал – быстро, безжалостно, Дэви, наконец, замолчал, изогнувшись и вцепившись дрожащими от напряжения пальцами в толстый ворс баскийского ковра.
И больше они не сказали друг другу ни одного слова, которое могло иметь хоть какое-нибудь значение.


Я шагал по темному, кое-где расплывчато освещенному лунными бликами коридору галереи, мрачно вглядываясь в скользящие по углам тени и прислушиваясь к тому, как гулко отдаются эхом между выходящих в сад аркад и неясных проемов мои собственные шаги. Луна освещала галерею странным, неверным светом из узких окон под самым сводчатым потолком, а глаза невольно притягивали тени, лежащие на каменных стенах и полу, которые скользили вокруг такими непостижимыми путями, будто бы были совершенно независимыми, отдельными от предметов существами.

URL
2008-09-20 в 00:28 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Эта часть дворца короля Филиппа была мне совсем незнакома, а рядом не было Филидора, чтобы объяснить, куда идти. Должно быть, поэтому какое-то чутье хищника предостерегало меня от излишне темных углов и поворотов. А также - от поблескивающих в разбавленном Луной полумраке пустых доспехов, расставленных по стенам – видимо, охранять такие же старинные гобелены. Днем и те, и другие казались бы жалкими пародиями на собственную молодость – разъеденные ржавчиной железяки и старые, пропитанные пылью тряпки. Но сейчас, в этом зловещем полумраке, они будто вновь обретали силу. Что касается зеркал, то их темные омуты пугали меня еще больше – и догадались же Амалия с Филидором назначить свидание в таком странном месте, как Зеркальная галерея!
Хотя, вполне вероятно, речь идет все-таки не о свидании втайне от безнадежно влюбленного короля и его своенравного (того и гляди укусит, потом от бешенства лечиться будешь) кузена. Может быть, все это – на самом деле, банальный шпионаж. Можно быть идеальным правителем, под дланью которого страна процветает и сражает иноземцев пышностью, но всегда найдется кто-то, кто с удовольствием обменяет родину на весомое количество золотых монет. Наваррский посол и впрямь напоминает перекормленного индюка, должно быть, золотых монет у него много… А я, стало быть, выступаю соучастником – и заметьте, абсолютно бесплатно. Так сказать, из чисто моральных соображений: не могу же я не выполнить последнюю просьбу умершего на моих глазах человека!
Впрочем, мне-то к чему переживать? Это не моя страна. И честно говоря, мне все равно, сколько нервов попортит Наваррская Марка малышу Филиппу. И потом, есть же месье Севинье – он не даст короля в обиду, в этом я был более чем уверен. Что касается меня, я – всего лишь хочу увидеть Цини живым, а здесь и сейчас – помилуй Эль, о каких шпионах вы говорите, я же просто прогуливаюсь на сон грядущий…
И все равно – это место мне не нравилось. Слишком много теней, слишком мало уверенности в том, что какой-нибудь призрак из тех, что водятся здесь, на Западе, не появится по твою душу за ближайшим поворотом. Если бы я искал приключений – сдается мне, этой ночью я бы их нашел. К счастью, мне всего лишь нужно было добраться до настенных часов, и вскоре, пробираясь прямо по галерее так упрямо и воровато, как будто я и был тот самый наваррский шпион, ради поимки которого Севинье согнал к месту праздника целую небольшую армию (она очень пригодилась во время несчастного случая с люстрой и дальнейшего пожара), я обнаружил их прямо перед собой – на единственной стене без зеркал, чуть не налетев на нее лбом.
Часы были большие и украшенные позолотой. Возле них я остановился полюбоваться – слишком уж загадочным мне показался способ, каким западные люди улавливали время и заставляли его работать на них. Подняв голову и откинув назад надоевшие черные пряди (на сей раз, я решил обойтись без чалмы), я с большим интересом оглядел чудо лионской техники. Странные, вечно спешащие люди. Они брали пойманное время и прятали его в большую квадратную коробку из красного дерева, и оно работало на них, послушно и глухо отщелкивая минуты перемещением двух железных, даже без позолоты стрелок. Это было так нелепо и бессмысленно, что даже казалось красивым.
Массивные стрелки показывали без пяти полночь. Это означало, что мне нужно поспешить, женский локон лежал у меня за пазухой, грея ее так, будто бы был живым. И каждый раз как я вспоминал о нем – я вспоминал Филидора, панический страх смерти в его зрачках и последнюю просьбу. Которую я был обязан выполнить вне зависимости от того, что за этим скрывалось и кому на самом деле была верна неизвестная мне Амалия…
Внезапное покашливание заставило меня вздрогнуть и стремительно обернуться. Как ни странно, я никого не увидел. Звуки и образы под сводами галереи пропадали бесследно – все, кроме особенно сильного этой ночью ветра, и я бы, честно говоря, ничуть не удивился, услышь вдруг в его заунывных вздохах с присвистом, как у смертельного больного, какой-нибудь особенный звук. К примеру, дикий пронзительный смех. Потому что когда еще слышать такие ужасные вещи, как не в ночь после нелепой смерти двадцати или чуть больше человек, в честь чего весь Блуа был погружен в глубокий траур и совершенно обезлюдел: придворные разъехались по своим замкам и поместьям, и мне никто не мешал тихонько отлежаться в своих роскошных комнатах, а ближе к ночи – встать, надеть самые не шуршащие одежды и отправиться на прогулку в одну из галерей.
Но ладно бы – смех. Но к чему бы призракам надсадно кашлять, да так, что невольно усомнишься, столь ли уж они бестелесны, если курят сигары до такого вот скрипучего покашливания? Будто у владельца глотки давно уже насквозь прогнили легкие.
Незнакомая лионская тьма заставила меня напрячься в нехорошем предчувствии. Я беспокойно пробежал глазами по галерее – все те же тени, те же зеркала, в одном из которых я и нашел разгадку вновь раздавшегося кашля. Перевел взгляд вниз – передо мной стоял карлик-горбун, которого я видел возле ног короля Филиппа во время праздника. В аккурат перед тем, как в Салоне рухнула люстра и погребла под собой множество людей. Не то, чтобы я был испуган - просто и ночь, и Луна, и это странное место – казались мне куда более зловещими, чем являлись на самом деле. И только карлик – вроде бы был настоящий. По крайней мере, на нем был все тот же камзол изумрудного цвета, а вот колпака с бубенчиками не было, иначе я определил бы его приближение по их перезвону. В полнейшей темноте, особенно густо скопившейся у подножия часов, с высоты своего роста я не мог различить отдельных черт лица, но длинный острый нос, торчащий из-под черных спутанных волос, черные глаза, круглые, как у птицы, и густые сеточки морщин под глазами выдавали в нем человека уже взрослого и, пожалуй, многоопытного. На камзоле не было колокольчиков – должно быть, он снял их, чтобы было удобнее подкрадываться к людям по ночам.
Этого еще недоставало.
-Ты существуешь? – шепотом спросил я горбуна, глядя сверху вниз. Если быть точнее, сильно сверху – сильно вниз. Губы карлика изогнула усмешка, выражение черных глаз не изменилось, как не меняется оно у птиц:
-Наверное, да. Мне кажется, это так, Благословенный Пророком. Но я не уверен до конца.

URL
2008-09-20 в 00:29 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я вздрогнул еще раз – мне послышалось, или он назвал один из моих официальных титулов? Странно, вроде бы я никому не говорил о своем высоком происхождении от династии, обладающей бесценным даром – божественной кровью и способностью разговаривать с Богом. Нет, я везде представлялся Джафаром-Эль-Харра. В любом случае, слова горбуна прозвучали так глухо, что мне показалось, будто это – только отзвук в глухом нашептывании ветра, заблудившегося между аркад. Нахмурившись, я бросил взгляд на галерею – Амалия назначила самое подходящее место для ночного свидания - вряд ли оно пользовалось большой популярностью среди любвеобильных придворных парочек. И я сильно сомневался, чтобы кому-нибудь приглянулся в качестве любовника мерзкий карлик, непонятный горбун с дурацким головным убором!...
-Предпочитаете прогуливаться по ночам? – тем временем спросил меня карлик, словно услышав мои мысли. Низким и хрипловатым голосом. Я вовремя вспомнил о том, что лучшая защита - нападение, поэтому насмешливо растянул губы в улыбке:
-А ты, стало быть, нет? Филипп знает, что ты - любитель побродить по дворцу глухой ночью? – мне было здорово не по себе в этой украшенной пятнами лунных лучей галерее, где кроме нас двоих, похоже, были только заунывный ветер и часы из красного дерева. Однако, карлик не спешил поддаваться на провокацию.
-Я здесь живу, - оповестил он меня и равнодушно добавил: - А больше тут никого нет. Все решили, что это место – слишком мрачное, чтобы здесь находиться. Говорят, что архитектор, который строил это крыло, пребывал в состоянии черной меланхолии. Зеркальная галерея спроектирована так, что гаснут все звуки, кроме ветра, а из-за расположения зеркал здесь никогда не бывает светло. Если вы побываете в ней днем – не найдете больших отличий.
-И что ты здесь в таком случае делаешь? – я оглянулся, зябко поежившись.
-Я здесь ничего не делаю, - отвечал мне карлик. – Это же вы считаете, что человеку лучше ничего не делать, чтобы не причинить вреда своим действием? Когда галерея была закончена, и все хором признали ее слишком мрачной, оскорбленный архитектор удалился в свое поместье, а мой дух как раз почувствовал настоятельную потребность скрыться в келье. Его величество был так добр, что выделил мне здесь апартаменты, с тех пор я лелею свою собственную черную меланхолию в этом месте.
Он дурашливо поклонился. А я высокомерно хмыкнул:
-Бездействие ради не причинения большего зла? Глупые байки дервишей, к нам они не имеют никакого отношения. Раз так, то я не собираюсь тебе мешать. Иди куда шел… и я, пожалуй, займусь тем же.
-Одну секунду, Неугасимое Солнце, - еще один титул. Откуда он может знать? Я досадливо прищурился, а горбун продолжил:
-Я тоже не хочу отрывать вас от важных дел, почтеннейший. Учитывая час и место, где мы встретились – дела, должно быть, и впрямь важные. Я только хочу спросить…
Он замолчал. Молчание затягивалось, и я нервно передернул плечами:
-Ну так спрашивай. Я разрешаю.
-Почему вы сделали шаг вперед? – глаза у карлика были темные, неестественно большие, почти на пол-лица, чуть навыкате. Глаза птицы. Лоб – умный, высокий. Сколько же ему все-таки лет? И почему меня это так волнует?
-О чем ты? – не понял я. Это было странно – мне все больше не нравились тени. Как будто, когда я отворачивался, они начинали перемещаться и менять расположение, образуя все более сложные узоры. Как шахматы, которые играют сами с собой.
Странный карлик. Странная галерея. И даже часы странные – на них по-прежнему было без пяти минут полночь.
-Они уже давно не ходят, - уверенно и даже радостно сообщил карлик. – Сломались еще, наверное, при Карле Кровавом. Впрочем, они не так давно изобретены. Все равно, мне они всегда нравились, и я попросил перенести их сюда. На полировке красного дерева так славно смотрятся лунные блики… Почему тогда, в зале, вы сделали шаг вперед? Буквально за пару секунд до несчастья. Я видел. Ваша голова должна была оказаться прямиком под люстрой. Но ее там не оказалось. Вы не находите это немного… гм, нечестным?
Я задумчиво уставился на голый каменный пол. Да, я уже размышлял об этом, лежа в своем временном жилище в северном корпусе дворца, пока рабы растирали мне ноги и массировали уставшие виски. Моя голова вполне могла оказаться там. И я действительно шагнул вперед, что позволило мне не умереть и сейчас разговаривать в самом странном из виденных мною в Лионе мест с одним из самых странных в том же городе существ.
Почему я все еще жив? Ну, думаю, как сказал бы Саншу, мне – просто дьявольски повезло! И я не собираюсь обсуждать свое везение с первым встречным уродцем. Хватит с меня ночных кошмаров.
-Послушай, шут или как тебя там, какого шайтана…
-Не сердитесь, я вовсе не хотел вас обидеть, - развел руками карлик, состроив опечаленную гримасу. Его неподвижный взор производило какое-то странное, почти зловещее впечатление, и я ни на секунду не поверил в искренность его печали. Скорее уж, в жадное любопытство.
-Мне просто очень любопытно, - признался горбун. Ну вот – он что, и впрямь мысли читает? – Всегда интересно поговорить с человеком, который чудом избежал гибели. Знаете, я уже встречал таких. Один из них отказался сесть в запряженную восьмеркой карету, потому что вдруг почувствовал желудочное недомогание. А потом лошади понесли и перевернули карету, все кто был внутри – погибли. У меня есть небольшая теория по этому поводу.
Неожиданно я почувствовал усталость.
Галерея вдруг перестала казаться мне жутковатой – лунные лучи побледнели и замедлили свой бег, снаружи перестал дуть ветер, нагоняющий на Луну встрепанные тучи. Сломанные механические часы – символ того, что все подвергается разрушению и тлену – теперь всего лишь грустно ютились в уголке, а карлик - показался обычным уродцем, должно быть, с не слишком счастливой жизнью.
По крайней мере, выражался он вполне разумно. Как человек, которому исполнилось немало лет. Не представляю, как можно согласиться быть шутом короля в таком возрасте – это унизило бы даже самое нечуткое достоинство. Впрочем, ему, наверное, хорошо платят, малыш Филипп не отличается жадностью. Но все равно – это было мерзко, мне нравятся гордые и красивые люди, а не – отвратительные создания, наполовину люди, наполовину - птицы. И еще – опять напоминание о той ужасной трагедии, вызвавшее четкие ассоциации с моими собственными, личными кошмарами. Чувствуя дикую усталость, я решил, что мне нужно где-нибудь спокойно посидеть минут этак пять-десять.
-Выкладывай свою теорию, шут. И побыстрее, пока я не передумал. Мне и так надоело, что вокруг все только и говорят, что о люстрах и смерти. По дворцу объявлена неделя траура, ты хоть об этом знаешь?
-Да-да, - почтительно кивнул горбун, заторопившись. – Позвольте, я проведу вас в свою комнату? Я хочу попросить вас об одном одолжении. Понимаете, до того, как стать шутом короля, я много путешествовал с мадьярами, на самом деле такие, как я, всегда нужны там, куда приходят зеваки. Одна старая мадьярка с ужасным голосом научила меня гадать. Я хотел бы раскинуть карты и посмотреть – для чего судьба уберегла вас? И надолго ли? Итак, теперь, когда вы знаете, зачем я зову вас, вы окажете честь посетить мое скромное жилище, Любимец Богов?

URL
2008-09-20 в 00:29 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Я погляжу, в Аль-Мамляке ты точно побывал, - буркнул я, досадуя на собственную лень. Давно надо было запретить мадьярам въезд на территорию благословенной Элем земли. Тогда теперь я не был бы вынужден опасаться, что кто-то еще раскроет мою тайну. Должно быть, он видел меня во время одного из парадных выездов, а может, я ошибаюсь и все это – только мои домыслы. Одно ясно, как Божий день, - этот ненормальный карлик ухитрился, в свою очередь, меня заинтересовать. Кажется, я начинал понимать, почему Филипп держит его при себе, не удивлюсь, если он даже внимательно слушает, что несет ему эта ходячая пародия на людей.
Комната, в которой обитал горбун, тоже показалась мне очень таинственной, даже загадочнее, чем все это крыло. Здесь тоже были высокие зеркала, позолота на их рамах облупилась. Я отражался там в полный рост, но не мог и представить, для чего бы они могли пригодиться карлику. Потолок покрывали странные, неясные в полумраке (комнату освещал только огонь в камине) фрески. Между зеркал на облупившихся стенах висели картины в темных и потрескавшихся от времени рамах - тоже старых, будто бы их утащили откуда-нибудь, куда выбрасывают негодные вещи. Самым удивительным было то, что на всех картинах изображались кошки и коты. Многие – в человеческой одежде, некоторые – вырисованные с тщательностью до каждого волоска на шкурке, другие – аляповато и небрежно, рукой явно неумелого художника.
-Здесь у меня собрана история знаменитых кошек, - объяснил карлик своим прокуренным голосом, быстро накрывая первой попавшейся тряпкой заваленный объедками в серебряных блюдах стол. – Вот Салоед, повешенный за ноги на совете крыс. Это – Кот в Сапогах, маркиз Де Карабас, а вот – Ученый Кот. Вот Кошка, превращенная в женщину, и Колдуны, превращенные в котов.
-Занимательно, - я наклонил голову, вглядываясь в жаркий сумрак комнаты. Которая напоминала лавку лионского старьевщика, причем такую, где можно найти все, что угодно. Карлику явно нравились контрастные вещи. Груда каких-то подозрительных покрывал, ворох откровенного тряпья в углу комнаты и аккуратно развешенные по стенам предметы гардероба – белые рубашки с кружевами, чулки с дырками, заштопанными явно мужской рукой - довольно неловкими стежками, женские платья из дорогих тканей, красный бархатный корсет и одинокая, длинная, до локтя кисейная перчатка. Бутылки из-под рома, дешевого пойла матросов, чередовались с теми, в которые разливают вино для доставки в столицу известнейшие лионские виноградники. И всякие мелочи, делавшие комнату еще загадочнее, как и ее владельца: батистовый платок с вензелем в форме поющего соловья среди причудливого переплетения букв, серебряный умывальный таз, духовая дудка, рукописи на непонятных языках, серебряная клетка с умершей, похоже, довольно давно и превратившейся в комок высушенных перьев птицей, маленький помятый букетик фиалок, треснутая гитара, пустующий мольберт, мешочки с пряностями, пряжка с двумя переплетенными в смертельном объятии змейками и еще множество самых разнообразных предметов, говоривших только об одном – хозяин комнаты тащит сюда все, что подвернется ему под руку. А вот зачем он раскладывал все это по полочкам – аккуратно, но в одном ему известном порядке, хоть убейте, не представлялось мне объяснимым.
Рядом с разукрашенной цветами ширмой на груде чего-то похожего на шкуры, небрежно брошенные на кушетку, лежала, бесстыдно раскинув ноги, высокая, пожалуй, чересчур полнотелая женщина с ленивым бессмысленным взглядом сытого животного. Она не шевелилась, и, кажется, даже светилась в темноте своим красивым молочным телом. Должно быть, в этом дворце настолько привыкли к извращениям, что не брезговали даже уродцами. Карлик, имени которого я так и не удосужился спросить, быстро подошел и подвинул ширму так, что мне остался виден только угол кушетки, нырнув за нее и оставив меня в одиночестве.
Я отыскал глазами кресло с резными ножками и высокой спинкой, и устало опустился в него. Для этого пришлось сперва скинуть на пол какое-то тряпье, на проверку оказавшееся коротким камзолом сиреневого цвета. Я досадливо потер лоб - голова плыла от духоты и запаха застарелой пыли, словно помещение никогда не проветривали. За ширмой женщина хрипло простужено засмеялась, а горбун, вернувшись со старой бутылкой в руках, откупорил ее крепкими желтоватыми зубами и поставил на подлокотник моего кресла блюдо с обычными сухарями.
-Можно макать сухари в ром, получается довольно вкусно. Этому меня в моих странствиях научили моряки. Видите ли, я - действительно много путешествовал. Итак, Повелитель, я не отниму у вас больше пятнадцати минут, - сказал карлик, подвигая ближе ко мне низкий ломберный столик и опускаясь перед ним на ковер, ловко отпихнув маленькой, сморщенной ногой кучу тряпья. Наклонив голову к плечу и позволив волосам рассыпаться по спинке кресла, я зачарованно наблюдал за тем, как ловко карлик раскидывает по зеленому бархату прямоугольные кусочки плотной бумаги с яркими картинками. Я уже видел такие в руках гвардейцев и знал, что способ, каким попал в мой гарем Лассэль каким-то образом связан с этими странными квадратиками.
-Это какая-то игра? Какое отношение она имеет к предсказаниям?
-Это – не игральные карты. Это колода Таро, повелитель, - сказал карлик, каким-то образом ухитрившись голосом подчеркнуть значение своих слов. - Ими пользуются мадьяры, предсказывая будущее. Здесь семьдесят восемь карт, Старший Аркан и Младший Аркан. Все они разделяются на четыре масти, используемые во всех игральных колодах. Каждая из мастей состоит из четырнадцати карт: десять числовых, от Туза до Десятки, и четыре Фигурных — Короля, Королевы, Рыцаря и Валета. Следует учитывать их по отдельности и общее расположение, вдобавок существуют перевернутые фигуры, хотя иногда их не нужно считать. Все зависит от того, как упадут карты.
-Я уже запутался, - хмуро пожаловался я. – Ничего не понимаю в твоих объяснениях, шут!
-Здесь нужна долгая тренировка, - серьезно кивнул карлик. – Я вроде упоминал, что у меня сложилась небольшая теория относительно судьбы? Понимаете, когда-то я был молод и много думал о смысле жизни. Тоска по смыслу – это право молодости. И чем больше я размышлял, тем меньше мне была понятна суть: каким образом я, уродец, горбун и карлик, мог появиться на свет в мире, полном высоких и красивых людей? Мой ум никому не был нужен. Мои знания не пригождались – я мог найти себя только там, где нужна была уродливая внешность, либо у мадьяр, либо в бродячей труппе цирковых артистов.
Он ловко раскидал карты по зеленой поверхности столика и поднял на меня птичьи глаза.
-Повелитель, вы, должно быть, никогда не ощущали тоски по тому, чтобы быть кем-то другим. Не тем, кто ты самом деле? Мне было непонятно, как можно испытывать страдания, если у тебя все в порядке с внешностью? Люди всегда казались мне идиотами, не способными оценить то, что имеют. А я – никчемным огрызком, которому совершенно незачем присутствовать на этом свете. Это тянулось невыносимо долго – пока мне, наконец, не открылась истина! - глаза карлика разгорелись, впрочем, может быть, это были всего лишь отблески каминного пламени.

URL
2008-09-20 в 00:29 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-И в чем она заключается? Не тяни, шут, – я задумчиво глотнул рома из фужера. Все это несколько завораживало и мешало сосредоточиться - и странная комната, и неясно с какой целью здесь находящиеся вещи, и кошачьи картины, и фрески, и гравюры, и незримое присутствие в этой комнате женщины, и сплав безвкусицы и непонятного уюта, и сидящий передо мной за низким ломберным столиком горбун с похожим на маску лицом, и его непонятные картинки на кусках толстой промасленной бумаги… Шайтан, я и сам не понимал - что делаю в этой комнате с ее мятыми простынями, серебряными блюдами, полными объедков и отчетливым запахом безумия?
Карлик смотрел на меня – и менялся прямо на глазах. Пламя в камине удивленно моргало, будто в него положили степной травы, из которой у нас в Аль-Мамляке делают «бандж». Из-за его неестественно яркого блеска непропорциональное лицо под копной черных сальных волос приобрело вполне зловещий оттенок. Я вдруг подумал, что будь он нормальным человеком – был бы чем-то похож на месье Севинье, таким же скользким и неприятным. Голос горбуна звучал торжественно:
-Как бы человек не хотел избежать своей Судьбы – она найдет всюду. Куда бы человек не шел – он придет туда, куда захочет Судьба, - карлик помолчал, глотнул рома, вытер губы рукавом красного камзола. И снова разомкнул сморщенные губы:
- Однако не стоит судить предвзято. Судьба – не враг, не друг и не строгий правитель. О, она сделает так, что человек сперва будет считать, что свободен. У нас всегда есть возможность выбрать по себе, куда идти, чем заняться, кого и как любить. Но никто не может знать, в какой момент выполнит то, что предначертано, это – маленькая стратегическая хитрость Судьбы, которая знает, что человек по природе упрям – и сделает все, чтобы избежать участи послужить винтиком в общем механизме мира.
-Поясни, - потребовал я, чувствуя легкое головокружение. Точно, степная трава или ее лионский аналог, а может быть – слишком крепкий напиток. К тому же, в комнате стояла жуткая жара, от которой, я чувствовал, уже промокла атласная ткань в районе спины.
-К примеру, быть может, мое предназначение – однажды вечером войти в определенный трактир и выпить там пива? – охотно пояснил карлик. – Или затеять жестокую драку, изобрести вечный двигатель, совершить кровавое убийство, обрезав веревки, которые держат люстру в Праздничном Салоне Блуа в тот момент, когда там стоит множества народа? Вы же не считаете, как все это расфуфыренное стадо баранов, что произошел – несчастный случай? В любом случае, вы сделаете указанное Судьбой, искренне считая, что поступаете так по доброй воле.
Карлик умолк, колдуя над картами и задумчиво шепча себе что-то под нос.
-Это может быть нечто важное, - в итоге пожал плечами он. Он говорил так тихо, что, казалось, разговаривает сам с собой. - Или абсолютно незначительное, человек все равно, сам того не зная, остаетесь винтиком. Только немногие могут знать свое предназначение, этим искусством, например, обладают мадьяры. Они-то уж точно знают, что делают и куда идут, как бы, казалось, хаотично не двигается табор…Вы хорошо рассмотрели часы, господин? Я перетащил их сюда потому, что они напоминают о высоком смысле моей жизни – служить Судьбе. Сейчас они стоят. Как и судьба. Но представьте: однажды я что-то сделаю, и мое действие, как шестеренка, запустит другую деталь, механизм заработает, стрелки начнут двигаться, часы – отбивать полночь. Я же – допью пиво, встречусь с нужным мне человеком и покину трактир, уже вполне свободный от влияния Судьбы, но еще не знающий об этом. Мое предназначение окажется выполненным. А Судьба не любит ничего бесполезного – скорее всего, меня собьет на дороге ближайшая карета…
Карлик замолчал, а я мрачно посмотрел на прорезные рукава сброшенного мною на пол камзола. Мне вдруг резко расхотелось быть милым и до ненормальности остро захотелось возразить. Поэтому я ехидно улыбнулся:
-В этом - твой смысл, шут? Ты забыл об одном – часы в галерее, стоят, и, похоже, уже давно. Возможно, ты уже выполнил свое предназначение, и теперь тебе осталось только умереть?
-Возможно, я выполняю свое предназначение тем, что сейчас разговариваю с вами, Повелитель? – без особого труда парировал карлик. Я почувствовал еще большее раздражение – кажется, они здесь все привыкли вести тонкие споры на грани сарказма.
-Ну, если верить твоим россказням, мы-то этого точно никогда не узнаем, - я зевнул, в конце концов, на дворе стояла глубокая ночь. – И потом, это всего лишь теория. Ваши мудрецы пишут: «Практика - критерий истины», не так ли? И кстати, почему бы тебе просто не спросить у карт, если уж они такие ученые? Что говорит твоя колода, шут?
-Они сегодня – удивительно разговорчивы, - ответил карлик, переворачивая карты вверх фигурами – одну за другой, и внимательно рассматривая их птичьими глазами. – Судя по картам, Судьба уже ищет вас и скоро найдет. Эта карта означает Смерть, Повелитель. К сожалении, не могу проверить еще раз – на картах не гадают дважды. Поэтому Судьба уберегла вас от смерти под люстрой – вы ей еще нужны. Вы умрете, и очень скоро, но сперва – выполните свое предназначение.
-Мы все умрем, шут, - довольно холодно проговорил я, поднимаясь. Голова все еще кружилась, будто бы я перебрал с «Черным вином Бар-Кохбы», довольно забористой штукой. Последнее – проверено на собственном опыте, практика – критерий истины, и не дай Эль, если Тануки разболтает, что я в тот момент нес – одним демоном в этом мире тут же станет меньше.
Все, с меня хватит. Не хочу слышать мрачные предзнаменования как раз в тот момент, когда я вновь почувствовал себя на отдыхе. К тому же – меня ждут…
Я мысленно помянул шайтана. Верно, я и забыл – меня ждет Амалия, я же обязан выполнить последнюю просьбу Филидора! Никакая Судьба не может этого отменить. И вообще, для мрачных прогнозов мне хватает своих дервишей – Джетта большой любитель предсказаний. Кстати, на моем веку они еще ни разу не сбывались.

URL
2008-09-20 в 00:30 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А если и сбывались, то совсем не так, как предполагали дервиши.
-Прибереги свои мадьярские фокусы для кого-нибудь другого. Я не верю ни одному твоему слову.
-Я тоже часто – сам себе не верю, Благословенный Пророком, но только – никому не дано уйти от Судьбы. Я проверил это на собственном опыте, - хрипло сказал карлик, глотнув ром прямо из бутылки, повернул косматую голову к камину и принялся сосредоточенно вглядываться в ярко-оранжевый огонь.
Странными, словно вечно изумленными круглыми глазами умной птицы.
Когда я выбрался из этой удушливой комнаты, темнота в галерее сгустилась еще больше – надвинувшееся на Луну облако прикрыло ее, как лионская женщина лицо - тонкой вуалью. Мне надо было спешить, и я делал это по мере сил, но, проходя мимо часов, вздрогнул и подошел поближе дабы убедиться, что не ошибся.
Я не ошибся – часы работали.
Стрелки шли, отмеряя секунду за секундой. Это было невероятно, карлик все время находился рядом со мной, кто тогда мог завести эту старую развалину? Погодите, горбун говорил, что они были сломаны еще при Карле Кровавом! Если, конечно, не врал… Изумленно покачав головой, я потянулся к стрелкам, чтобы убедиться на ощупь в том, что не брежу, но тут же был отвлечен от такого увлекательного занятия, как разбираться, чем является окружающий мир – глупой галлюцинацией или бредовой, но все же – реальностью?
Вскрик доносился из дальнего угла галереи, ведущей в жилые коридоры, где должны были гостить придворные, но не гостили по причине ветхости этой части дворца и отдаленности от центральных парков Блуа. Может быть, в другой момент я бы не услышал этот далекий звук, но здесь, в полной тишине, где громкими казались даже удары собственного сердца, я разобрал даже, что вскрик был испуганным и явно женским. Пока я мучительно размышлял, что мне делать дальше: пытаться выяснить, что там за история со вскриком, пойти прижать к стенке шута и строго поинтересоваться – кого и за сколько он нанял заставить эту настенную развалюху работать, или же – отставить все как есть и пытаться добежать до условленного места в кратчайшие сроки, чтобы встретиться там с Амалией, судя по часам - прошло еще несколько бесполезных мгновений. Я остро пожалел об отсутствии Джетты – тот бы не стал колебаться с выбором.
Тем временем ветер принес с собой новый звук - отчетливое звяканье металла о металл. Как если бы кто-то дрался на шпагах. Мои ноги сами понесли меня в коридор – и даже не потому, что я действительно жаждал стать героем. Вот еще, я и так со всех сторон неплох, особенно – с некоторых ракурсов. Мне просто было любопытно – кто и по какому поводу вторично нарушил мое пребывание в уединенной галерее, где, по словам карлика и по замыслу Филидора, никто не должен был находиться, особенно в столь поздний час?
Если бы я был карликом и к тому же горбуном со странными идеями в голове, я бы обязательно увидел в этом происки коварной Судьбы.
Каким-то внутренним чутьем я определил, откуда доносился звуки, и с первого же раза открыл нужную дверь. Зацепился широкими шароварами за порог и чуть не упал. Принц Шарль, конечно, глуп, как пробковое дерево, но в этот раз он был прав, эти шаровары – ужасно неудобны, когда нужно куда-то бежать. Подняв глаза, я быстро скользнул взглядом по золотым жирандолям с яркими, отчаянно чадящими свечами, темноморским плоским зеркалам, низким столикам и ширмам – обычная роскошь, призванная создавать у обитателей Блуа праздничное настроение.
А потом уже уставился на распростертое на полу тело.
Принадлежавшее, кстати, только что упомянутому королевскому родственнику. Перед тем, как умереть, принц Шарль схватился одной рукой за грудь в том месте, где из колотой раны вылилось фужеров пять крови. По рубахе принца, столь же богатой, как у Филиппа, расползлись красные пятна образуя удивительно гармонирующий с белым шелком узор. В другой, уже холодеющей руке, Шарль сильными пальцами сжимал эфес красивой и изящной, будто игрушечной, но, судя по лезвию, - вполне боевой шпаги.
Мама дорогая, еще один труп! И опять – аристократ, да еще и королевской крови… У них тут что, идет успешное выполнение плана по срочному сокращению численности придворных кругов?
-Э-э-э… - растерянно изрек король Филипп, опуская свою, еще более нарядную шпагу. По острию которой стекала, собираясь перед тем, как упасть на пол, в крупные капли, свежая кровь. Рубаха короля, тоже – шелковая, тоже с ворохом кружев, была вызывающе-небрежно распахнута и порезана на рукаве – должно быть, туда принц Орлеанский все же успел дотянуться, прежде чем превратиться в труп. Я даже восхитился – не такой уж высокий, еще не вполне оформившийся и тощий, как нищий на базаре, король Филипп, тем не менее, ухитрился одолеть в честном бою высокого и мускулистого, чуть более старшего Шарля!
Молодец, мальчик!
А возле стены, на кровати с пышным балдахином пошевелилась, резко запрокидывая голову и одергивая спущенное на плечи платье из розового газа, подбитого тафтой, худенькая молодая девушка. В ней была странная грация – ломаные движения ничуть не мешали только-только начинающей расцветать сексуальности. Блестящие, как шелк, прямые волосы цвета спелой хурмы падали на белоснежные простыни, спускаясь чуть ниже лопаток. Я сразу узнал ее - по волосам. И даже умилися: да они здесь все еще толком не вышли из детского возраста, а туда же – любовь, ревность, убийства!…
Мы еще помолчали, а потом Амалия, графиня Де Мельсон, милая девушка, на вид – лет семнадцати, разомкнула по-женски красивые губы и низким голосом с грубоватыми гортанными нотками заядлой курильщицы бесстрашно заявила:
-Он что, умер? Правда умер? Пипи, знаете, а вы еще больший идиот, чем порой бываете. А бываете вы – просто порядочным кретином!…
-Эй, нельзя ли помягче? Я все-таки король, - машинально пробурчал Филипп, продолжая разглядывать тело кузена с удрученным видом.
-Одно другому не мешает, - не стала спорить Амалия.
И, надо сказать, в тот момент я был склонен полностью согласиться с ее словами.



Жан проснулся среди ночной тишины от стука своего собственного сердца.
И тут же осознал, что такого – не может быть, его сердце молчит, и уже довольно давно. С той самой ночи – а может, это был день, в Призрачном замке нет окон и невозможно определить, какое время суток на дворе. Его хладнокровно убили там, в замке, и самым страшным было то, что Жану это – даже понравилось.
Нет, не убили. Превратили в другое существо. Не нуждающееся в дыхании, не нуждающееся в пище, но – все еще слабое и беспомощное. Чтобы стать сильным потребуется время. Много времени. И опять будут унижения, будут и побои – сколько раз его били на улицах кварталов Карузель, будут разведенные бедра и отчаянная улыбка с легкой сумасшедшинкой в васильковых глазах. А еще – будет накатывающее лунными ночами настоящее сумасшествие, удел всех неофитов. Наутро он приходил в себя - Крис держал его голову крепко прижатой к своей груди, его длинные ухоженные руки были исцарапаны и искусаны. Стоило бы сказать ему спасибо, но Жан никогда этого не делал, потому что не

URL
2008-09-20 в 00:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
строил особых иллюзий - Крис точно так же стал бы заботиться о подобранном на улице котенке.
Еще какое-то время неофит вглядывался в темноту и жалел, что не может услышать стука собственного сердца. Ему было грустно – вряд ли кто-то знает, как проста и незамысловата жизнь лионской шлюхи. Для Жана было уже удовольствием проснуться в чужой постели – потому что там мягко и уютно, и не приходится делить комнату с двумя-тремя такими же молчаливыми и послушными мальчиками с растрескавшимися от поцелуев на холодном воздухе губками. И ни одна тварь из команды Жабы не подползает под бок с горячим, обжигающим и лихорадочным дыханием. И нет такого ощущения собственной ненужности – ни миру, ни себе, ни кому-либо в этой жизни. Можно было даже, закрыв глаза, на секунду представить что-нибудь очень хорошее – например, что рядом есть кто-то, кому можно доверять.
Жан и на сей раз поступил так же: закрыл на секунду глаза, снова открыл их – и повернулся набок, уставившись прямо на Руди.
Совершенно пьяный орлок раскинулся на кровати небольшого гостиничного номера, куда Жан дотащил его с огромным трудом, а потом без сил рухнул рядом. Медленно, словно прицениваясь, как это делали некоторые его клиенты, неофит обвел взглядом спящее рядом тело.
Надо же – а он не просто хорош, а – по-настоящему красив. Твердый подбородок – выдает мужество. Линия бровей – чистая, безмятежная, это существо явно не знакомо с муками совести. Простые и довольно изящные черты – нечто аристократическое и в то же время очень непосредственное.
Руди улыбался во сне – это была честная и открытая улыбка. Губы Жана тронула нездоровая усмешка: их общий Командор в спящем состоянии был – совсем как большой ребенок, который не утратил веру в лучшее, сколько бы лет ему на само деле не было. И в этом, собственно, заключалась та самая сила, которая, казалось, окружало тело правой руки Стефана Ветки, как некое сияние.
Жан всегда любил сильных людей. Это было бы трудно отрицать.
-Ты сильный, а я слабый, - шепнул неофит, подвигаясь ближе. – Поделись со мной силой. Не пожалеешь.
Орлок не ответил – что было совсем не удивительно, учитывая то, как много вина с кровью могло вместить его большое тело. Жан бережно опустил пальцы на твердую, как медная дощечка, грудь. Провел по стальным мускулам, наслаждаясь тем, какая у Руди упругая и молодая кожа. Замер – шевельнувшись, орлок улыбнулся еще шире.
-Катрин, милая… - выдохнул он, не просыпаясь. Скорчив понимающую гримаску, Жан осторожно наклонился над спящим вампиром, легко прикоснувшись к губам. Вот так – тот самый поцелуй, который так и не состоялся в особняке Кавазини. И неважно, что Руди не ответил, пребывая в состоянии глубокого пьяного сна. Опустив руку вниз, Жан с усмешкой понял, что тело вампира ответило за него. Но это как нужно было напиться, чтобы не проснуться даже сейчас? Он что, так и будет дрыхнуть дальше, что бы Жан с ним не делал? Неофит склонил голову набок, с интересом рассматривая бледное, бесчувственное лицо. Было даже забавно – как если бы у него вдруг появилась какая-то власть, по крайней мере, на тот период, пока Руди спит.
Это возбуждало – и Жан, помедлив, продолжил.
Прижимаясь к теплому телу, ощущая, как горячо и влажно покоится между тощих подростковых бедер большой, восхитительно крепкий экземпляр мужского достоинства, вскоре Жан понял, что уже сам не в силах сдерживаться. Он ввел в себя чужой член быстро и умело, как полагается профессионалу, а затем, отчаянно кусая губы, принялся двигаться. Запрокинув голову, Руди сорвался на тяжелые хрипы, его густые ресницы подрагивали – какие он сейчас, должно быть, видел чудесные сны! Даже немного завидно. Теряя голову от нового ощущения вседозволенности, Жан облизывал нежно-коричневые соски, твердый подбородок и холодные виски, в которых не пульсировала кровь, в порыве сладострастия он потянулся губами к шее Руди, но ему хватило совести остановиться. И в этот же момент он кончил, от неожиданности прокусив губу и услышав, как под ним глухо вскрикнул, сжимая бедра, орлок.
Скатился с утомленно раскинувшегося под ним тела и закрыл глаза, опустошенный и почему-то чрезвычайно довольный. Уснуть у него, впрочем, так и не вышло – в голове звенела знакомая приятная пустота, но сон не шел. Наконец, Жан принял решение: он встал, бросил прощальный взгляд на Руди, продолжавшего спать еще крепче прежнего, и вышел из номера.
Снаружи город, казалось, потихоньку обретал краски. Жан шагал по улице и с удовольствием вспоминал, как только что фактически изнасиловал существо, которое взялось о нем заботиться. Потому что если говорить прямо – это было насилие. Жан только тихонько вздохнул – да, в общем-то, какая разница, во-первых, Руди наверняка завтра и не вспомнит, а во-вторых, он ведь и так шпионил за Руди все последние недели, как ему было приказано. Все время, пока Руди угощал его кровью из фляжки, пока они с орлоком пили вместе дорогие сорта вин в лионских забегаловках, когда правая рука Ветки вел свои дела в кабинете, а он сидел там же, на подоконнике, и играл с укушенной кошкой, которая ластилась к нему совсем как живая…
Шпионил со странным чувством того, что, наконец-то, делает что-то важное. Это вам не под фонарями на набережной стоять, тем более – приказ самого Ветки. Вот, к примеру, вчерашний разговор… Неофит притормозил и нахмурился, вспоминая. Они сидели в очередной полутемной забегаловке, взгляд Жана выхватывал из сигаретной дымки - то серые глаза, то привычно растянутый в улыбке рот, то модный камзол, то – высокие сапоги для верховой езды с огромными серебряными пряжками и шпорами, каких в Лионе не носят вот уже лет пятьдесят, а то и больше. Смесь тяги к моде, которая присуща аристократам (ее воплощением всегда был Кристиан Де Орте), и привычка к удобству, как у военного, причем военного походного типа – а не какого-нибудь отсидевшегося в штабе секретаря, пока Наваррская Марка силой выгрызала себе границы у Лионского Королевства.
В тот вечер, будучи навеселе, Руди громко рассуждал о друзьях: в частности, о том, что друга можно предать различными способами. Уведя у него девушку. Рассказав про него страшный секрет всему свету. Разорив его и сломав ему карьеру. Не поддержав его в трудную минуту. Не прикрыв спину на поле боя. Просто – потеряв интерес к тому, что связывало их раньше.
«Есть миллионы способов, - говорил Руди с хмельной дымкой в глазах, делавшей их почти серыми и очень печальными. – Их объединяет одно – ты теряешь дружбу в тот момент, когда перестаешь доверять. Как только усомнился – все, считай, ваша дружба закончилась, умерла, как солдат на поле боя. Грустно это, малыш… Я всегда считал, что друг – этот тот, которому прощаешь все. Но ни одна дружба не продолжается дольше того, что она заслуживает. Есть ли смысл продолжать попытки предотвратить неизбежное?»
Серо-голубые глаза Руди смотрели прямо в лицо Жану – серьезно, печально и даже чуть торжественно, а неофит растерянно соображал, что ответить – у него самого никогда никаких друзей не было, да и не могло быть. Трудно обзаводиться с друзьями, когда живешь среди хищников… И, махнув на все рукой, Жан вдруг спросил: «Ты про Ветку? Если все так плохо, чего ты с ним вообще связался? Бросай это гиблое дело, пока не поздно».
Руди только внимательно заглянул в васильковые глаза и, словно успокоившись, вальяжно откинулся на дубовую спинку стула и ленивым движением засунул в рот кончик сигары. На пальце орлока блеснул перстень с красным камнем – старинной работы, тусклый, но явно дорогой.
«Видишь ли, малыш, - сказал он, предварительно сложив губы трубочкой и выпустив в потолок кольцо дыма. – Я и сам не знаю. Только у меня всегда было так: если уж я брался за что-то, то будто на этом зацикливался. Был готов в огонь и в воду, даже не спрашивая, для чего. Но знаешь что?...».
Руди выпустил еще одно кольцо. Жан сглотнул, понимая: что ни говори, у правой руки Стефана Ветки – чрезвычайно привлекательные губы. Резко очерченные, улыбчивые и жесткие одновременно. От Рудольфа Де Ла Блезе веяло эпосом древних времен – чем-то очень суровым и в то же время красивым, как ожившая сказка. Жан удивлялся – откуда у Руди эта сила? Самозабвенная, хаотичная, способная сносить стены и позволяющая своему обладателю улыбаться, несмотря на то, что его руки в крови по самые локти?
«Я всегда ошибался, - сказал орлок. – Я ошибался в любви. Одна Дара чего стоила - я бросил к ее ногам все свое состояние, свою честь, а когда она потребовала, - жизнь. Но она оказалась – просто мертвой злющей кошкой. Я начал искать идею, за которую стоило бы бороться и даже умереть. И нашел – Стефа, мне сразу показалось, что этот – может, что если кто и вытащит нас всех – так это он. Мы стали друзьями как-то очень быстро, он умеет красиво говорить, и лучше всего – говорит о верности и преданности».
Руди презрительно щурил голубовато-серые глаза. Жан признавал, что сидящий с ним рядом орлок – был по меньшей мере, странным типом. Такие, как он могли убивать за свою правду – или, сидя на корточках, долго самозабвенно играться кружевным манжетом рубахи с глупым щенком хозяев трактира. Жан видел это собственными глазами, и ему показалось, Руди был искренне увлечен этой игрой. Так же, как другими играми: своими ослепительными «четверками» и преданностью Стефану Ветке. Идеальный воин, который может сделать многое, почти все – пока верит в то, за что воюет.

URL
2008-09-20 в 00:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Учись прощаться легко, малыш, - голос у Руди уже совсем хмельной, зато он, похоже, говорил правду. – В том числе с теми, кого считал друзьями. Я никогда этого не умел. Ты уходишь… возвращаешься к самому себе – с разбитыми иллюзиями, с недоуменно смотрящим на тебя бывшим другом за спиной, с пропавшей верой в дружбу вообще. И потому что он все еще смотрит тебе вслед – у тебя такое чувство, что предательство совершил ты. Это тяжело. Вот поэтому я до сих пор рядом с Веткой, хотя уже престал верить в то, что он собирается строить этот свой прекрасный мир для таких, как он».
«Идеалист чертов», - вполне дружелюбно прокомментировал Ветка в голове Жана. Неофит поморщился – если бы на его месте был Крис, он бы понял, о чем говорит сир. Нужно будет спросить у молодого орлока, что означает слово «идеалист». Мысль тут же исчезла из головы Жана, а на ее место пришло облегчение от того, что мозг больше не чувствовал присутствия в нем чего-то постороннего. Поддавшись импульсу, он протянул руку и осторожно дотронулся до лежащих на столе пальцев Руди – ощутив холодную кожу, по сравнению с которой даже тускло-красный камень на перстне казался теплым.
Вот так они обычно и проводили вечера - две хладнокровные твари, на счету каждого есть убийства. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Жан слишком сильно жалел о том, что они делали – после Ловца Смерти чужая смерть вдруг перестала вызывать в нем какие-либо эмоции. Единственной, о ком он смутно сожалел, была девушка-горничная из особняка Кавазини. Ей было не суждено жить – это случилось позже, когда он на следующий день пришел в особняк Шерпантье, и чем-то озабоченный Руди заявил, что у него есть задание.
Оказалось, они всем Штабом не могли вскрыть шкатулку – кажется, он назвал такой тип сейфов «шкатулкой Элоизы», поэтому им был нужен предмет из дома Кавазини. Жан вспомнил яркие зеленые глаза Мари, испугался, что девочке может грозить опасность, и упрямо заявил, что второй раз к ним не полетит. «Ну и не надо, с чего ты решил, что я снова тебя туда отправлю? Чтобы ты снова во что-то вляпался? » – искренне удивился Руди, выглядевший великолепно в своем дорогом прикиде и огромном шейном банте. Жан еще мрачно подумал, что не иначе перед секретаршами выпендривается. А Руди безмятежно пожал плечами: «Ты просто позови ту девчонку. Ну, горничную. Если она жива и продолжает там работать, то сама вынесет ключик к нашей шкатулке. Тебе стоит только приказать».
Потом весь Штаб долго объяснял Жану, как это делается, после чего неофит приказал горничной, послушно откликнувшейся на зов, немедленно явиться в особняк на улице Гренель с визитом. «И прихвати с собой брошку, - спохватился Жан, вопросительно глядя на улыбающегося орлока. – Руди, какую?... Брошку с зубчиками. Ту, которую дон Флориндо носит на камзоле. Откуда я знаю, как? Просто возьми – и принеси». Жан здорово сомневался, что это сработает, но девушка явилась точно в срок и даже принесла с собой искомую вещицу – кажется, «старик из Тампля» все еще был падок на молодых, полногрудых девчонок.
В особняке бывшую горничную встретили с распростертыми объятиями, обступили плотной стеной и тут же куда-то утащили. «Руди, а куда ее?» – поинтересовался слегка озадаченный Жан, наблюдая, как ловко Рудольф, зажав во рту сигару и довольно скаля белоснежные клыки, вскрывает сейф.
«На эту, как ее… перепись населения? Она же вроде теперь как наша», - уточнил неофит, подбираясь ближе к столу и с интересом заглядывая в шкатулку. В которой действительно обнаружился порошок нежно-бежевого цвета. Приблизительно такой же за большие деньги – должно быть, у ребят дона Флориндо – доставал Крис для своих ночных развлечений.
«Ага, на перепись, как же!», - фыркнул Руди, подковыривая кончиком кинжала порошок, осторожно поднося лезвие к носу, а затем – глубоко вдыхая. Дальше орлок с минуту постоял с закрытыми глазами и напряженным лицом, а потом добавил: «В дом Кавазини ей ходу больше нет, значит для дела он бесполезна. Приказ Стефа: вампиров в городе должно быть ограниченное количество», - голос Руди звучал глухо, а его нос покраснел и как-то некрасиво опух. Жан вспомнил, что Крис рассказывал - «бандж» даже не надо смешивать с кровью, он делается из степной травы и действует достаточно сильно даже для вампира. А Руди усмехнулся: «И абсолютно верный приказ. Мы тут, конечно, изрядно подчистили, но все равно – неофитов осталось много. Ты сам в курсе, жрать таким, как вы, надо часто – раз в месяц-то точно. И это чертово полнолуние, у новеньких разом крышу сносит, патрули с ног сбиваются, арбалетных болтов на всех не хватает…».
«Так куда ее все-таки?» - переспросил Жан, которому никак не давала покоя какая-то маленькая деталь. Должно быть то, как ехидно щерилась уводящая девушку вампирша-секретарь, или то, как растерянно оглянулась бывшая горничная на Жана – будто искала защиты у своего новоявленного «хозяина». Видимо, почувствовала что-то нехорошее. Он еще тогда кивнул: мол, все в порядке, девочка, тебя только перепишут, дадут какой-нибудь убогий квартал или даже два, где ты будешь питаться. А я тебе попозже объясню, чтобы даже шагу не смела оттуда ступить - «четверки» Руди хорошо мечи в руках держат. Если уж даже Крис научился с ним обращаться…
Когда он повторил свой вопрос в третий раз, на Жана посмотрели на удивление бессмысленные серо-голубые глаза. По мужественному лицу расползлась блаженная улыбка. «Как куда? – равнодушно хмыкнул он. – На ликвидацию. Я же тебе ясно сказал, нас должно быть - четко ограниченное количество, иначе снова начнется беспредел».
После этих слов Жан тихонько вздохнул, подошел к шкатулке и кончиком ногтя, когда-то – длинного, с маникюром, но теперь порядком облупившегося от ежевечернего мытья посуды в «La Lune» - зачерпнул порошка и себе. Девочку было искренне жаль. Но не идти же, в самом деле, против целой системы. Мало того, что раздавят, так еще и по свежему пеплу сапогами протопчутся.
Он слишком часто ошивался в особняке Шерпантье на улице Гренель и умел наблюдать – например, знал, что та светловолосая мадемуазель, личная секретарша правой руки Ветки, переиграла свою предыдущую соперницу тем, что спала с Руди чаще и, видимо, качественнее. Сплетни и разговоры здесь были - неплохим средством от скуки, а начальство обсуждалось – в два раза чаще всех остальных. Работать брались, в основном, когда приходила нужда – тогда по коридорам начинали сновать одетые в черные камзолы с серебряной окантовкой вампиры, иногда Жан видел чем-то очень озабоченного Кристиана, но к счастью, так ни разу и не столкнулся с ним напрямую. Впрочем, Руди строго следил за тем, чтобы сплетни не мешали основному занятию – контролировать город так, чтобы каждый из ночных жителей в нем был под надежным присмотром. К нему в кабинет частенько захаживали подозрительные личности, некоторые были даже людьми, и тогда Руди мягко просил Жана «погулять где-нибудь в коридоре». Что неофит и делал, заглядывая в другие двери и пользуясь неизменным успехом у секретарш из-за своей невинной внешности.
Ему нравилось бывать в этом доме – трехэтажный и довольно старый, он казался Жану чем-то вроде сердца, пульсирующего в грудной клетке города. Сюда стягивались все кровотоки, здесь принимались решения, крутились огромные деньги, подмахивались, не глядя, какие-то важные бумаги, иногда сюда наведывался сир, и тогда все начинали бегать еще суетливее.

URL
2008-09-20 в 00:31 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А после работы почти вся вампирская верхушка разъезжалась по питейным заведениям в закрепленные за ними районы Шамбора и Ситэ – бухать, веселиться и искать подходящих жертв. И здесь тоже имелись свои секреты - далеко не каждый из вампирьей управленческой братии соблюдал строгий приказ Сетфана Ветки относительно получения лицензии на жертву. Неофит знал, что частенько Руди закрывал глаза на бардак, а взамен получал - полное подчинение. И, конечно же, верхушке вменялось в обязанность следить за тем, чтобы никто, кроме них самих, этот приказ нарушать не смел.
Об этом Жан тоже сообщил Стефану Ветке, отнюдь не будучи уверен, что сир сам прекрасно не осведомлен о царившем в особняке Шерпантье милом произволе. В конце концов, это его имя мелькало здесь на каждом шагу – «приказ Ветки», «Стефан приказал», «Кто это сказал? – Стеф – Ну тогда идите и сделайте». Однако, неофиту не досталось никаких комментариев, ему просто велели продолжать в том же духе и попробовать войти к Руди в полное доверие. «Например, можешь его соблазнить, ты же у нас - профессионал», - ехидно добавил сухой голос, и Жан чуть не ответил в духе – мол, как вы себе это представляете, это же не Тапочка, у того – все на лице написано, да и к вам Руди цепляться вряд ли перестанет…
А Руди цеплялся – с каждым днем все больше, и, кажется, на дух не переваривал новую пассию начальника «Словно раскрашенная кукла, - раздраженно выкладывал он Жану прямо за столиком в «La Lune», почти не скрываясь. – Даже цвет волос какой-то сомнительный. Не понимаю, что Стеф в нем нашел? Завел бы себе нормальную женщину и тратил бы деньги на здоровье. Это еще можно понять…Знаешь, сколько он на этого… хм, тебе такие слова знать не обязательно, уже угрохал?».
Впрочем, Тапочка, кажется, отвечал Руди полной взаимностью и метал из-за стойки гневные взгляды в их сторону. А потом отлавливал Жана в его закутке и с отчетливыми шипящими интонациями читал лекцию о том, что, вообще-то, иногда и работать неплохо бы, а не только со всякими проходимцами якшаться. Глядя в недобро горящие, кошачьи зеленые глаза, насупившийся неофит в такие моменты полностью разделял мнение Руди относительно «раскрашенных кукол». Тем более, он сильно подозревал, что это все-таки неадекватная, ничем не подкрепленная ревность – Тапочка явно не мог простить ему ту ночь в Призрачном замке. Всякий раз у Жана было огромное желание ехидно брякнуть – чего прицепился, я один такой, что ли? Да у Ветки – вон, полгорода неофитов, можешь теперь к каждому третьему ревновать...
Жан не делал этого только из-за Кристиана. Впрочем, за всеми этими перипетиями неофит совершенно забывал о нем, лишь послушно выполняя «супружеский» долг в квартире на Пти-Карро, но не так как раньше – без души и творческой жилки. Вернувшись утром после работы в «La Lune», они обычно завтракали вместе за столом со свечами, под шум заканчивающейся вечеринки у художников за стеной, глядели друг другу в глаза и улыбались. Крис весело втирал Жану, чтобы тот уже заканчивал путать вилки – какая для мяса и какая для рыбы, а тот, насупившись, спрашивал, в какой дыре его учили таким похабствам, как есть несколькими вилками сразу? Потом они шли в спальню, где Кристиан, будучи довольно опытным и нежным любовником, без труда разжигал в худеньком теле подростка огонь под названием «страсть». Неофит поддавался, ему было не сложно, но поначалу - обязательно представлял себе аналогичную сцену с ним и Руди в главных ролях.
Только – быстрее, грубее и без разных там слюней типа: «Я люблю тебя, золотце». Все равно последнее – чистейшей воды вранье. И вообще, это – за исключением дней, когда Крис уходил на задание в черном камзоле и с серебряным мечом или когда орлок просто валялся на кровати с пустотой в зрачках и блаженной улыбкой на лице, а Жан был свободен идти куда хочет – читай «в особняк Шерпантье». А в последние три недели в городе, видимо, наблюдалось затишье, потому что Кристиан был на задании всего один раз.
Бредущий по улице в сторону дома Жан сделал над собой усилие, сосредоточился и вспомнил, когда это было. Ах да, точно, позавчера. Кристиана приволок Саншу – вдрабадан пьяного, мертвенно бледного и переставшего дышать. Мрачный баск, еще вполне держащийся на ногах, прошествовал мимо Жана в спальню, нисколько не озаботив себя приветствием - впрочем, вежливым Саншу бывал только со своим работодателем и клиентами, да и то не всегда. В спальне он свалил Криса на кровать, закинул туда же ноги орлока в дорогих сапогах, потом подошел к растерянно застывшему в дверях Жану и оценивающе осмотрел его с ног до головы.
Угрюмо покривил губы и безразлично пожал плечами: «Не маленькие, разберетесь». С этими словами баск покинул квартиру, оставив Жана наедине с абсолютно бесчувственным, хуже Руди, Кристианом. Если так посудить, единственное, с чем неофиту в этой жизни везло – так это с алкоголиками и наркоманами разного сорта.
Жан отчетливо запомнил охватившее его презрение. Красота красотой, но Крис - считал баска своим другом. А Саншу – бросил его здесь вот так, на произвол судьбы и почти незнакомого подростка. Тогда, собственно, в голову Жана и пришла вполне здравая мысль раскрутить Руди на разговор о дружбе и предательстве. Да и не мысль это была вовсе, а так, соображение – чтобы выжить, иногда приходилось очень быстро соображать, и Жан научился делать это, почти не заставляя мозг участвовать в столь сложном процессе. А если бы он как следует подумал – то сумел бы понять, что намеревается совершить точно такое же предательство, если не хуже.
Жизнь, как всегда, текла сквозь пальцы, и Жан почти не замечал, куда и на каких волнах его уносит, машинально отмечая лишь их высоту, чтобы не оказаться в опасности. Он не пошел на работу, а честно просидел всю ночь рядом с периодически просыпающимся и хрипло просившим пить Кристианом (похмелье действовало на вампиров примерно так же, как на людей). Под утро лег на уголок кровати, отчаянно скучая хоть по какому-нибудь теплу – привыкший к бурной половой жизни организм требовал своего. И очень скоро - неожиданно проснулся, словно вырванный из положенной вампирам порции сна непривычным звуком.
Крис плакал. Тихо, как маленький ребенок, глухо – кажется, закусив костяшки пальцев, явно стараясь не шуметь. Жан лежал, не двигаясь, почему-то ему было стыдно признаться, что он слышит эти всхлипы, но ничего не чувствует. Потому что по опыту знает – плакать самое бесполезное занятие, никто не придет и никто не поможет…
Вспомнив об этом, Жан притормозил прямо посреди улицы и растерянно оглянулся. Ему следовало бы сообразить раньше. Крис сейчас, наверное, уже пришел в себя после очередной порции наркотиков и волнуется, куда он пропал. Поймав двуколку, неофит доехал до Пти-Карро с комфортом. Развеселые и, как обычно, с утречка бухие художники весело освистали его с балкона – на самом деле они были веселыми ребятами и даже пару раз пустили Жана к себе на винно-кокаиновую вечеринку, когда Крис был обкурен до состояния «сам себя не узнаю».
Возле двери в квартиру неофит вдруг остановился – нехорошее предчувствие кольнуло где-то под уже давно не стучащим сердцем. Поэтому дверь Жан приоткрывал осторожно, словно рассчитывая получить удар по голове или чего-нибудь похуже. Грешным делом он вспомнил о «четверках» Руди - Жан видел, как легко и непринужденно Де Ла Блезе подписывал бумажки на уничтожение себе подобных. А Крис – был достаточно невоздержан на язык, чтобы перейти дорожку даже самому Стефану Ветке…
Вместо хорошо вооруженных вампиров в черных камзолах с серебряной окантовкой Жан обнаружил в квартире – Саншу Фронтеро собственной персоной. Неофит застыл посреди комнаты, наблюдая, как заспанный и злющий баск появляется из спальни и идет в его сторону. Может, все обойдется, и эти двое просто от души выпили накануне, а потом отрубились? Но отлично работающая интуиция все равно упрямо твердила, что все не так-то просто.
Подойдя на расстоянии в два метра, баск застыл, нехорошо щуря звериные глаза. А потом вдруг резко выкинул руку вперед – Жан не успел уклониться, и туго набитый чем-то звенящим мешочек больно стукнул его по носу. Завязки явно ослабли, или же Саншу пересчитывал содержимое (возможно, даже спер пару монет, впрочем, почему «возможно», Жан был в этом просто уверен) - неожиданно раздался громкий звон. Жан изумленно посмотрел на золотой дождь, а потом перевел взгляд на баска.
-Это зачем? – не слишком уверенно спросил он. Саншу хмыкнул, вроде бы даже и не зло, и потер щеку с красным от подушки пятном. Вид у него был помятый и недовольный.
-Крис просил передать. Это тебе, засранец.
-А… что случилось?- спросил Жан, продолжая стоять и рассматривать посерьезневшего баска. Он прекрасно знал, что вот так – широко распахнув васильковые глаза, полные синей глубины, беззащитный и беспомощный – он обезоруживает людей в считанные секунды. И басков, кстати, тоже, проверено на набережной. Саншу снова потер щеку – на сей раз ожесточеннее, чем раньше. Подошел к столу и взял оттуда портсигар Криса.
-Он сам растрепал мне - по пьяни, - процедил баск, высекая искру с помощью кремня и огнива. – Ладно, тебе будет полезно узнать…Позавчера, помнишь, я притащил его сюда? В этот день он убил свою мать. Теперь понял?
-Как это? – Жан уставился на вазу с ярко-алой розой. Крис любил цветы. Почему-то вспомнились глаза Мари – наверное, потому что они были такие же бессмысленно яркие. Такие цвета могли существовать только на картинах соседей-художников, но в этой серой паршивой жизни им было делать – абсолютно нечего.

URL
2008-09-20 в 00:33 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Каком кверху, - ехидно отозвался баск и тяжело вздохнул: - Ну, он получил очередное задание… Чего пялишься, кретин, это же Крис, он болтает обо всем, что видит. Они обычно даже не знали, кого и за что убивают – просто шли по указанному адресу и на месте разбирались. А кода они пришли в нужный дом, в общем, это она его узнала. Ты в курсе, что Крис даже толком не помнил лиц своих предков? Они поссорились, долго орали друг на друга, а потом одна девчонка из их команды махнула мечом. Может, нервы сдали, Крис у них вроде как командиром считался. В общем, он команды не давал, она сама это сделала. Ну и вот. Крис и так-то с этими вашими порядочками не сильно в ладах был, а тут и вовсе расклеился. Да и не была она никаким нарушителем, похоже, ей просто не нравилось, что по ночам в Лионе творится… Короче, наш «славный парень» вышел из себя – дал по физиономии Тапочкиному Стефу прямо в нашем кабачке, к чести сказать, тот даже не дернулся, а потом заявил мне, что уезжает. Из этого города, а желательно – из этой страны. Потому что после такой выходки ему здесь все равно жить спокойно заказано…
-Он что, правда уехал? Совсем? – спросил Жан, опускаясь на кровать. Ему вдруг стало жутко обидно – Крис пошел к Саншу - не к нему, а к этому бессердечному лицемеру. Руди был прав, тяжело терять доверие. Но еще тяжелее узнать, что тебе, в общем-то, никогда толком и не доверяли.
Жан невесело усмехнулся, рассматривая свои обломанные ногти. На глаза наворачивались слезы – непонятные и ненужные, плакать – вообще не имеет смысла, это не поможет найти еду и ночлег. Да и с чего, собственно, Крису мог бы ему доверять? Он трахался с кем попало, в постели фантазировал о Руди, не обращал внимания на душевные терзания орлока ни малейшего внимания – словом, вел себя как выдрессированная жизнью сволочь. И вот теперь последнее существо, которое было согласно заботиться о нем вполне безвозмездно – Крис никогда не требовал ничего, кроме нежности и ласки, - исчезло и даже не попрощалось перед этим.
-Да уж, думаю, - фыркнул Саншу, сделал глубокую затяжку, удовлетворенно улыбнулся и продолжил: - Он еще попросил меня зайти на Пти-Карро после свидания. Я задержался – нужно было уговорить Диану помириться с родителями. Когда я пришел, его уже не было, ну, я и решил подождать, думаю, кто-нибудь из вас все равно появится. И спать, честно говоря, хотелось… Ах да, еще он деньги для тебя передал и попросил сказать, чтобы ты его не ждал. В общем, я так понял, ты, засранец, тоже к этому всему руку приложил. Мог бы и позаботиться о нем, честное слово, не левый же человек… вампир был.
-Я же не знал, он мне ничего не сказал… - подросток нахмурился. Обида обидой, но Крис поступил как полный идиот. А вдруг его отловят где-нибудь на границе? Надо будет узнать у Руди…
Васильковые глаза Жана снова распахнулись – да так, что баск даже изумленно приподнял брови, продолжая сосредоточенно дымить сигаретой:
-Ты чего? Ох, только не реви. Крис – взрослый мужик, это – его личный выбор, разберется как-нибудь. Ты же не думал, что он всю жизнь будет тебя на халяву кормить?
-Саншу, а где меч? – свистящим шепотом спросил неофит, с трудом выталкивая из горла звуки.
-Какой меч? – нахмурился баск. Жан растерянно встряхнул головой – зашуршали металлические пряди.
-Серебряный… Крис его в ванной комнате хранил. Мы же серебро не любим…
-Сере-ебряный? – почти промурлыкал Саншу, становясь очень довольным. – Это интересно. Тебе-то он точно не к чему, а вот мне – пригодится. А ну-ка пойдем, посмотрим.
Баск решительно направился к двери, ведущей в коридор и ванную комнату, но был вынужден притормозить – Жан повис у него на руке, в бесслезной истерике отчаянным шепотом уговаривая, что не надо, пусть там и лежит, ну его, это серебро, у них осталось золото Криса, на двоих вполне хватит, ну прошу тебя, не надо туда ходить…
-О Боги, ну ладно-ладно, уймись уже, - пробормотал опешивший баск, тщетно пытаясь стряхнуть с себя бьющегося в истерике неофита. – Да что с тобой такое? Ладно, все, уговорил. Заткнись и едем на работу, уже и так опоздали, Тапочка нас когда-нибудь точно уволит. Где ты шатался столько времени, засранец?... Нет, честное слово, жаль. Крис был хорошим парнем. Как золото-то делить будем?...
Жана опять начало трясти и трясло все время, пока они ехали в двуколке по направлению к «La Lune». Ему не хотелось этого представлять, но он все равно представлял – кучка пепла на мраморном полу ванной комнаты и лежащий рядом серебряный меч. Крис плакал позавчера ночью в постели. И он убил свою мать. Это было бы так просто. И так – бессмысленно.
Нет, не может быть. Крис, конечно, раздолбай, но раздолбай – жизнерадостный. Не делал он этого. Скорее уж его отловят где-нибудь на границах лионского королевства – и каким-нибудь немудреным способом сделают так, чтобы никто в других диаспорах не узнал раньше времени о скором наступлении «того-самого-мира-который-обещал-Стефан-Ветка».
Так и так, Кристиан – покойник. Он не умеет бороться за свою жизнь, драться за нее, выгрызая время у судьбы, как бездомные собаки друг у друга – кусок коровьей кости. Нет у него таких навыков. И, наверное, именно поэтому бардак в особняке Шерпантье казался юному орлоку – особенно отвратительным.
Удачи тебе, Крис. Ох, удачи…
Жан сидел в двуколке, сжав на коленях нервно дрожащие руки, иногда оглядывался на спокойно уставившегося в окно баска. А иногда – прижимал подушечки пальцев к вискам и тихо, сквозь зубы, начинал выплевывать все известные ему ругательства.
Потому что мучительно думать с непривычки оказалось - очень и очень непросто.



Спустя пару недель Лассэль понял, что окончательно запутался в отношениях со своими мужчинами.
Понемногу до сида начинал доходить смысл происходящего. Эльфийские подростки ничем не отличаются от человеческих – они тоже выбирают себе кумиров, кто из книг, кто – из ближайшего окружения. В этом возрасте, видимо, очень хочется быстрее стать «кем-то», а не просто песчинкой на подошве Судьбы. И важно, чтобы в этот момент рядом с ними оказался кто-то более взрослый и умный, кто бы бережно, не травмируя нежную психику, объяснил, что череда пинков и поцелуев от жизни – явление неизбежное, что все блестящее – еще не обязательно золото, что если в жизни нет счастья – это еще никакое не горе, а порезанные вены - никому ничего не докажут.
В противном случае подросток выберет сам – и уж будьте уверены, его выбор окажется прямо противоположным тому, чего от него хотят родители и окружение. Вряд ли тетушка Друззи, какой бы стервой она ни была, желала, чтобы Дэви превратился – в своенравное циничное и высокомерное существо с очаровательной улыбкой. Если бы она знала, что, говоря про Лассиэля гадости в узком семейном кругу, тем самым только разжигает в сыне желание стать тем, кого она так не любит. Впрочем, в одном Лассэль был уверен – и потому не слишком переживал из-за впечатления, оказанного когда-то на кузена. Во-первых, ему льстило, что Дэви выбрал кумиром именно его, а во-вторых – как бы там ни было, кузен думал своими собственными мозгами. И у него хватало ума не злить Лассэля окончательно откровенным шантажом. Только иногда, время от времени, юный сид позволял себе насладиться плодами победы:
-Знаешь, Махаон, а я побаиваюсь поворачиваться к тебе спиной, - словно в шутку, признавался он с мягкой усмешкой и блестящими сухими глазами. – Не уверен, что ты не решишь задушить меня шарфиком. У тебя бывает такой странный взгляд… О чем ты, например, сейчас думаешь?
-Я просто отключаюсь и не думаю ни о чем, - хладнокровно отвечал Лассэль, а Давиэль кивал:
-И верно. О чем тут думать? Мы оба сиды, это не совсем по правилам, но это еще поймут.
Лассэль сжимал губы, чтобы не ответить. На самом деле он думал о чем-нибудь неприятном, вроде того – что будет, если его авторитет, пока что непререкаемый, вдруг упадет в глазах Дэви? Если тот поймет, что перед ним – уже не Махаон, а просто - Лас, безумно влюбленный и всецело принадлежащий человеку с влажными глазами и смуглой кожей. Огласки не избежать – а тогда пострадают мать и братья, поток денег прекратиться, вероятно, придется выбирать какую-нибудь новую жизнь, и можно даже не рассчитывать на возвращение в Валатерру –бурная юность оставила Лассэлю в наследство множество врагов, которые с радостью воспользуются ситуацией.

URL
2008-09-20 в 00:34 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И хуже всего было то, что всего этого можно было бы спокойно избежать, не будь Айн таким упрямцем. Дэви всегда спускался на свой этаж часа на три раньше, чем он возвращался – почему-то потомок бхаратских шейхов стал настаивать на самостоятельном возвращении, похоже, ему просто нравилось бродить по узким улочкам Ситэ и широким бульварам Шамбора, дыша свежим зимним воздухом. Дэви уходил с ехидным огоньком в глазах: мол, знаю я этих людей, ревность – их конек. После его ухода Лассэль срочно принимал ванну, смывая с себя запахи чужого тела и выходил к арию с пахнущей розовым маслом кожей, в небрежно завязанном халате своих любимых пастельных тонов, всем своим видом демонстрируя существо, замученное долгим днем откровенного безделья. Сладости в вечернем поцелуе не убавлялось, арий вел себя как обычно, но Лассэля все время не оставляло странное, неприятное ощущение – будто бы хрустальный шар их счастья где-то дал трещину, которая понемногу начинает расширяться.
Во время одного из вечеров, проведенных в знаменитом на весь Лион ресторане «Мефистофель», он попытался осторожно выяснить у Айна, не догадывается ли тот об их связи с Дэви, но в ответ получил только прежнее равнодушное непонимание. Стало даже как-то обидно – неужели Айн до такой степени не обращает ни на что внимание? Или ему просто – действительно неважно? От обиды Лассэль чуть не выложил ему в глаза всю правду-матку, но вовремя прикусил язык и вновь осторожно намекнул, что неплохо бы сменить город и страну.
-Зачем? По-моему, здесь вполне неплохо, - в который раз ответил Айн, и Лассэль был вынужден продолжить издеваться над собственным языком. Ему надоело чувствовать себя не в своей тарелке, и с этим нужно было что-то делать. Сид отвел глаза, а арий вздохнул:
-Назови хоть одну причину, по которой мы должны уехать?
-Мне надоел Лион, - Лассэль задумчиво повертел между пальцев вынутый из вазы цветок. Орхидея. Другой сорт – эти пахнут не так неприятно. Интересно, где хозяева элитного ресторана достают среди зимы цветы? Впрочем, с деньгами – все возможно…
-Тебе так быстро все надоедает? – уточнил Айн, а сид поднял на него потемневшие глаза:
-Что ты имеешь в виду? Мне показалось или…
-Тебе показалось, - как-то чересчур резко оборвал его Айн и добавил, неожиданно смягчая тон: - Ты сам говорил, что этот город – один из самых красивых в мире и здесь можно дышать полной грудью.
«Я слишком много болтаю», - вновь признался себе Лассэль и изящно пожал плечами, чувствуя, как обида берет за горло, сдавливая не хуже плохо завязанного шейного платка.
-Любое место, даже если оно очень красивое, может надоесть.
-И сколько на это нужно времени? Мы здесь всего полгода, - Айн слегка наклонил голову к плечу, внимательно разглядывая сидящего напротив сида. Его порция стояла нетронутой, пальцы спокойно лежали на льняной скатерти, и было непохоже, чтобы потомка шейхов волновало что-нибудь, кроме хорошо выполненной работы. Если бы Лассэль знал его хуже – то даже не понял бы, что Айн злиться. А вот его собственная обида – прошла, растворилась, будто дуновение ветра, как только он вспомнил, какими ласковыми и властными одновременно бывают эти смуглые, контрастирующие с белой скатертью пальцы.
Положительно, в этом мире было одно существо, на которое Лассэль не в состоянии долго обижаться. Сид мягко улыбнулся:
-Я просто хочу сменить город. Это так плохо?
Пальцы Айна слегка сдвинулись со своего места. Что означало – напряженное размышление.
-Нет, это не плохо, - сказал он, наконец, - Только я уже привык к Лиону, и мне здесь нравится. Если хочешь, можешь уехать один.
-Куда я уеду без тебя? – расстроено поморгал глазами сид, а Айн неожиданно в упор взглянул на него:
-Я такой человек. Когда я к чему-нибудь привыкаю, отвыкать – уже очень трудно…
Лассэль изумленно поднял брови, словно вбирая в себя напряженную теплоту, бьющую потоками из черных, блестящих зрачков. Неужели Айн только что подчеркнул их привязанность? И все эти года одинокой страсти – были не зря?
Чувствуя себя готовым на все ради одного такого вот взгляда, эльф откинулся на спинку стула, решительно допил остатки вина из высокого бокала и махнул рукой:
-Уговорил, тогда – остаемся.
«Хотя, возможно, я об этом пожалею», - хмуро подумал он. Надо же, до чего дошло. Если бы оба захотели – ссоры было бы не избежать. А вот это – уже переходит всякие границы.
Мама? А что мама? Ей не привыкать вести кровавые войны, она – отличный стратег и вполне способна отбиться и от тетушки, и от желающих поязвить эльфов из соседних кланов. Выживет. Братья? Они сами – хищные рыбки в омуте под названием Валатерра. Возвращаться он пока не собирается, а денег, выданных семьей на проживание за пределами Тирнанн-Огг и в качестве отступного, хватит еще надолго. Так что, в общем-то, нет причины для колебаний…
-С тобой что-то не так, - озаботился на следующий день Дэви, едва переступив порог Лассэлевского этажа. Тонкие ноздри затрепетали, глаза болотистого оттенка настороженно сузились, а яркие губы – медленно растянулись в понимающей ехидной улыбочке:
-Кажется, я знаю. Ты поссорился со своим телохранителем? Неужели ты еще недостаточно наигрался, чтобы просто его рассчитать? Но я отчасти могу понять. Может, расскажем ему и поиграем втроем? Или нет, не стоит. Эти глупые существа – так ревнивы, я уже не раз сталкивался. Мне жаль, но если мы расскажем ему – боюсь, ты его потеряешь. А было бы забавно, верно?
Лассэль медленно затянулся сигарой, прекрасно понимая – вечер откровений не состоится.
-Если он такое сокровище, думаешь, я стану делиться? Не говори ерунды и иди сюда, - он кивнул на пустующее место на кровати рядом с собой. Все равно горничные сменят простыни до прихода Айна. – Вы, дети, бываете так утомительны.
-И полезны, - улыбка Давиэля стала обворожительно мягкой. Он скинул халат – гладкое, белокожее, изысканно-гибкое тело притягивало взгляд. И откуда у него манера так волнующе покачивать при ходьбе бедрами?
– Разве ты сам не хочешь этого? – шепнул кузен, подбираясь ближе и принимая соблазнительно покорную позу. Сигарета с шипением потухла в пепельнице среди других окурков – Лассэль знал, что стал больше курить и пить, а сейчас ему больше всего хотелось, чтобы этот огонек потух – прямо на коже Давиэля. Хоть немного испортить эту красоту, приблизить оболочку к содержимому. Если он когда-то был такой же сволочью – в Тираннн-Огг нельзя возвращаться ни под каким соусом. Сиды – существа злопамятные.
Не сейчас – когда у него появилось слабое место, по которому можно ударить. Если пострадает Айн… Лассэль даже не хотел об этом думать. Дэви опять удалось вывести его из душевного равновесия – их секс всегда начинался с такой вот одухотворяющей злости, а потом – тело юного сида было молодым и горячим, он чувственно стонал и был умело-послушным… В общем, нельзя сказать, чтобы Лассэль не получал удовольствия. Рассматривая засосы и царапины, Дэви только пожал плечами:
-А ты не слишком осторожен, - в голосе юного сида не слышалось огорчения. Похоже, в их семье вся знаменитая любовь равнинных эльфов к телесной гимнастике передалась Давиэлю, в то время как его сестре Тирне больше нравились хрустальные бокалы и подсвечники.
-Не волнуйся, - Дэви уютно положил голову на плечо Лассэлю. – Я подожду, пока ты наиграешься с этим человеком. Мне не принципиально. Я и сам, знаешь ли… Просто так было бы легче. Но если ты хочешь, я подожду. Ты собираешься возвращаться в Валатерру, Махаон? Нам будет хорошо вместе…
Он подобной перспективы Лассэль пришел в ужас. Еще чего не хватало. Дэви, похоже, не желает ограничиваться разовой победой. Вот, казалось бы, зачем ему что-то еще, если и так уже ясно – кто выиграл, кто проиграл, кто – начинающий и подающий большие надежды боец, а кто – собирается уйти с ринга…
А зачем люди вешают на стены своих гостиных головы убитых собственноручно животных?
Дэви ушел, а Лассэль еще долго напряженно соображал, почти машинально приканчивая бутылку вина. Подумав с полчаса, он тяжело вздохнул – кажется, выхода нет. Айн не должен ничего знать. Может быть, просто пойти на переговоры и признать поражение, доставить мальчику такое незабываемое удовольствие и попросить оставить, наконец, его в покое? В конце концов, не так уж редко он ломал свою гордость ради упрямого ария – уже не привыкать, хотя, приятного, конечно, мало…
Лассэль спустился вниз еще через полчаса, выбрав скромный, но идеально сидящий на нем камзол из мягкой серой замши. Его белоснежный лоб был сосредоточенно нахмурен все время, пока молчаливая прислуга открывала ему дверь и провожала в гостиную, где сид с удивлением обнаружил – только кузину Тирну, очень красивую в изысканном платье из зеленого шелка, которая свернулась в кресле с непринужденностью пантеры. Изящный бокал из ее любимого хрустального набора был небрежно зажат между тонких женских пальчиков, украшенных массивными роскошными перстнями.
-Дэви нет. Его обычно не бывает в такое время, - рассеянным жестом кузина указала Лассэлю на соседнее кресло. Сид принял приглашение, предварительно налив и себе вина из стоявшего на столе изящного графина. Будучи не совсем трезвой, кузина могла ему помочь – нужно только задать верные вопросы.
-Скажи, твой брат всегда…
-Всегда, - прервала Тирна с задумчивым смешком. – И не только он. Позволь кое-что объяснить, дорогой кузен. Мы привыкли кичиться своим превосходством, но – взглянем правде в глаза. У нас нет ничего, что мы создали бы сами Мы живем в городах, которые построили наши предки. Красивые вещи для нас делают рабы. Мы даже жить не умеем – только боремся, каждый сам за себя, мы объединяемся только в своей ненависти ко всем остальным. Наши отношения – сплошная анархия. Потому что мы знаем – мы и сами только красивые осколки. Потерянная для эволюции цепочка, пропавшее зря поколение, не дроу – но и не кто-то другой… Словом, дорогой кузен, - мы не умеем создавать. Я не умею. Дэви не умеет. Ты не умеешь, – кузина задумчиво закусила нижнюю губу. - Зато…

URL
2008-09-20 в 00:34 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Лассэль вздрогнул – прочертив в воздухе кривую черту, бокал врезался во внутреннюю стенку камина и рассыпался на град мелких искрящихся осколков. Зашипев, вспыхнуло пламя – должно быть, остатки вина из бокала. Или это был темный и крепкий аквитанский коньяк? Лассэль перевел потемневший взгляд на кузину, а Тирна качнула головой с высокой, гладкой прической.
-Они такие красивые, когда гибнут в пламени. В разрушении есть своя прелесть, и мы – прекрасно владеем искусством приносить гибель всюду, где проходим. Разбивать хрусталь, судьбы и сердца. Уничтожать все хорошее и красивое. Потому что ты остаешься победителем, только если один – а вокруг тебя руины. Вот и я – не заметила, как осталась одна. Думаешь, почему Дэви таскает меня с собой? Я – его трофей.
-Ты ненормальная, - раздраженно поморщился Лассэль, глядя в огонь и понимая: раз так, то большой красивой бабочке уже не улететь из сладко пахнущих нежных лепестков. Зааль, этот любитель военных действий в постельном режиме, отдыхает.
- И он ненормальный. Твой братец.
- Дети вырастают в тех, кого видят перед собой, не так ли? - кузина тихо рассмеялась. – До тебя он был обычным мелким гаденышем. Впрочем, это не твоя вина – ты тоже когда-то кому-то подражал. Мы не виноваты в том, что – сиды, верно?
-Если бы все сиды были такими, нас бы уже не осталось! Мы бы просто уничтожили друг друга, – в сердцах бросил Лассэль. А кузина – пожала тонкими красивыми плечами:
-А кто сказал, что не к этому все и идет?
Лассэль мрачно взглянул на нее. До этого он не знал, что голова может болеть еще и от отчаянья, а не только с тяжелого похмелья. Яркую бабочку поймал не менее яркий хищный цветок. Рано или поздно на его пути встанет Айн, и вот тогда – разрезы пойдут по живому.
Дэви не остановится, можно даже не мечтать. Но ведь есть и другие способы. Яд, например. Он, должно быть, не ожидает от Лассэля такого рискованного шага – не ожидает, что сид может пожертвовать жизнью другого сида ради человека. А он, Лассэль, - сид, и вполне способен поступить по-сидовски. С позиции огромного, вселенского и какого-то беззащитно-детского эгоцентризма.
Потому что, если нет – то тонкая ниточка доверия, протянувшаяся между ними с Айном в одну полную бродячих кошек и луны ночь неизбежно оборвется.
Лассэль долго сидел на диване в гостиной, прижав к вискам подушечки пальцев и выглядя непривычно взволнованно. А когда дверь распахнулась и в гостиную, бесшумно ступая по толстому ворсу ковра, вошел Айн, сид радостно поднялся ему навстречу. Лицо у него было – уже вполне спокойное.
-Не сейчас, ладно? – после поцелуя потомок шейхов отстранил от себя эльфа и принялся стаскивать сапоги, предварительно бережно повесив саблю на отведенное для нее место. – Я немного устал, сегодня у месье Мейера был торжественный прием. Там было слишком шумно.
-Как хочешь, любимый, - покладисто согласился Лассэль, с обожанием рассматривая, как Айн наклоняется, его гибкую спину и темные, блестящие волосы. Смотрел, чувствовал тонкую, незримую связь между ними двумя, и думал: в конце концов, что важнее – их с Айном счастье или жизнь одного паршивца, пусть он – тоже сид?
Вопрос риторический.




Я оглядел сидящую на невысокой софе и соприкасающуюся коленями юную парочку.
Это было невероятно, они умудрялись тискаться даже во время разговора, больше похожего на ссору, – украдкой глядели друг на друга, сжимали пальцы, украшенные дорогими кольцами. Анжуйское, возбуждение, горящие глаза - даже остывающий труп не мешал графине Амалии и королю Филиппу наслаждаться близостью.
Интересно, задумались бы они хоть на секунду о судьбе несчастного Шарля, если бы меня не было в комнате?
-Я не хотел, - в который раз грустно повторил Филипп своим красивым, с вибрирующими мужскими нотками голосом, а мадемуазель Амалия заметила:
-Да? А мне показалось, хотели. Впрочем, Шарль тоже явно не был против стать трупом, он вел себя так настойчиво... Можно сказать, все произошло – с обоюдного согласия. Как большинство свадеб и дуэлей, не так ли?
Веселый блеск в ярких глазах и низкий хрипловатый голос внушали уважение – она явно не станет придерживать язык только потому, что видит перед собой правителя. И Филиппу такой расклад, видимо, нравился больше, чем льстивое щебетание остальных дам. Интересно, до какой степени она уже успела приобрести влияние, которое, судя по слухам, фаворитки оказывают на королей? Как же мне повезло, что в свое время, выбирая между двумя полами, я все-таки выбрал мужской – более гордый и, увы, намного более предсказуемый!
Король покачал головой. Вид у него действительно был расстроенный. Густые пряди соломенного цвета лежали на голове чересчур неровно, и было не слишком сложно догадаться, что именно увидел принц Орлеанский, ворвавшись в спальню. Неудивительно, что его высочество схватился за оружие. Удивительнее тот факт, что он вообще узнал о столь уединенном месте. Я задумчиво подпер подбородок рукой, продолжая молча наблюдать. Кажется, подобные спектакли – здесь, в Блуа, отнюдь не редкость…
-Шарль всегда рос таким вспыльчивым. Мне пришлось защищаться! Я даже не успел опомниться, как он накинулся на меня – заметьте, ни с того, ни с сего!
-Да ладно вам, Пипи. Конечно, вы не виноваты, - кивнула Амалия. - Он сам напросился. Если бы наше героическое высочество хоть немного подумало перед тем, как натыкаться на вашу шпагу, Шарль сразу бы понял – мы просто обсуждаем политику на западных границах! А карта Лионского королевства – вытатуирована на моей груди!

URL
2008-09-20 в 00:34 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Вам хорошо смеяться. До груди мы не добрались, и это не вы его убили, - сердито заявил Филипп. - Всем известно, что пролить королевскую кровь – значит, обречь себя на несчастья до конца жизни!
-Я и не смеюсь, а всего лишь издеваюсь. Пипи, вам следовало бы почаще рыться в книгах, Шарль хотя бы в библиотеку захаживал. Это – нелепая байка, которую пустили ваши предки, чтобы их не отстреливали на улицах во время парадных выездов! Весьма умно с их стороны, – подумав, добавила Амалия. – Правда, вашей мачехе это не очень-то помогло, но убийцу толпа разорвала-таки на кусочки. Если, конечно, он не сгнил в пыточной Тайной Канцелярии, об этом Севинье надо спрашивать. В любом случае, до конца жизни его преследовали несчастья. Вам апельсин почистить, Пипи?
-Я не хочу апельсин, - в голубых глазах Филиппа тоже сверкнуло упрямство. – Вы так же виноваты, как и я, вам не следовало поощрять этого неудачника! Это надо же придумать, флиртовать сразу с двумя особами королевской крови! Считайте, вы своего добились, мадемуазель: он - мертв, я – убийца, а ваше будущее – дело весьма темное. Севинье этого просто так не оставит.
- Кто мог знать, что две особи… особы королевской крови окажутся совершенно одинаковыми упертыми идиотами? – ловко парировала Амалия. - И поскольку Севинье вряд ли позволит вам на мне жениться - как честному человеку и достойному дворянину, то мне остается один выход. Знаете, чем куртизанка отличается от фаворитки? Первая – профессионалка, а вторая – любительница. Обе получают подарки и прекрасно на это живут. Из меня вышла бы достойная куртизанка, а, Пипи?
-А Шарль был бы – достойным посетителем? – издевательски проговорил Филипп. – Если бы я вас не любил, наверное, уже приказал бы сослать куда-нибудь к границам! - неожиданно вспыхнул он под ироническим взглядом рыжеволосой девушки. По королевским скулам ходили желваки, но Амалия, похоже, отличалась бесшабашной натурой, поскольку запрокинула голову и заливисто рассмеялась:
-Поближе к Шарлю? Пипи, вы гений! И потом, а как же та молоденькая мадемуазель, с который вы танцевали на балу как раз перед тем, как рухнула люстра? Вы уже успели мне изменить?
-С чего вы взяли? – ошарашено проговорил король, а графиня Амалия ехидно улыбнулась:
- Мир не без добрых людей. А сплетников – еще больше. Весь двор говорит о том, что у вас – новая любовь. И это - после ваших страстных писем, Пипи! Как вы это объясните?
-А я не буду ничего объяснять, - буркнул Филипп, мрачнея. – Просто запомните, мадемуазель, на будущее – у меня есть всего две женщины: вы и все остальные…
-Простите, так вы – действительно любите друг друга? – рискнул вставить я, и на меня уставились две пары одинаково удивленных глаз. Кажется, они только что вспомнили о моем присутствии.
Я усмехнулся – какая трогательная картина! Король Лиона и его фаворитка – оба вели себя как непослушные дети, успевшие набедокурить, пока отец, вернее, месье Севинье, отлучился по делам. Последние минут пятнадцать они занимались тем, что успешно сваливали вину друг на друга. Либо это любовь, либо Луна и дневное светило – одно и то же.
Неужели я и сам был когда-то таким же глупым и горячим мальчиком? Тогда понятно, почему Джетта до сих пор относится ко мне с легкой снисходительностью.
-Вот и я думаю, со стороны, должно быть, совсем не похоже, - смешливо фыркнула Амалия, а Филипп неожиданно тепло улыбнулся, пристально рассматривая вырез газового платья. Уж не знаю, что он там увидел, может быть, действительно карту – как я ни старался рассмотреть, но никакой особой груди не нашел. Похоже, она существовала только в воображении его величества, Амалия по сложению больше всего напоминала стройный стебелек диковинного растения. По сравнению с ней Филипп казался (вероятно, в том числе самому себе) – очень мужественным и крепким.
И смотрела она на меня так, будто ожидала, что я поддержу их милую пикировку. Шайтан, западные женщины продолжали меня удивлять, хотя если послушать, что мои эмиры порой рассказывают о своих женах…Я только рассеянно кивнул, нужно было собраться с мыслями и привести в порядок свои чувства прежде, чем делать выводы. Некоторые из которых – вполне бы могли заинтересовать господина посла Наваррской Марки.
И, похоже, не только мне пришла в голову эта здравая мысль:
-Наварра обязательно использует эту историю и раздует такой скандал, что чертям тошно станет, - Филипп на секунду прикрыл глаза, словно представляя последствия своего необдуманного поступка. Затем – выругался: - Дьявол, и это - после трагедии в Салоне Роз! Я должен как-то избежать конфликта. Лион не может воевать, год и без того был не слишком удачным – в Бургундии голодают, в Марселе шторм за штормом, в Иль-Де-Франс герцог – полный кретин... Нет, воевать никак нельзя. Вот и Севинье так считает.
-Кстати, насчет милашки Севинье! - Амалия сверкнула глазами. Почему-то в мою сторону. – Может быть, нам стоит свалить проблему на его плечи? А что, пусть знает, что государство нуждается в нем даже ночью, ему только польстит. Спорю на свой родовой замок, завтра Шарля выловят из Луары где-нибудь в районе Карузель. Все знают нрав принца, никто даже не удивится.
-Это идея! – радостно воскликнул Филипп и тут же опомнился. – Нет, это не идея. Я - мужчина, и должен отвечать за свои поступки. Шарль не заслужил участи быть выброшенным в воду. Я не могу так поступить, это недостойно дворянина и, тем более, короля.
-А лучше, оставаясь достойным дворянином, быть застуканным в дальней галерее в компании свежего трупа кузена, будущей куртизанки и странноватого посла из восточного государства? – непонятный взгляд Амалии снова скользнул по мне, и я нахмурился – девушка вела себя так, будто прекрасно знала, какой из двух полов я выбрал когда-то в юности.
А еще – будто бы она действительно чего-то от меня ждала.
-О вас Боги знают, что могут подумать, Пипи, - предупредила она и прижала пальцы левой руки к виску. Вид у графини сделался несколько рассеянным, и Филипп встрепенулся:
-Милая, голова болит? Надо позвать месье Перпиньи…
-Нет, но скоро, я уверена, разболится вовсю, – в ленивой форме отмела это предложение Амалия. – А месье Перпиньи больше понадобиться канцлеру, когда ты будешь объяснять ему, во что мы завернули труп.
-Шарля? А зачем его куда-то заворачивать? – не понял Филипп, растерянно оглянувшись на меня и будто ища поддержки. Амалия тоже посмотрела в мою сторону:
-Ну, хоть вы скажите ему. Я уже утомилась быть единственным разумным существом в этой комнате. Это – все равно, что делать педикюр больному экземой…

URL
2008-09-20 в 00:35 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ваша женщина права, сир, - развеселившись окончательно, согласился я. – Если вы не хотите огласки, можно либо позвать месье Севинье, либо… Вы же сами говорили, что мне очень повезло. И что в данный момент в Лионе в наличие имеется хотя бы один маг, который может оживить человека.
-Ох, верно! – Филипп подскочил, как будто в софе оказалась выдернувшаяся из ткани пружина. Схватил со столика бутылку анжуйского, вызвав недовольный взгляд графини. От души хлебнул, вытер рукавом и уставился на нас. В его голосе слышалось явное облегчение, похоже, у малыша была – отлично работающая совесть:
--Что же вы сразу не сказали, месье! Это же так просто, но, клянусь честью, мы бы не догадались!
Амалия с лицом обиженного ребенка посмотрела на короля снизу вверх, тоже поднялась и прошла к камину. По пути ей пришлось перешагнуть через Шарля – девушка подняла богатый подол платья и попросту переступила через труп красивыми ножками, обутыми в мягкие черные замшевые сапожки на тонком каблуке. Взяла с каминной полки портсигар.
Восковые свечи почти догорели, комната медленно погружалась в полумрак – вместе с хрусталем, золотыми жирандолями, бокалами и нами. И в этом полумраке Амалия казалась не столько красивой, сколько – очень юной и печальной. Ее вид мог бы растрогать самое черствое сердце, и, тем не менее, не стоило забывать - по ее вине красавец Шарль сейчас остывает возле порога, возможно, погиб кое-кто еще, а малыш Филипп с вдохновенным лицом рассуждает:
-Нужно сделать так, чтобы нас никто не заметил! Мы оденем темные плащи и шляпы, притворимся придворными, возвращающимися со свидания, а Шарля… э-э-э… А Шарля мы…
-Завернем в покрывало, Пипи, - подсказала Амалия, закуривая тонкую женскую сигару и подмигивая мне с неожиданным дружелюбием. Я удивленно изогнул брови – надо же, прошел только миг, а она уже снова была той самой графиней Де Мельсон, которая так удачно довела двух кузенов до дуэли.
-Придумал, мы завернем его в покрывало! - щелкнул пальцами король. Я окончательно решил, что план, созревший в голове, был не столь уж плох. Шайтан, отчего бы не попробовать? Нужно только как-то остаться одному и вызвать Тануки – когда необходимо поучаствовать в какой-нибудь авантюре, более верного помощника не сыскать. Не представляю себе в этой роли Киньша, так что придется делегировать ответственность. Для очистки совести я уточнил:
-Может быть, все-таки позвать месье канцлера? Он, кажется, надежный человек, и сделает все, как лучше для Лиона и его короля.
-Мы вполне справимся с этой маленькой проблемой сами, - самонадеянно заявил Филипп. – Так. Темные плащи. Откуда мы их возьмем?
-Из комнаты охраны, - задумчиво сказала Амалия, стоя так близко к огню, что возникала опасность – не вспыхнет ли расшитый мелким жемчугом подол. Сияние угасающих свечей окружило девушку, будто исходя от нее самой. Ласковые, капризные губы улыбались, обхватывая сигарету. Филипп решительно кивнул:
-Итак, мы стащим плащи у гвардейцев и проберемся к конюшням. В городе будет уже безопасно. И никто ничего не узнает.
-А нашему месье послу вы доверяете? – неожиданно спросила Амалия. Чересчур уж невинным тоном. – Может, его тоже стоит проткнуть? Ну, подумаешь - два трупа вместо одного!
Я посмотрел на короля, изучая его взглядом, пока Филипп, вдруг став серьезным, изучал взглядом меня. В итоге король весьма легкомысленно махнул рукой:
- С Бхаратом мы пока не воюем. С Наваррой, впрочем, тоже. И вообще, я – гуманист, - видимо, Филипп понял, что его заносит, откашлялся и решительно кивнул:
- Ну что, выносим Шарля… труп? Нет, погодите. Надо еще подумать, как пронести тело мимо охраны. Нельзя, чтобы они видели мое лицо. Месье Джафара это тоже скомпрометирует. Графиня, вы сможете их как-нибудь отвлечь? – спросил Филипп, запинаясь на ровном месте и роняя на пол бутылку анжуйского.
Разлившееся вино оказалось точь-в-точь как кровь – по цвету, густоте и консистенции, но никто, кроме меня, не обратил на это ровным счетом никакого внимания.
-Еще бы, конечно, могу, - радостно подтвердила Амалия. – А завтра весь Блуа будет сплетничать о том, как графиня Де Мельсон развлекалась с целым полком гвардейцев. Я еще не решила, хочу ли стать куртизанкой. Можно же придумать более человечный способ! Например, пожар в другой части галереи.
-Нет уж, хватит с нас поджогов! – содрогнулся Филипп. – Один скандал вместо другого вряд ли поможет делу!
-Жаль, это бы сработало, люди всегда так трясутся за собственную шкуру, - огорчилась Амалия. – Ну, тогда придется поступить иначе. Здесь не так много гвардейцев и редко происходит что-нибудь необычное, поэтому они наверняка перепугаются, если что-нибудь все-таки случится! Помните старые часы в конце галереи? Надеюсь, они бьют достаточно громко. Никаких жертв не будет, а мы успеем выйти из галереи незамеченными.
В Лионе есть пословица – мол, Боги снисходительно относятся к дуракам и пьяницам. Не знаю, как насчет последних, могу только порадоваться, что со мной ничего не случилось, когда я участвовал в безумной попойке с басками в Доме на Мосту. Но вот насчет первого – все верно. Весь план, только что на моих глазах разработанный двумя глупыми и несдержанными детьми, сработал без сучка и задоринки.
Я без особого труда волочил свой конец покрывала по галерее, на всякий случай тщательно перешагивая через лунные блики, а рядом со мной слышалось тяжелое дыхание Филиппа. Собственно, я бы справился один, но нельзя же лишать малыша такого развлечения! Да он бы, боюсь, и не согласился.
Возле последней аркады мы осторожно опустили тюк, перевязанный бархатными занавесками с золочеными кистями, на каменный пол и посмотрели друг на друга, почти не различая в темноте лиц. Я увидел настороженно блестящие зрачки Филиппа, король приложил к губам палец с дорогим перстнем и подмигнул. Рядом едва слышно дышала Амалия, державшая в руках наши плащи, довольно тяжелые из-за меховой опушки.
Мы простояли так около минуты, а потом – неожиданно даже для нас, раздался звон часов.
Честно говоря, я редко слышал более ужасающие звуки. Будто сама Судьба замолотила кулаками в дверь, вопя во все горло: «Открывайте!». Ожесточенный звон разнесся по галерее, заметался среди аркад (вот тебе и хваленая акустика), отозвался в пустых рыцарских доспехах и снова повторился – шел третий час ночи, и часы, чудовищное изобретение вечно спешащих западных людей, были всерьез намерены исполнить свой долг перед обществом, прозвонив трижды.
Неудивительно, что гвардейцы, тотчас побросав все свои дела (например, дремать в обнимку с оружием) тут же ринулись узнавать, в чем дело, хватаясь на бегу за рукояти мечей. Их сапоги гулко протопали совсем рядом с нами, и я мстительно подумал - хорошо бы они увидели возле часов карлика в одних подштанниках, выскочившего на звук из своего гнездышка.
Дальше - последовала быстрая скачка на красивых жеребцах из королевской конюшни по гулким булыжникам лионских мостовых. Мелькающие черепицы небольших особняков Ситэ, впритык настроенных друг рядом с другом, выпрыгивающие из-под самых копыт ночные черные кошки, летящая грязь и присвист ветра в ушах. Все было так странно и забавно, что мне хотелось смеяться, несмотря на то, что к луке моего седла был примотан завернутый в покрывало труп принца королевских кровей. Скачущий рядом Филипп, из-под плаща которого торчала небрежно распахнутая рубаха, был настроен решительно - его глаза сверкали, а рот изгибался в усмешке – сейчас он больше, чем раньше, напоминал короля со своим решительным видом, вздыбленными из-за ветра вихрами и порозовевшими аккуратными ушами.
А по левую сторону от меня – сидя верхом по-мужски и отлично управляясь с конем, скакала галопом, чуть привстав в седле, юная и прекрасная Амалия. Невзирая на задравшиеся почти до колена юбки, она ловко пришпоривала коня каблуками черных сапожков и безмятежно улыбалась, предоставляя ветру трепать длинные рыжие локоны и вырывать из них жемчужные заколки.
Особняк мага находился на самом стыке Шамбора и Ситэ – обычный, ничем не примечательный дом, каких я уже навидался за время моего пребывания в Лионе. Спешившись, Филипп быстро направился к дубовой двери и постучал в нее железным кольцом. Последовали долгие переговоры с зевающим человеком в ночном колпаке, после чего мы отмотали труп от седла и внесли его в гостиную. Разбуженный и потому недобро косящийся в нашу сторону дворецкий принес кофейник, графин с аквитанским коньяком и три фужера, приказал слугам забрать поклажу и оставил нас одних.
Переглянувшись, мы все устало опустились кто куда – я выбрал глубокое гобеленовое кресло, а Филипп с Амалией прижались друг к другу, сидя вдвоем на маленьком уютном диванчике. С какой-то удивительно глупой улыбкой король Лиона принялся осторожно расправлять спутанные ветром волосы графини. Я услышал тихое:
-Мне кажется, я еще никого не любил, как тебя…
-Мне кажется, еще никто не любил меня так, как ты, - ответила Амалия так же тихо и снова бросила в мою сторону непонятный взгляд.
Чтобы не мешать детям развлекаться, я вышел и курил сигару, стоя на крыльце, пока Тануки отчитывался мне о своих археологических изысканиях. Кажется, вскрытие семейных могильных склепов пришлось этой твари по душе. После того, как он замолчал, изучая меня красными глазами, из которых так никуда и не исчезла коронная наглость, я тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на начинающее светлеть небо. На востоке оно было покрыто розовыми пятнами, как пятна на коже больного проказой, и мне опять захотелось только двух вещей – Цини и домой.
Но я был просто обязан доиграть до конца, а иначе – вся эта бешеная скачка и странная ночь не имела смысла, и прав был карлик, говоря, что все мы вращаемся вокруг своей собственной оси – в мягких, неназойливых ладонях Судьбы…

URL
2008-09-20 в 00:35 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Когда я снова вошел в гостиную, то обнаружил следующую картину: дворецкий убирал со стола, Амалия пила чай с ванильными пряниками, а на ее коленях лежала светловолосая голова спящего Филиппа. Одной рукой король даже во сне обхватывал тонкую, легкую талию графини – так, будто боялся отпустить даже на секунду. И, судя по тому, что рассказал мне Тануки, - правильно делал.
Я сел напротив и посмотрел на графиню. Девушка тоже посмотрела на меня, и тогда я достал из-за пазухи то, ради чего, собственно, пришел в галерею.
-Это просил передать Амалии Де Мельсон один умирающий мальчик. Похоже, он тоже вас любил.
-Вы уже успели меня осудить? Если нет, поспешите, нам передали, Шарль очень скоро снова будет с нами, – графиня спокойно отхлебнула чая из фарфоровой кружки. Я покачал головой, глядя на мирно спящего Филиппа. Надеюсь, сейчас малыш счастлив, потому что завтра ему придется расстаться с этим ощущением надолго.
- Вы мне интересны, - честно признался я. – Всем вокруг вы приносите только боль, смерть и разочарование. Зачем вы живете? Для вас это - игра? Расскажите, возможно, именно я – смогу вас понять.
-Если это игра – то довольно бесцельная, не находите? – слегка устало проговорила графиня, аккуратно вытирая уголки губ белоснежной накрахмаленной салфеткой. - У меня есть только одна причина, чтобы жить. Остальное, если честно, - какая-то абракадабра, глупый набор явлений и фактов. В таком бессмысленном мире, как наш, - легче умереть, чем понять, что происходит.
Я наклонился к ней, чувствуя, что мои зрачки начинают азартно сверкать. Кажется, сейчас я услышу нечто противоположное тому, что говорил мне уродливый карлик в галерее. Графиня Де Мельсон не испугалась моего горящего, голодного до информации взгляда. Кажется, она вообще ничего не боялась.
-И что это за причина? Как говорят у нас в Бхарате – назови ее и проси чего хочешь!
-О, она очень проста: я живу, потому что мне жутко любопытно узнать - что будет дальше? Обычное женское любопытство, – вдруг рассмеялась Амалия. Я молча разглядывал ямочки на ее щеках, начиная понимать.
Ей – действительно нечего было бояться. Шайтанова девчонка была так же обаятельна, как лисы, которых прижил в моем гареме этот вездесущий рыжий демон. Они все попались – умница Филипп, горячий Шарль и даже хитрюга Филидор. Я оказался редким исключением, потому что уже достаточно общался с подобными существами, но даже я испытывал к этому созданию симпатию, заставившую меня усмехнуться в ответ на ее искренний смех.
Кажется, на Западе это называется - «харизма».



Потом неофит и сам толком не мог вспомнить, как это случилось – после исчезновения Криса и разговора с Саншу у него жутко разболелась голова. Прав был Жаба, когда уверял своих подопечных, что много думать – попросту вредно, а много будут знать – скоро состарятся. Стариться, разумеется, никому из них не хотелось, потому-то в Жабины дела никто особо и не лез.
Даже плеск воды из специально выведенной в подсобку при кухне «La Lune» трубы и легкий звон фарфоровых тарелок заставляли неофита болезненно морщиться. В конце концов, он понял, что больше не в силах выносить горы посуды и спертый воздух подсобки, поэтому закрыл отверстие в трубе задвижкой, вытер руки о передник и вышел в залу, откидывая со вспотевшего лба золотые волосы.
Зала показалась ему невыносимо шумной. Здесь, среди сигаретного дыма, загадочной полутьмы и витающих в воздухе хрипловатых рулад, выводимых под гитару Дорианом, неофит сразу же нашел сидящего за одним из столиков Рудольфа. Правая рука Стефана Ветки пил вино и, кажется, уже довольно давно. Увидев его, орлок радостно осклабился и помахал рукой.
-Привет, малыш, - Руди похлопал рядом с собой по свободному стулу. Так хозяева обычно подзывают собак. – Вина?
-Тапочка запрещает нам пить на работе, - покачал головой неофит, опасливо оглядываясь на стойку. Тапи в зале не было – за стойкой стоял Саншу с озабоченной физиономией, видимо, все еще подсчитывал, не обманул ли его Жан при разделе оставленного Крисом золота.
-Ты еще не бросил эту работу к чертовой бабушке? – изумился Руди.. - Должно быть, рыжая хозяйская морда порядком уже глаза намозолила? Все, хватит, пристрою тебя в Штабе. Согласен?
Жан удивленно посмотрел на орлока. Видимо, сегодня – один из тех особенных дней, когда у Руди вдруг сносило крышу, и тот мог выкинуть все, что угодно. Хотя ему-то теперь терять нечего – Крис сбежал, в квартиру на Пти-Карро Жан не вернется, это уж точно, а идти после работы к Жабе – чистой воды самоубийство.
-Руди, я поживу у тебя? – вырвалось у неофита раньше, чем он успел толком подумать. Бывший командор развел руками:
-Ты еще сомневаешься? Мердэ, да ты – единственный, с кем мне весело! Остальные – это просто какой-то террариум. А, к черту, – Руди снова махнул рукой, и до Жана дошло, что орлок гораздо пьянее, чем кажется. Глупо было бы не использовать такой шанс. Стянув с себя передник и бросив его под стол, неофит опустился на стул рядом и молчал, пока Руди щедрой рукой наливал ему вино.
-Я не буду тебе мешать? Женщины и все такое? – затем тихо спросил он, отводя васильковые глаза. А на его плечо – опустилась тяжелая рука вампира, и приятный баритон заявил:
-Женщины? Что они понимают, старые шлюхи. Честно говоря, в последнее время мне… гм, немного одиноко. Так что ты мне – совсем не помешаешь.
Неофит поднял ресницы. Глаза Руди оказались ближе, чем он предполагал, и Жан вдруг содрогнулся – почему-то ему впервые пришло в голову, что у правой руки лионского сира – очень странный взгляд. Как будто на красивом мужественном лице - неподвижно застыли в двух миндалевидных разрезах серо-голубые глаза очень старого и прекрасно разбирающегося в жизни человека. Нет, не человека – вампира. Наклонившись еще ближе, Руди тихо произнес:
- Поделись со мной своей слабостью – не пожалеешь…
«Где-то я это уже слышал», - сообразил Жан, а в следующую секунду его голова уже безвольно откинулась назад. По-детски нежные губы покорно приоткрылись. Руди осторожно, словно боясь причинить боль, поддерживал его за талию, не давая упасть. У него были влажные, опытные губы, их долгожданный поцелуй пах вином, табаком и силой. Той самой силой, от которой подкашивались ноги и сладко ныло в животе…
-Так-так. Кажется, месье поменял свои убеждения? – произнес рядом голос, отдавшийся в голове Жана привычным морозным холодом. Словно очнувшись, он обнаружил, что сидит на коленях Руди - широко разведя ноги, изогнув спину, чтобы было удобнее целоваться, и обхватив руками широкие плечи. Неофит медленно обернулся – на него смотрели насмешливо прищуренные, серебристо-серые глаза сира Лиона и герцогства Иль-де-Франс.
Стефан Ветка выглядел великолепно – на его мощной, обхватом плеч - не меньше Руди, фигуре отлично сидел строгий темный камзол, шейный платок был повязан модным узлом, в облике - сквозила усталая небрежность. А у прижимающегося к теплому боку сира Тапи, несмотря на помрачневшее при виде Рудольфа лицо, сверкали глаза – откуда бы эти двое не вернулись, в любом случае, они, вроде бы, неплохо провели время.
Под ироничным взглядом Жан сделал попытку сползти с колен, но рука, придерживающая его за талию, только сильнее прижала хрупкое тело подростка к себе.
-Беру пример со своего сира, - колко заметил Руди, и Жан с удивлением уставился на орлока. Черт, да он же вконец пьян! И возможно, бежевый порошок из шкатулки Флориндо Кавазини, будь он неладен! Интуиция буквально взвыла, предупреждая об опасности.
-А ты в курсе, что твой протеже – бывшая шлюха? – заметил Ветка. - У этого ребенка – богатый опыт.
-И что с того? – демонстративно удивился Руди. – Держу пари, у твоей дамочки опыта не меньше.
Жан бросил встревоженный взгляд на Тапи. Зеленые глаза вспыхнули негодованием, чувственные губы разомкнулись, чтобы бросить что-нибудь сугубо для Руди неприятное, но Ветка явно научился справляться с подобными ситуациями. Он привлек возмущенного Тапочку к себе и, наклонившись к самому уху вулина, что-то прошептал - с ласковой, совсем на него непохожей улыбкой.

URL
2008-09-20 в 00:36 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
После чего Тапи, к вящему удивлению Жана, ограничился тем, что сбросил руку Ветки со своего плеча, вызывающе развернулся и зацокал каблуками высоких модных сапог в сторону кухни. С гордо выпрямленной спиной. А Ветка, проводив вулина ничего не выражающим взглядом (неофит был готов поспорить, на кухне его ждала демонстративная истерика), решительно сел напротив.
-Убери его, - сказал он спокойно, кивнув на Жана. Тот дернулся выполнить приказ, но Руди с неожиданной силой прижал подростка к себе. Тело орлока под рубахой было теплым, почти горячим – он явно был сыт и еще очень зол, потому что твердо заявил:
-Он останется здесь. Так чего ты… вы хотели, сир?
-Руди, не заводись снова, - Ветка подвинул к себе бутылку с анжуйским и наполнил бокал. Пить не стал – только задумчиво сжал крепкими пальцами тонкую хрустальную ножку. – Я не собираюсь с собой ссориться, просто хотел предупредить. Завтра пришлю официальную бумагу. Я распускаю «четверки». Оставлю только основной состав – в качестве сюрприза для Сайлеса и Кавазини.
Жан сдавленно охнул – объятия Руди стали еще крепче. Это уже никуда не годилось, переломанные ребра – не самое большое удовольствие в жизни. К тому же, судя по взглядам, эти двое сейчас начнут убивать друг друга прямо здесь, не отходя от стола. Они не обращали на него никакого внимания, но Жан был уверен – ребята опытные, убивать умеют…
-Что значит – ты распускаешь «четверки»? – уточнил Руди почти вежливо. – С какой стати?
-Послушай меня, пожалуйста, внимательно, - Ветка пригубил вино и поморщился. – Я понимаю, что тебе неприятно, но попробуй посмотреть на это другими глазами. Когда мы начинали их создавать, одни пошли с нами потому, что верили, другие – по инерции, кого-то пришлось заставлять. Это было необходимо. Но сейчас, Руди, - они устали. И те, и другие, и третьи. Устали от крови, от грязи, от того, чем им приходится заниматься. Только за последнюю неделю было несколько попыток самовольно покинуть город, два самоубийства, мне постоянно докладывают о разговорах. Они хотят спокойствия, понимаешь? Просто – немного пожить нормальной жизнью, без необходимости хранить дома серебряные мечи. Если мы не дадим им эту возможность – боюсь, нас ждет открытый бунт. Теперь ясно?
Ветка замолчал. Серебристо-серые глаза смотрели прямо на сидящего напротив орлока – пристально и внимательно, будто отслеживая каждое движение подвижных, улыбчивых черт лица блондина. Который лениво отмахнулся:
-Стеф, в том, что ты умеешь говорить, я никогда не сомневался. Но знаешь что? Я уже не верю, что могу отличить – когда ты говоришь правду, а когда врешь. И мне все больше кажется – ты чаще врешь, чем говоришь правду.
-Ты меня обвиняешь или так болтаешь? – спросил Стефан слишком спокойно, будто ждал этого вопроса. Пальцы, обхватывающие ножку бокала, даже не дрогнули. – Я искал тебя, чтобы объяснить раньше, чем отправлю приказ. Не моя вина, что ты предпочитаешь проводить время по трактирам со шлюхами, чем находится на рабочем месте – в рабочее, надо заметить, время…
- Если не ошибаюсь, ты и сам прогуливался по городу со своим сожителем? - резко оборвал его Руди. Жан вздрогнул – он еще никогда не слышал, чтобы орлок говорил с таким ожесточением. – Наши счета проходят через меня, помнишь? Я подписываю их, не глядя, но даже меня уже начинает тошнить. Фонтан на заднем дворе, одежда на заказ, украшения, Боги знают что еще. Твое счастье, что у Призрачного замка – своя казна, вряд ли Николь позволит тебе слишком сильно запускать туда руку. Да ладно бы деньги – у самого рыльце в пушку, но я хотя бы не делаю из себя посмешище! С тех пор, как ты связался с этой рыжей куртизанкой, ты перестал думать об остальных. Твои обещания – где они? Твои слова – кто им верит? Над тобой уже все смеются…
-Думай, о чем говоришь, - ледяным тоном процедил Ветка, и Жан испугался по-настоящему. – Мы – все еще друзья, помнишь?
-Не уверен, - отчеканил Рудольф, поднимаясь. Вслед за ним – хладнокровно поднялся вулин. Соскользнув с колен, Жан плюхнулся на соседний стул. В голове крутилось: «Ой, нехорошо»!
-Значит, это правда, - подытожил Руди. – Ты использовал нас, чтобы стать сиром. И теперь, получив власть, ты готов отказаться от всех своих слов. Ты всегда хотел только этого, а я был идиотом, когда поверил в то, что мы собираемся менять мир.
-Ты пьян и несешь чушь, - ответил Ветка. Теперь уже – с очевидной злостью в голосе. – Ты же был главнокомандующим королевской гвардии! Ты должен понимать, что такое – тактическое отступление! Ни одна лошадь не повезет бесконечно - ей все равно понадобиться передышка! Не будь идиотом сейчас, Руди, когда столько уже сделано…
В этот момент Дориан запел какую-то бодрую наваррскую песенку, за соседним столиком раздался громкий смех, и дальнейшие слова Руди прозвучали в этом шуме совсем тихо. Если бы Жан не был вампиром, скорее всего, он ничего бы не услышал.
-Я ухожу из Штаба, - со зловещим спокойствием сказал Руди. – И не стану мешать. Делай с диаспорой что хочешь. Но учти – первым, кто вызовет тебя на следующем ритуальном поединке, буду я. Признай - ты лучше владеешь языком, чем шпагой. А я – отличный фехтовальщик и убью тебя. Но не потому, что хочу быть сиром, а просто - не люблю предателей. Наслаждайся своей властью, ради которой ты предал друзей. Спи со своей рыжей подстилкой. У тебя еще осталось время – мы встретимся в октябре.
-Ты дурак, Руди, - Ветка вдруг болезненно поморщился, обвел глазами залу, и неофит вздрогнул – на секунду серебристые глаза задержались на нем. Жан мог бы поклясться: то, что он прочел в этих глаза было – горящей, живой смесью боли и гнева.
Самых обычных, человеческих эмоций.
-Как вы мне все осточертели! – зло бросил Ветка, ни к кому конкретно не обращаясь, повернулся и неторопливо направился к комнатам для особых гостей. А Руди медленно опустился на свое кресло, залпом допил вино из бутылки, ни оставив ни капли на донышке, и перевел вялый взгляд на порядком ошарашенного неофита.
-Пойдем отсюда, малыш, - голос у орлока был таким бесцветным, как будто вспышка отняла у него последние силы. Жану вдруг стало его жалко. В конце концов, неофит не хотел знать, кто из этих двоих прав, кто виноват, грозу пронесло мимо – и славно, но Руди, похоже, - и впрямь верил в то, что говорил.
А ощущать такое – должно быть, очень неприятно.
В двуколке они выпили еще одну бутылку вина, щедро плеснув в нее крови из фляжки, всегда бывшей у орлока в запасе. С совершенно хмельным взглядом бывший командор, смеясь, рассказывал хихикающему Жану армейские байки из своего прошлого, а потом – полез целоваться остро пахнувшими вином, ненасытными, опытными губами. И неофит отвечал на требовательные поцелуи – с пьяной страстью, почти всецело растворяясь в новых ощущениях.
А затем был гостиничный номер, но не убогий и грязный, как те, куда приводили Жана клиенты с набережной. Руди не опустился бы до такого ширпотреба – это был огромный и богато обставленный номер в несколько комнат в одной из лучших гостиниц Шамбора. С зеркалами во всю стену и золотыми кисточками на балдахине. Там, среди ласкающей глаз роскоши, они, наконец, занялись любовью, и Жана вовсе не интересовало, откуда у Руди взялись такие бешеные деньги. У всей вампирской верхушки – «рыльце в пушку», и это так нормально, что даже не требовало обсуждения. Просто – еще один закон жизни…
Прижатый к смятому атласу, обнаженный и очень красивый со своими золотыми волосами, васильковыми глазами, нежными скулами и чувствительным телом подростка, Жан смеялся все время, пока Руди сладострастно облизывал его с ног до головы.
Неофит смеялся от щекочущей мозг, возбуждающей мысли о том, что он, наконец, добился своего. Он голодал в Мон Вилляж, пресмыкался в кварталах Карузель, мерз на набережной Пляс Пигаль, умирал в квартире на Пти-Карро, в Призрачном Замке и в особняке Кавазини, а вот теперь – его вдавливает в мягкие перины сильный и надежный мужчина, который способен изменить его жизнь до неузнаваемости.
Чем дольше он живет - тем мягче постели и сытнее еда. И если Судьба сохранила ему жизнь и не дала сгинуть в одной из своих многочисленных задниц, значит – она имеет на него какие-то виды? Вымотавшийся после бурной страсти – следовало признать, Руди умел выжать все соки – Жан долго мечтал о счастливой будущей жизни, лежа рядом с уснувшим, все еще пахнущим сексом орлоком. Мечтал до тех пор, пока его не отвлекли.
И как назло, самым похабным образом.
«Убей его, пока он спит», - равнодушно и спокойно сказал голос, и неофит весело фыркнул в ответ. С какой это стати? Убивать собственную надежду на будущее? Да ни один герой сказки не станет собственноручно сворачивать голову курице, которая несет золотые яйца!
«Тогда сдохнешь сам», - сообщил голос все с той же характерной интонацией, и до Жана, наконец, дошло. Он резко, рывком приподнялся на локтях, изумленно вытаращив глаза и открыв рот.
«М-месье Ветка? - дыхание перехватило так, как если бы Жан вновь оказался человеком, не дай Боги, конечно. – Но зачем…».
«Хоть ты не будь идиотом и не распускай язык, - неожиданно зло ответил голос. – Просто следуй инструкциям. Иди вниз, там тебя уже ждут. Возьмешь серебряный кинжал. Дальше – как хочешь, но только чтобы он был мертв. И сам не попадись. Мне не нужны неприятности. Я буду ждать доказательств того, что ты это сделал, в «La Lune». И запомни, - голос сира стал тяжелым, отдаваясь вибрацией в районе макушки. – Я могу просто приказать тебе. Ты знаешь, что такое Зов. Но я хочу проверить, насколько ты мне верен. Это как в покере. Главное – вовремя подумать. Поставишь на него – проиграешь».

URL
2008-09-20 в 00:36 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Последнее слово прозвучало уже совсем глухо, как будто в этот момент Ветка отвлекся. А потом – голос исчез вовсе, ничего не добавив к сказанному.
Жан сполз с кровати. Неслышно двигаясь, будто во сне – он никак не мог заставить себя поверить в реальность происходящего, натянул штаны. Сапоги, поразмыслив, решил не одевать – пьяный Руди, как было выяснено опытным путем, спит крепко, но кто его знает - вдруг сегодня он не надрался до обычной стадии «Луара по колено»? Хотя, судя по тому, что он нес в кафе…
Осторожно ступая босыми ногами по ковру, Жан добрался до двери, приоткрыл ее, бросил настороженный взгляд на распростертую на кровати крупную фигуру и выскользнул наружу. Спустившись в гостиничный холл, неофит обнаружил там только изумленно вытаращившегося на него портье. Должно быть, он здорово озадачил старика своим странным, встрепанным видом и звенящими в такт шагав волосами.
И когда Жан уже вздохнул с облегчением, радостно признав – ему просто приснилось, надо меньше пить, как вдруг с дивана поднялась не замеченная им раньше девушка. Совсем еще молодая, примерно его возраста или даже чуть младше, одетая, как кукла – в самые дорогие ткани, выбранные с отличным вкусом. Он даже залюбовался – настолько идеальным казалось чистое, будто фарфоровое лицо, обрамленное темными короткими прядями. Доверчивые темные глаза, характерные для лионцев, рассматривали неофита безо всякого выражения.
Одним словом, хорошенькая – и явно из богатых.
Девушка нерешительно улыбнулась, сверкнув белыми ровными зубками, среди которых Жан разглядел два аккуратных, почти незаметных клыка. Он нахмурился, вспомнив причину, по которой спустился вниз, и перевел сумрачный взгляд туда, где не знавшие другого труда, кроме вышивания, ладошки держали кинжал. И держали, надо сказать, без особой брезгливости – должно быть, из-за бархатных перчаток до локтя.
Уточнений не требовалось. Вручив подростку кинжал, девушка молча отвернулась и вышла, шурша по ковру подолом шикарного, сверху донизу расшитого цветами по шелку платья. Портье проводил и ее изумленным взглядом, а затем посмотрел в сторону Жана. В глазах старика светилась какая-то свежая мысль, и неофит понял, что действовать надо быстро.
Он почти бегом прошагал мимо стойки с ключами, злобно ощерился в сторону испуганно отшатнувшегося человека:
-Только попробуй, старый козел. Помрешь раньше срока!
Так же быстро неофит вбежал на крутую лестницу. И – застыл возле двери в их номер, абсолютно не спеша входить.
Из комнаты не доносилось ни звука. Должно быть, Руди мирно спит, утомленный собственной похотью. Жан понял, что по его спине катится крупный пот - тело продолжало выдавать физиологические реакции так, будто еще не смирилось со смертью. Неофит тупо посмотрел на кинжал – серебряный клинок и рукоять из кости, ему было противно держать эту вещь в руке, но пальцы уже не желали разжиматься.
Ну и что ему, спрашивается, теперь делать?
Можно заставить пальцы разжаться, ворваться в номер, разбудить орлока – и рассказать ему. Признаться во всем – от шпионажа до последнего приказа Ветки. Это будет честно – Руди заботился о нем и вполне мог бы позаботиться и дальше. Если Жан, конечно, останется жив – после лицезрения того, что может сделать с вампиром Зов, он сомневался даже в том, что успеет войти в комнату.
Можно сбежать. Сейчас, пока до перепуганного портье не дошло, что один несовершеннолетний вампир - бессилен против толпы стражников с арбалетами и серебряными болтами. Впрочем, куда бы он не долетел летучей мышкой, да хоть на край света – голос Стефана Ветки дотянется до него и там.
Можно покончить с собой… Нет уж, умирать сейчас, после всего, что он вынес, было бы - просто несправедливо! Но – Руди? Да еще предательски, во сне, словно в подтверждении всех горьких откровений орлока? После тех усилий, которые неофит приложил, чтобы завоевать это создание – странное, старое, жестокое, веселое и одинокое, и все это - одновременно?...
Как говаривали крестьяне в далекой, злой деревне Мон Вилляж: «И так нехорошо, и этак – плохо».
-Что мне делать? – спросил Жан у двери. Он не услышал ответа, подождал еще немного и повторил еще жалобнее:
- Что же мне теперь, вашу мать, делать?....



Лекарь, на которого вышел Лассэль с помощью все того же Мейера, оказался очень увлеченным человеком. Он даже яды продавал так, будто для него это было – дело всей жизни. Сид получил истинное удовольствие от прочитанной ему лекции - о том, что яд бывает растительного происхождения, например, сулема или полынь, или животного, скажем, порошок из яиц василиска, или алхимического – тот же мышьяк, которым травят крыс и который называют «наследственный порошок». Бывают медленно действующие яды – к примеру, вытяжка из бледной поганки никак не проявляет себя первые шесть-двадцать часов. И яды быстрого действия – болиголов парализует дыхание моментально, как только проникает внутрь.
Есть яды для коротких клинков – их выдумали изобретательные темноморцы. Они прятали яд в рукоятку кинжала и делали в клинке канал, по которому он стекал в рану. Под страшным секретом лекарь рассказал, что в Лионе такими клинками до сих пор пользуется темноморская мафия. Далее он признался, что яды вовсю расходятся среди обеспеченного населения для оружия скрытого ношения – какой-нибудь браслет с пружинкой, выпускающей смертоносный шип. А еще он слышал, что иные гении-самоучки вместо ядов вообще использовали - обыкновенное толченое стекло... К толченому стеклу Лассэль уже вполне убедился в том, что отравление – есть искусство тонкое и остановил разошедшегося лекаря. Он приобрел вещичку в соответствии со своими эстетическими вкусами – кольцо с изумрудом, в котором скрывался состав из смеси ядов разных сортов. Это, по словам лекаря, давало практически полную гарантию смерти жертвы, даже в том случае, если к одному сорту у нее есть иммунитет или буде быстро найдется соответствующее противоядие.
Далее лекарь, хитро мерцая стеклами маленьких круглых очков, уточнил, кого именно Лассэль собирается травить, и озабоченно добавил, что яд понадобиться сильный, слухи о выносливости сидов, возможно, не врут, лучше подстраховаться. Он пообещал изготовить за две недели порошок, который будет моментально растворяться в напитке и не иметь вкуса. Лассэль с легкой брезгливостью заметил, что у него даже глаза за стеклами очков загорелись от желания побыстрее приняться за дело. Нет, все-таки люди – странные существа, и без того мало живут, зачем бы им доводить искусство убивать себе подобных до такого совершенства?...
Сид свысока кивнул лекарю, дав понять, что располагает свободным временем, вернулся домой и там, прямо в объятиях Дэви, принялся размышлять о том, как бы устранить Айна на эти две недели, чтобы за это время не случилось чего-нибудь непоправимого. Все пришедшие на ум варианты казались неудачными и требовали пристального рассмотрения. Наверное, у Лассэля был довольно загадочный вид, потому что Дэви моментально унюхал неладное, как бы это могла сделать хорошая охотничья собака.
-Ты мне не нравишься, - нелогично пожаловался юный паршивец самому Лассэлю. – Слишком ты в последнее время умиротворенный…
-А может, меня все устраивает? – предположил Лассэль, устало валяясь прямо на кузене Дэви улыбнулся – но глаза его остались сухими и сердитыми.
-Нет, Махаон, думаю, ты просто тихаришься, - заявил он, и Лассэль удивленно взмахнул ресницами – голос Дэви прозвучал зло и тревожно, к тому же кузен впервые не стал пользоваться намеками. – Набираешься сил перед какой-то выходкой. Я же вижу, тебе совсем не нравится, что я оказался сильнее. Нет разницы, кто из нас сверху, важно – кто чувствует, что он сверху, верно? Впрочем, мне даже нравится. Ждать наступления, гадать, с какой стороны оно последует, это, знаешь ли, - здорово возбуждает.
-Ты и правда ненормальный? – искренне удивился Лассэль.
В ответ он услышал тихий смешок, странно знакомый, пронизанный бархатной ехидцей и оставивший после себя странное ощущение – как если бы где-то рядом и впрямь расцвел отравляющий своим сладким ароматом цветок орхидеи.
-Это ты – сам не свой. Я тебя не узнаю. В Валатерре ты был совсем другим. Что с тобой такое произошло, Махаон? Почему ты так изменился? – Дэви подпер голову рукой, преданно заглядывая Лассэлю в глаза. А тот замер, не в силах совладать с волнением – вот сейчас спросит про Айна… Но, к счастью, Дэви был слишком сильно занят собой, и его снова свернуло на привычную дорожку:
-Знать, что ты лучше остальных – одно. Доказать себе, что лучше – другое. Ты здорово помог мне, Махаон. Но теперь, чтобы идти дальше, мне придется оставить тебя позади. Если для этого тебя нужно сломать – будь уверен, я это сделаю. Ты мне веришь?
-Маленькая дрянь, еще посмотрим, кто кого, - выйдя из себя, прошипел Лассэль, придавливая охнувшего кузена к черному атласному белью. А ведь надо признать, юный сид и впрямь хорош – этакий изнеженный ядовитый цветок, выросший на благодатной почве Валатерры, среди интриг кланов и внутриклановых семейных разборок, среди гладиаторских игр и судебных поединков, среди громких слов о чести клана и порядке, среди всеобщего лицемерия и редких случаев действительного стремления к справедливости.
С этого дня Давиэль стал куда требовательней в постели. Он выматывал Лассэля до странного

URL
2008-09-20 в 00:39 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
опустошенного состояния, а после оргазма сид, глядя на количество оставленных им на теле довольно жмурящегося кузена следов, с ужасом понимал, что превращается в какое-то чудовище. К счастью, Айн оказался отнюдь не против снизить количество их любовных игр – медовый месяц завершился, и теперь арий с сидом порой просто мирно засыпали в своей постели, Айн лежал на спине, расслабленно дыша и заложив за голову сильную мускулистую руку, а эльф обвивал его тело руками и ногами, как гибкий плющ – крепкое дерево. Его каштановые кудри почти не выделялись на смуглой коже, а мраморный висок покоился на мерно колыхающейся груди. И рядом с ним сворачивалась в клубок и дремала рыжая кошка по имени Марта – единственное существо, которое могло претендовать на любовь Айна кроме самого Лассэля.
И тогда Лассэль рассудил, что пришла пора действовать. Единственным приемлемым вариантом оказалось нападение – от пары переломов Айн не умрет, он довольно крепкий, несмотря на человеческую сущность. А вот в в постели полежит, встречаться с Давиэлем можно будет на его этаже, и через две недели – все уже будет кончено. Лассэль пошел на это скрепя сердце и долго сурово внушал ребятам, найденным без особых проблем, что от них требуется только слегка побить жертву, а не убить ее. А для верности пообещал, что деньги заплатит только после выполнения работы.
День Лассэль провел как на иголках. Он уже раскаивался в своей авантюре – вид нанятого им отребья не внушал особого доверия, а если Айн начнет сопротивляться, и они забудут про деньги? Или вдруг случится что-нибудь непредвиденное, например, появление городской охраны? Впрочем, нет такого, чего нельзя было бы уладить с помощью денег и магии, но все же… Мозг Лассэля бился в лихорадке до того момента, как он увидел ария, живого и невредимого, вернувшегося домой и снимавшего в холле сапоги.
-Все в порядке? – вырвалось у сида. Айн только удивленно посмотрел в его сторону:
-Как обычно. А почему ты спрашиваешь?
Лассэль быстро перевел разговор на другую тему, недоумевая. Впрочем, недоумевал он тоже недолго – уже в тот же вечер, увидев, как Айн тщательно чистит саблю, сид понял, что слегка переоценил суровых на вид ребят. А утром, прочитав в газетах о найденных трупах в закоулке на пути следования Айна от дома месье Мейера к особняку Мармонтель, и вообще, убедился в своей ошибке. Поразмышляв над этим день – за исключением того времени, что он провел с Дэви, Лассэль решил, что не станет повторять попытку – до новогодних праздников оставалось мало времени, и лекарь со дня на день должен был закончить приготовление порошка. У него еще даже оставалось время найти Айну подарок. Он объяснил арию, что у людей на западе есть традиция обмениваться подарками в честь наступления еще одного года их маленькой жизни.
-По-моему, очень хорошая традиция, - серьезно сказал Айн. – Это позволяет доставить удовольствие близкому. Я обязательно приготовлю тебе подарок.
-Значит, я – твой близкий? – поддразнил его эльф, получил в ответ поцелуй и совершенно успокоился. Похоже, Айн все еще ничего не подозревает, сейчас его толстокожесть – пожалуй, только на пользу. Он избавится от Дэви, а потом можно будет – просто забыть.
В конце концов, мало ли нам приходится забывать в своей жизни. Забыл же он, как когда-то уезжал из Валатерры – потому что память просто не хотела хранить неприятные эмоции. Нет, они никуда не исчезали, это был своеобразный осадок на самом дне сознания, иногда сид вдруг чувствовал себя уставшим и старым. В такие вечера Лассэль становился раздражительным и начинал обижаться на Айна почем зря. Впрочем, хватало мелочи, чтобы опять настроить эльфа на оптимистичный лад: если помнить обо всем, что случилось за триста лет – можно ведь и свихнуться, это – единственный недостаток бессмертной жизни.
К праздникам заметно потеплело, новый выверт природы привел к тому, что Луара вновь очистилась от льда, и только вода все еще была очень холодной даже на вид. Горожане с сожалением расстались с коньками и снегом, перешли на более легкие плащи, а город внезапно показался более грязным, чем обычно – словно после идеальной свежей белизны вдруг стали видны все недостатки уличной жизни. Впрочем, обыватели тут же нашли себе новое занятие – вовсю шла подготовка к праздникам, то и дело мелькающие в окнах домов свежесрубленные елки доказывали, что, несмотря на запреты властей, лес вокруг Лиона изрядно поредел. Черепицы крыш украсились сверкающими гирляндами, а балконы - яркими лентами. В воздухе снова запахло всеобщим оживлением – и Лассэль с Айном начали получать истинное удовольствие, просто прогуливаясь среди веселой толпы и рассматривая елочные игрушки в нарядных витринах магазинов.
Словом, ничто не предвещало грозы. Эльф даже не волновался – сейчас, когда решение было принято, для этого не было нужды. И еще ему почему-то казалось, что кузина Тирна не стала бы осуждать его слишком сильно.
-Кажется, сегодня будет тепло, - в день перед праздником рассеянно сказал Дэви, глядя в окно на огни и совершенно забыв играть голосом. – Сейчас бы не помешало немного снега - для пущей романтики.
-Незаметно, что ты нуждаешься в романтике, - усмехнулся Лассэль. Он торопливо одевался – в честь праздника Мейеру вполне могло прийти в голову отпустить Айна чуть раньше. Все равно деловая жизнь в городе, казалось, остановилась – в полночь начинался карнавал, и все спешили подготовиться. Если бы не требование Дэви, он бы вообще предпочел готовиться к празднику, в конце концов, именно лионцы придавали огромное значение праздничному ужину. Следовало бы проверить все самому – в конце концов, не каждый день ты убиваешь своего ближнего. «Глинтвейн, - окончательно решил Лассэль, расправляя кружева на рубахе, - Я подсыплю яд в глинтвейн. Горячий и острый. Как он сам».
Бросив взгляд на Давиэля, он увидел, что тот все еще смотрит в окно и хмуриться, даже не потрудившись одеться. По гибкой спине текли крупные капли пота, под лопаткой виднелся отчетливый синяк – Лассэль уже давно перестал пытаться контролировать силу, а в этот раз – просто прижал Дэви к столу, на ходу сдергивая с бедер узкие кюлоты.
И вообще, Дэви выглядел усталым – а ведь обычно его энергии хватало надолго. Лассэль сжал губы – кажется, у кого-то плохое настроение. Не хватало, чтобы именно сегодня у этого психа снесло крышу. Не сейчас, когда его план уже близок к исполнению
-Что ты там такого разглядел? – поинтересовался он, подходя ближе и очерчивая пальцем нехорошее синеватое пятно под лопаткой. Дэви даже не шевельнулся.
-Они начинают жечь костры вдоль дорог, - ответил он, не оборачиваясь. – Я узнавал, это символизирует победу света над тьмой. Мол, в жизни все равно больше хорошего, чем плохого. Забавно – как люди умеют находить во всем какой-то оптимизм. Мы так не умеем, согласись?
-Я их не понимаю, - поморщился Лассэль, сосредоточенно вглядываясь в спину, словно она могла подсказать – что такое происходит сегодня с кузеном, и что он опять задумал. - Они слишком мало живут. Что толку праздновать наступление года, если он только приближает их к смерти? Здесь траур впору устраивать.
Дэви обернулся так резко, что кончики блестящих вьющихся волос мягко хлестнули Лассэля по лицу. Он зажмурился, а когда открыл глаза – Дэви устроился на подоконнике со странным выражением лица.
-Ты становишься скучным, Махаон, - предупредил юный сид. – В твоих интересах быть занимательным. Если ребенку надоедает бабочка, он обрывает ей крылья.
-Когда ты так напрягаешься, у тебя возле губ появляются морщины, - мстительно заметил Лассэль, и Дэви весело фыркнул:
-А у тебя красивые глаза. Как отблески на скалах. Ты видел горы? Я путешествовал, не скажу, что искал тебя, но почему-то всегда был уверен, что мы встретимся. Я еще тогда сразу понял…
Губы Давиэля были совсем близко от губ Лассэля, когда он закончил предложение:
-Что ты – особенный. В чем твой секрет, Махаон? Или никакого секрета нет?
Губы Лассэля шевельнулись. На какую-то секунду ему всерьез захотелось объяснить: как долго можно ждать счастья, что нужно для того, чтобы избежать пустоты, которая рано или поздно приходит вместо былых ощущений, когда ты пресыщаешься ими настолько, что тебя уже ничего не волнует и ничто не трогает, и что не стоит повторять путь, который когда-то прошел Лассэль прежде, чем очнуться, потому что этот путь – неправильный.
Объяснить – что в любви не бывает унижения. Ради нее – можно сделать все, что угодно. Переспать с другим, чтобы защитить любимого. Ждать, страдать и надеяться - веками. Гордость – здесь абсолютно не при чем. Сид промолчал, разглядывая Дэви своими чудесными глазами цвета морской волны. В конце концов, для чего объяснять – каждый имеет полное право самому испортить себе жизнь. Ошибаться, не понимать, искать – право молодости. А ему – остается настоящее чувство, которое приходит, как только ты начинаешь по нему тосковать, как по единственной защите от пустоты. И кроме этого чувства уже ничего не существует, все остальное – лишь жалкие попытки реальности ворваться в бред твоего воспаленного мозга…
-

URL
2008-09-20 в 00:39 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Лассэль? – как всегда, это был ровный и спокойный голос, от которого по спине эльфа пробежал холодок, и он не нашел ничего лучше, чем спросить:
-Ты уже вернулся?
-Да, хозяин, - и снова в голосе Айна не скользнуло ни тени эмоций, хотя Лассэль подозревал, как нелегко ему далась эта ложь. Вполне убежденный этим маленьким спектаклем, Дэви легко спрыгнул с подоконника, понятливо хмыкнул и пожал плечами:
-Я буду внизу. Ты зайдешь поздравить меня и сестру?
-Твоя одежда, ты же не пойдешь вниз в таком виде,- напомнил Лассэль. На него бесстрастно смотрели узкие, влажные, непроницаемые глаза, и этого было достаточно, чтобы начать паниковать. Но инстинкт, врожденный и подкрепленный воспитанием, машинально подсказывал Лассэлю что делать и как говорить.
-Ничего, кроме этой старухи Мармонтель все равно никто не увидит, - небрежно махнул рукой Дэви. – Я пришлю за одеждой слугу. И кстати, Махаон… Не слишком рассчитывай на свой яд. Лекарь оказался умен, все понял – ну, еще пришлось ему заплатить. Но даже если и так – у меня есть амулет от яда. Происходить из рода дроу – не так уж плохо, иногда наследникам перепадают неплохие вещички.
Лассэль только высокомерно поднял подбородок – сейчас это волновало его меньше всего. Он проводил его взглядом, а потом перевел его на Айна. Обнаружив, что тот сидит на диване, уткнувшись глазами в пол и молча. А рыжая стервозная Марта уже подбирается к его коленям. Арий вдруг показался Лассэлю таким усталым, что у последнего что-то нехорошо дернулось в районе сердца.
Ну вот. Доигрались. И как теперь все исправить? Что нужно для этого сделать? С чего начинать? Что он тут вообще натворил?
-Я же предлагал уехать!- вырвалось у него почти осуждающе. Со стороны Айна донеслось спокойное:
-Я же говорил, что не хочу. Это совершенно ни к чему.
Лассэль нахмурился - происходило что-то странное. Вроде бы это Айн должен обвинять, а он – оправдываться. Тогда почему у ария такое неестественное, словно виноватое выражение лица? Глаза эльфа широко распахнулись, став отчаянно-синими.
-Что он тебе сделал?
-Ничего такого, чего не делали до тебя, - болезненно дернул уголками губ Айн. – Он ждал на лестнице, это было уже давно. Сказал, что из-за меня у тебя будут проблемы. Сказал, что пострадает твоя семья, а ты сам не сможешь вернуться. Предложил сделку. И я согласился, чтобы он забирал меня после работы. Мне пришлось молчать, это было одним из условий…
-Черт! – Лассэль прижал руки к лицу, его щеки начинали пылать. Это даже стыдно – его с легкостью обвел вокруг пальца какой-то мальчишка, которому нет ста лет от роду! Еще одна дельная и безнадежно запоздалая мысль заставила сида ошеломленно поднять глаза.
-Так ты знал, что я с ним сплю?
-Он мне рассказывал, - проговорил Айн. – Даже показал. У него есть такой браслет на руке… И знаешь, вы хорошо смотрелись вместе.
-Нет, все совсем наоборот! То есть… - Лассэль понял - что бы он сейчас не сказал, все будет ложью, хотя останется правдой. История получилась запутанная, молодец, кузен, постарался. Айн, тем временем, поднялся и подошел ближе.
-Не расстраивайся. Он был очень осторожным. Мне показалось, он, вообще, больше любит нежность… В отличие от тебя.
-Стервец просто напрашивался на грубое обращение! – зло процедил Лассэль. – Вот ведь паршивец! Использовать меня ему было мало!
Айн нахмурился, в его голосе сквозило удивление – первая эмоция за весь вечер, когда он говорил:
-Я думал, ты сам… - он запнулся, потому что сид глянул на него с таким возмущением, что не поверить в его искренность было трудно.
-Ты мне настолько не доверяешь? – потрясенно заключил Лассэль.
По лицу Айна пробежала странная судорога – как будто бы мысль ария вдруг заработала в два раза быстрее. Он открыл рот, облизнул губы и, вместо слов, вдруг подался вперед. Ничего не подозревавший Лассэль потерял равновесие, больно стукнулся макушкой о край дивана, с шипением отпрыгнула в сторону чуть не раздавленная Марта, и, следуя жаркому зову губ, чувствуя только дикое облегчение и непреодолимое желание, они принялись целовать друг друга, обхватывая руками и ногами, сплетаясь в единый горячий клубок, забыв про обиды и тревогу. Теперь, когда стена отчужденности рухнула, все было снова – словно в ту, полную бродячих кошек и лунного марева ночь.
Им обоим хотелось верить, что треснувший хрустальный шар можно склеить заново. Извинения здесь не помогли бы, нужно было средство надежнее, и оба, не сговариваясь, кинулись искать его в вернувшейся страсти. Лассэль стоял на четвереньках с картинно изогнутой поясницей, упираясь в ковер ладонями и покрасневшими коленками, чувствовал кожей лба толстый колючий ворс и одухотворенно стонал. Айн прижимал голову сида к полу, намотав на руку каштановые пряди и обхватив его второй рукой за талию. Его молчание красноречиво говорило само за себя, методичные и точно рассчитанные движения в какой-то момент сделались резкими и неровными, Лассэль отчаянно задышал и, всхлипнув, до крови прикусил губу – должно быть, на волне переживаний, оргазм оказался сильнее обычного, он чуть не потерял сознание, которое вдруг попыталось куда-то уплыть – а такого за всю сидовскую долгую жизнь с ним не случалось еще ни разу…
-Я люблю тебя, - сорванным голосом сказал он, оторвав голову от ковра (на лбу, должно быть, остался уродливый отпечаток). Наклонившись, Айн дотянулся до острого уха и вместо ответа лизнул самый кончик. Лассэль сладко зажмурился, изнемогая от усталости, а Дэви саркастически подтвердил:
-Заметно. Вряд ли он взял тебя силой. Мог бы сказать мне, я тоже был бы не против.
«Тьфу, у него что, ключи есть?» - поздно сообразил Лассэль. Дэви успел переодеться – сейчас на нем был длинный халат с восточным орнаментом по подолу. Яркие губы кузена ехидно и ласково усмехались, но Лассэль чувствовал себя на удивление спокойно.
-Ты что-то забыл на моем этаже? – уточнил он, сияющими глазами рассматривая то, как Айн подбирает разбросанную по полу одежду. Лицо у ария оставалось спокойным, но опущенные ресницы выдавали бурю эмоций.
-Да - это, - Дэви наклонился поднять с пола золотой браслет. Очаровательно улыбнулся, одевая его на руку и звеня остальными: - Выронил, когда мы с тобой занимались приблизительно тем же. Хотя я уже и не уверен, может, это было что-то другое.
-Взял? Ну так возвращайся, - дружелюбно предупредил Лассэль, в свою очередь накидывая халат. – Тебя сестра ждет. Или тебе нужно что-то еще? Ах да, мой секрет. Ну, так на то он и секрет, чтобы никому не говорить, верно? Да ты и не поймешь, пожалуй.
-Ты упал в моих глазах, кузен, - предупредил Дэви с брезгливостью в голосе. Значит, зацепило. Лассэль удовлетворенно кивнул:
-Знаю. Можешь рассказывать кому угодно, я буду отрицать, а доказать ты не сможешь. Я совершенно зря потратил столько времени. Я не хотел тебя ни тогда, когда был Махаоном, ни сейчас. Мне жаль, кузен.
Глаза Дэви прищурились, сделавшись веселыми и злыми. Улыбка погасла, стертая с лица ожесточением. Теперь перед Лассэлем был настоящий Дэви – вернее, его двоюродный брат Давиэль Минори-Хаунга, достойный сын тетушки Друззиэль.

URL
2008-09-20 в 00:39 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты глуп. Этот человек умрет раньше тебя, и ты ничего не сможешь с этим поделать, - торжествующе заявил он. – Сиды не влюбляются в людей, потому что они – смертны. Он сдохнет, а тебе останется страдать над его могилой. Я думал, ты особенный, а ты, оказывается, просто – идиот…
-Лассэль, не надо, - вдруг подал голос Айн. Но сид не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Он – улыбнулся, точно так же обворожительно, как и Дэви несколько секунд назад, но только – еще более мягко, еще более бархатно, словно демонстрируя свое превосходство. В глазах кузена появилась тревога – он почувствовал на себе всю силу обаяния Махаона и явно не ожидал такого напора.
-Возможно, я, как ты говоришь, глуп, - задумчиво кивнул Лассэль, неторопливо крепче завязывая пояс халата. - С ядом – это ты молодец, угадал, так что, будем считать, ты хитрее. Но, увы, в одном ты меня пока что не превзошел. Я в любом случае старше тебя, а стало быть – сильнее.
-Лассэль, хватит! Он всего лишь запутавшийся ребенок, – голос Айна прозвучал обеспокоено, но он даже не сдвинулся с места, чтобы помешать. Так и стоял, скрестив руки на груди, пока Лассэль тащил кузена к двери. «Запутавшийся ребенок» не оказывал сопротивления – должно быть, был слишком шокирован: оскорбленный сид мог подать в городской суд, в крайнем случае, мог вызвать на дуэль по человеческим правилам, но – не стал бы спускать обидчика с лестницы.
А именно это Лассэль и сделал. И еще немного постоял в пролете, с удовольствием наблюдая, как Дэви поднимается на ноги, как недоуменно трясет головой, откидывая с растерянного лица встрепавшиеся завитые пряди, и как растерянность постепенно сменяется возмущением, плавно переходящим в ярость.
-Я этого так не оставлю! – в голосе юного потомка дроу звучало столько обиды напополам с гневом, что Лассэль, не выдержав, от души расхохотался. И был ничуть не удивлен, когда с нижней площадки к его смеху присоединился звонкий, золотистый смех кузины Тирны.
Вот тебе и родственные отношения!
-Да делай ты что хочешь! - всхлипнув напоследок от последнего приступа смеха, Лассэль прошел обратно в комнаты и захлопнул за собой дверь, еще успев услышать мрачное:
-Чего смеешься? Собирай вещи, дура, мы съезжаем!
-Ну и чего ты добился? – невозмутимо спросил Айн. Сид еще раз всхлипнул и шагнул ближе:
-Врага на всю жизнь, думаю. Обычное дело.
-Он был прав, ты глупый, - заявил Айн, прижимаясь к груди Лассэля. Сид провел кончиками пальцев по темным шелковистым волосам и закрыл глаза. Ему хотелось стоять так вечно, ощущая прижатое к груди тепло и чувствуя откуда-то из-под ног успокоившееся мурлыканье Марты.
К сожалению, у него - просто не было времени. План придумался сам собой, еще в тот момент, когда Лассэль тащил Дэви к дверям. И к его выполнению следовало приступать немедленно – если он, конечно, хочет избежать последствий своего необдуманного поступка. Впрочем, как уже упоминалось выше, - не столь и не обдуманного. Он ведь все-таки сид, а значит – интриги у него в крови.
Итак, если исходить из обычной формальной логики - Айн утверждал, что Дэви показал ему, как они с Лассэелем занимаются любовью. Сид даже не стал уточнять, как именно происходила демонстрация, все и без того предельно ясно: если у Давиэля есть амулет, оберегающий от действия яда, то вполне могли быть и другие. От браслетов на руке Дэви на несколько верст несло магией дроу – а те мастера на подобные затейливые штучки. Лассэль порой даже сомневался, есть ли что-нибудь, чего дроу не могли бы или бы не умели.
Скорее всего, кузен вернется в Валатерру. Если он уже не там, телепорт - любимый фокус их могущественных «папочек». Браслет, который он якобы забыл на верхнем этаже особняка Мармонтель - наверняка, тот самый, который Дэви демонстрировал Айну. Значит, у него в руках имеется доказательство того, что Лассэль спит с человеком, да еще как…
Дэви зол. Значит, тетушка Друззи получит свою информацию в самом скором времени, но действовать станет не сразу. Как истинная интриганка сперва она насладиться планами предстоящего унижения своей родной сестры.
Стало быть, его задача – опередить Дэви ровно на шаг, пока тетушка будет прокручивать в голове сладкие мысли. А вот теперь – внимание, господа, самое интересное: известно, что дроу – не единственные маги в этом мире. С деньгами все возможно, например – найти в Лионе гражданина Зурбагана, который возьмется за восстановление картинки. Для этого можно взять кусок его одежды и кусок одежды Айна, в которой он был, когда они с Дэви… бр-р-р, а вот об этом пока что лучше не думать.
В любом случае, отлично, что Дэви поддался на провокацию собственного любопытства - малыш сам не заметил, как попал в ту же западню. Потом – телепорт до Валатерры, это снова деньги, надо будет стрясти с матери приличную сумму – за спасение репутации. И за хорошее настроение – она, должно быть, от души посмеется, когда увидит, как сын тетушки Друззи лежит под ее собственным, пусть непутевым, но красивым сынком, а потом – занимается любовью с человеком. И то правда, какой компромат! Затем придется признаться, что у тетушки Друззи тоже есть наступательное вооружение, хоть и жаль расстраивать
Если он пошевелиться, между двумя сестрами произойдет банальный размен уликами – и ничего серьезного не случится.
Он успел вовремя, практически, секунда в секунду – прямо к обеду. Как всегда, Минори-Хаунга обедали вместе, всем кланом, с удовольствием растягивая процесс почти до вечера, а чтобы не заскучать, каждый приводил с собой рабов – певцов, комедиантов и танцоров. Лица у этих рабов были сытые и лоснящиеся, очень отличавшиеся от лиц тех же виночерпиев. Здесь их ценили на вес золота и, будучи довольно азартными существами, сиды соревновались друг с другом за право приобрести редкий экземпляр - например, какого-нибудь раба, умеющего жонглировать серебряными дисками, делая сальто-мортале на спине лошади.
Точно так же они соревновались и во всем остальном: кто оденет более изысканную тунику, кто приобретет более быстрого коня, на чьей вилле рабы соберут больше винограда, кто победит в судебном поединке и кто кого переиграет в семейных и междуклановых интригах.
В последнем - мама и тетушка Друззиэль достигли совершенства. В то время, как часть гостей поедала жаркое, улиток, маринованные оливки, сырный пирог и запивала все это горячим медом, виноградным соком или вином из больших хрустальных сосудов, а другая часть развлекалась игрой в перевернутые картинки, - обе женщины, не сговариваясь, встали и вышли в таблинум. Лассэль наблюдал из атрия, как две высокие, похожие и чрезвычайно красивые в туниках до пят с длинными рукавами женские фигуры склонились друг к другу. На лицах сестер сияли самые обворожительные улыбки, зеленые глаза оживленно блестели. Они выглядели – почти счастливыми. Сид вздохнул: скорее всего, именно в этот момент тетушка Друззиэль пытается предъявить маме доказательства вины ее сына, а мама ждет момента, чтобы, в свою очередь, показать ей, чем занимается Дэви во время ставших частыми отлучек. Как же, наверное, им будет весело, когда они поймут, что человек, из-за которого разгорелся сыр-бор – на двух братьев один и тот же!...
Они с Дэви обменялись вежливым приветствием и не сказали друг другу ни слова. Лассэль только усмехнулся, увидев, что волосы у кузена – прямые, темные и убраны в длинную косу. Все правильно, пусть мальчик ищет себе другого кумира, этим дерьмом он уже сыт по горло. Теперь кузен снова был самим собой – высокий и холодный, вряд ли способный на какие-нибудь чувства, кроме веселой злости и азарта. Глядя на него, Лассэлю пришло в голову, что раньше этот взрослеющий юноша, пожалуй, мог бы ему понравиться.
Если бы в его жизни не было Айна – вернее, если бы его жизнь не была заполнена Айном. Снова вздохнув и протянув рабу-виночерпию бокал для вина, Лассэль всерьез задумался: а ведь с разобиженного Дэви вполне станется устроить еще какую-нибудь пакость. Стало быть, надо скрыться в любом направлении, которое сулит безопасность. Например, Эйнджленд. В самом деле, почему бы нет? С тамошними строгими законами Дублин – совсем не то место, где будет комфортно сиду.

URL
2008-09-20 в 00:40 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если он, конечно, - не особенный. Лассэль рассеянно поднял глаза, услышав свое имя, - и увидел, что Дэви стоит прямо напротив него, высоко подняв бокал, а гости ждут продолжения речи.
-Я хочу выпить за находчивость, присущую нашему клану, - продолжил Дэви, улыбаясь идеальной сидовской улыбкой. Из-под тоги на левом плече кузена еще виднелись багровые отпечатки укуса, и Лассэль точно знал, что они – не единственное свидетельство их утренней встречи. Он надменно усмехнулся – мальчишка сам напросился, нечего было совать нос туда, куда не следует. У людей есть поговорка о том, что любопытство до добра не доводит, и в чем-то эти низшие существа – очень даже правы.
– И за то, чтобы всегда добиваться поставленных целей, как это делает мой дорогой кузен, который всегда был для меня примером! – наклонив голову, Дэви игриво взглянул в сторону Лассэля. И хотя его губы были привычно растянуты в мягкой и неназойливой усмешке, ледяное бешенство в болотистых глазах было самым настоящим.
Шумно зазвенели бокалы, волной поднялся прерванный разговор, послышались взрывы смеха, а Лассэль с Дэви – все еще продолжали смотреть друг на друга. Дэви – с вызовом, демонстрируя смертельную обиду и не скрывая своей неприязни. Лассэль – ехидно прищурившись, словно принимая вызов.
На самом деле в душе было далеко не так спокойно - теперь сид твердо уверился, что ему угрожает опасность. И что самое страшное – Дэви прекрасно знает, как ударить его больнее всего. В любой момент Айна могли похитить, оглушить, усыпить или даже убить…
Пожертвовать жизнью человека с беспощадной жестокостью ради того, чтобы выиграть у своего соперника, - это вполне в духе сидов. Лассэль прищурился, наблюдая, как две мама и тетушка возвращаются в атрий, величественно шагая друг рядом с другом и непринужденно беседуя, будто бы между ними ничего не произошло. Да ведь ничего и не произошло – все, как обычно, в Тирнанн-Огг никогда ничего не меняется… Единственным плюсом во всей этой глупой, затянувшейся истории было то, что мать признала Лассэля стихийным бедствием для всей семьи и, скрепя сердце, выдала ему чековую книжку, с которой он мог беспрепятственно снимать деньги в зурбаганских банках любой страны. Денег должно было хватить надолго – даже несмотря на то, что Лассэль запланировал покупку яхты.
Гениальная мысль подарить Айну яхту пришла ему в голову еще перед праздником, когда он вспомнил, как арий во время первой прогулки по Лиону долго стоял возле каменного парапета набережной, разглядывая Луару. Он нашел нужное судно не сразу – «Мария» выглядела настоящей красавицей, хрупкой и изящной на вид, быстрой и крепкой – на проверку. Оформить бумаги было делом несложным, и теперь лодка грустила в порту, покачиваясь на волнах, покрытых легкой рябью, в ожидании нового владельца.
Все было готово к немедленному побегу. Оставалось уговорить Айна покинуть Лион, что представлялось довольно хитрой задачей - видимо, упрямство у арийских шейхов в крови – другого объяснения его поведению Лассэль представить не мог, как ни пытался…
Если бы только знать, что происходит в этой голове! Тогда можно было бы найти к Айну подход, как удачливый вор находит ключик к хитрой шкатулке. Лассэль мог бы гарантировать, что лет через десять он это сделает, но теперь - у него просто не было на это времени. Рано или поздно обед должен был закончиться, а глаза Дэви после выпитого им вина подозрительно и зло заблестели – не то кузен был пьян больше, чем хотел показать, не то – уже успел что-то придумать. И Лассэль, скрепя сердце, выбрал самый быстрый путь, прекрасно зная, что его не поймут, но надеясь, что, оказавшись в безопасности, он сумеет объяснить арию так, что тот простит и оценит жертвы, на которые им обоим придется пойти. В конце концов, ради кого он это делает? Плюет на родственников, расстраивает маму, рискует остаться без денег и без родины на очень долгое время? Уж не говоря о том, что он столько времени давал этому паршивцу Дэви себя использовать?
Эти же вечером они с Айном вошли на борт «Марии», похожей на большую грациозную птицу. Море было на удивление спокойным, вода музыкально плескалась под килем, и Лассэль, по венам которого бегали возбужденные огоньки, тепло улыбнулся, поворачиваясь к арию:
-Это мой подарок. Хочешь проехаться? В чем прелесть моря – можно плыть туда, куда захочешь. Мы будем свободны от всего и от всех…
Помедлив, потомок шейхов кивнул, зачарованно рассматривая бьющиеся по ветру паруса. У него был вид человека, увидевшего что-то прекрасное. Судя по всему, это была любовь с первого взгляда – и в этом Лассэль его прекрасно понимал. Ему и самому было удивительно уютно стоять на палубе, обнимая притихшего Айна за плечи, рассматривать бескрайнюю даль и чувствовать, как к щекам прикасается шелковый бриз.
И можно было сделать вид, что ничего не произошло, что все события последних недель – были всего лишь их собственной выдумкой для того, чтобы счастья не оказалось слишком много.
Они занялись любовью в каюте, и делали это долго, ласково, выматывающе, пока их тела не стали горячими, усталыми и липкими от пота. А потом, завернувшись в плед, снова вышли наружу, с двумя большими кружками, в которых дымился терпкий, пахнущий травами глинтвейн. Быстро несущаяся яхта разрезала волны, окатывая их солеными брызгами, палуба периодически делала попытку уйти из-под их ног, где-то в темнеющем небе кричали чайки. Айн, видимо не привыкший к таким просторам, инстинктивно прижимался к сиду, глаза у него были изумленными и удивительно эмоциональными, иногда, словно забываясь, он начиная тереться о плечо Лассэля щекой – совсем как довольная кошка. Когда он сделал это в очередной раз, Лассэль повернул голову и, увидев удовлетворенную улыбку, решился:
-Айн, мне жаль, но мы не сможем вернуться в Лион. Мы уже далеко в море, и я вернул мадам Мармонтель ключи. Знаешь, говорят, зимой в Дублине очень красиво…
Он осекся – улыбка на лице Айна начала медленно гаснуть. Сердце Лассэля тревожно подпрыгнуло, словно предупреждая, – теперь арий глядел на него внимательно, не шевелясь, как будто окаменел, как одна из статуй в калифском саду. А потом тихо и угрожающе спокойно спросил:
-А как же моя работа?
-Найдем новую. Это не такая уж и проблема, хорошие телохранители – везде нужны, - эльф задумчиво посмотрел на лазурную воду за бортом, постепенно сливающуюся с сумерками, вздохнул и попытался объяснить:
-Дэви не оставит меня в покое, можно даже не надеяться. Он очень обижен - наверное, никогда не примириться с мыслью, что ему предпочли какого-то человека. К тому же – я спустил его с лестницы, так что, боюсь, теперь ему есть для чего жить…
- Меня вполне устраивал Лион, и я не хочу бросать все вот так, - возразил арий, не меняя странно застывшего выражения лица. – Даже если ты прав, это трусливо - мы не сможем убегать бесконечно. Поворачивай обратно…
Лассэль удивленно изогнул брови – ему показалось или Айн действительно не слышал ни единого слова? Судя по всему, не слышал…И что, это каменное лицо и напряженный взгляд – благодарность за все, что он сделал? Нет уж, хватит. Он и так после Дэви чувствует себя оплеванным, так еще и эта поразительная бесчувственность… Смертельно обиженный подобным пренебрежением эльф раздраженно сжал губы:
-У меня нет времени тебя уговаривать. Мы плывем в Дублин, и хочу напомнить, что из нас двоих яхтой умею управлять только я. Как мне кажется, у тебя – просто нет выбора, - сид торжествующе развел руками с самой обворожительной улыбкой и, не выдержав, отвел взгляд.
Они замолчали, не глядя друг на друга. Ветер полоскал над ними паруса, воздух стремительно синел и становился гуще, но прежней безмятежности уже не ощущалось – бескрайний морской простор вдруг приобрел особую тревожность, а волны все настойчивей бились о борта «Марии», словно пытались рассказать о чем-то очень важном. Облокотившись о борт, Айн проследил, как на его глазах огромная чайка камнем рухнула к самой воде, чтобы схватить и вытащить из нее серебристую рыбу. Рыба нападения не ожидала и судорожно извивалась, пытаясь вырваться из смертельного захвата.

URL
2008-09-20 в 00:40 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Айн горько усмехнулся – должно быть, она сама виновата, подплыла слишком близко, чтобы полюбоваться на полет гордой белоснежной птицы. И забыла о том, что для красивой, изящной чайки она – всего лишь очередная добыча…
Потомок шейхов резко развернулся – на морском ветру взметнулись полы мягкого, светлого плаща - и ушел на другой борт, оставив Лассэля с холодеющим сердцем раздумывать о том, не сделал ли он только что всю работу за Давиэля, сам того не желая?



Обратно мы возвращались все трое – уже светало, над Лионом всходила заря, и на улицах начинали раскладывать свой ароматно пахнущий товар цветочницы. Над мостовой летали запахи флердоранжа, туберозы, нарциссов, мускуса, огромные корзины с цветами живо напоминали о той страшной полуночи, когда рухнувшая люстра частично восстановила классовую справедливость, разом лишив Лион пары-другой десятков представителей дворянских родов. Тогда тоже пахло цветами.
Не думаю, что теперь мне будет особенно приятен этот запах. В конце концов, моя голова действительно могла бы оказаться под люстрой, если бы шайтан вовремя не толкнул меня вперед. Безумный карлик был в чем-то очень даже прав…
Мы вошли в один из обеденных Салонов, на ходу стягивая перчатки и скидывая прямо на паркет замызганные плащи. Здесь, как и везде, было безлюдно, за исключением слуг, резал глаз излишек роскоши, но я тут же почувствовал себя так, как если бы попал домой - благодаря расторопным слугам, весело трещало пламя в камине, в жарком воздухе плыли аппетитные запахи. Лакеи уже накрывали для короля и его гостей, вернувшихся с прогулки под утро, легкий завтрак из восемнадцати блюд. Принюхавшись, я понял, что мне нравится гостить в Блуа.
Все участники дурацкой истории, которая могла бы кончиться весьма плохо, не появись вовремя я, почему-то притихли, рассевшись на расстоянии друг от друга за длинным столом. Шарль, принц Орлеанский сидел бледный, со спутанными волосами, не поднимая от тарелки взгляда. Загадочно помалкивала Амалия, графиня Де Мельсон, перебирая тонкими длинными пальцами золоченую бахрому на скатерти. Задумчиво отхлебывал анжуйское из бокала Филипп, король Лиона. Да и мне не особо хотелось разговаривать.
Первым тяжелое молчание, повисшее над столом, нарушил король:
-Может мне кто-нибудь объяснит, как мы умудрились так влипнуть?
Не дождавшись ответа, он вздохнул и протянул слугам бокал, чтобы они плеснули еще вина. Разумеется, пролил пару капель на рубаху, но даже не обратил на это внимания. Голос Филиппа звучал спокойно, казалось, ему и впрямь не хотелось никого обижать:
-Шарль, мне кажется, нам нужно поговорить. То, что произошло сегодня – ужасно глупо. В конце концов, ты – мой двоюродный брат, и мы должны…
-А о чем говорить? – принц резко вскинул голову. Мелькнули мрачно горящие голубые глаза, очень похожие на глаза короля в тот момент, когда он скакал на отличном жеребце, стремясь скрыть свежий труп от глаз подданных. Наконец, стало заметно, что эти двое – родственники. – Вы украли у меня любимую девушку, сир. Как ни крути, это так. И я очень прошу – позвольте мне как можно скорее уехать в замок, здесь от меня сейчас будет мало толка.
-Шарль, ты не прав. Если ты подумаешь…- Филипп посмотрел на меня, словно в поисках поддержки. Он выглядел так растерянно, что мне невольно стало его жалко. Но я только усмехнулся:
-За свои поступки всегда приходится отвечать, даже если очень не хочется. Вы, сир, действительно украли у него девушку. В общем, ее, - я кивнул на графиню Де Мельсон и прищурился, в упор глядя на графиню.
Амалия отпустила многострадальную бахрому и положила ухоженные тонкие руки на стол. Весело сверкнули яркие блестящие глаза:
-Ну все, приплыли. Сейчас такое будет, вы сами не представляете. Ну, если вы непременно хотите устроить шоу – начинайте, эфенди. Только ради Богов, отберите у Шарля шпагу, иначе вам снова придется беспокоить месье мага…Я же говорила вам, рано или поздно Амалия сама выкопает себе могилу. Своими собственными руками. Чертова своенравная самоубийца, я никогда не мог с ней справиться!
-И ты был прав, - кивнул я, а король недоуменно свел к переносице брови.
-Я ничего не понимаю, - заявил он. – Вы вообще о чем? Что происходит-то?
С другого края стола на нас точно так же ошарашено посмотрел принц. Амалия смешливо фыркнула, ее глаза – сияли, но губы сжались в упрямую совсем не по-женски линию. «Тебе хочется - ты и объясняйся!» - говорил этот взгляд. Вот уж не было печали… Ладно, кому-нибудь все равно придется это сделать.
Слуга подал мне длинную сигару и помог прикурить. Я с наслаждением вдохнул сладкий дым и прищурился, сквозь дымовую завесу разглядывая лица: бледное и ошеломленное – Шарля, мальчишеское и хлопающее ресницами – Филиппа, безмятежное и словно разом потерявшее краски – Амалии.
-Эта история началась довольно давно. Если бы мне рассказал ее равви на базаре, я ни за что бы не поверил, что так могло произойти на самом деле.
Жил-был в одном сказочно богатом королевстве мальчик из знатного рода. Звали его Филидор, и был он – королевским пажом. Мальчик рос весельчаком, только смеялся чаще он сам, а окружающих его шутки порой доводили до настоящих слез. И до желания отомстить - с розгами он познакомился с детства. Но сильно не расстраивался, потому что попадался только один раз из десяти, к тому же всегда мог изобразить полное раскаянье. Собственно, Филидор не был злым, он просто любил шутить и смеяться - из таких веселых мальчишек, если они достаточно хитры и умны, может вырасти все, что угодно: гениальные расчетливые злодеи или веселые затейники, приносящие радость в любом кругу. Чаще всего – это зависит от обстоятельств, потому что они – как хорошие флюгеры, могут повернуться в любую сторону.
Когда Филидор еще был в юных годах, его отец, большой поклонник крепкого вина и ломберных столиков, не вернулся живым с одной из своих прогулок по лионским трактирам. Просмотрев бумаги, королевский паж с ужасом понял, что разорен. Положение было настолько плачевным, что порой не хватало даже на новые чулки. Разумеется, он научился штопать и какое-то время держался на плаву, но Блуа – такое место, где каждый выставляет свои богатство и положение напоказ, как носят на груди орден. Отпрыску знатного рода никак нельзя показывать свою бедность, к счастью, паж отлично умел делать хорошее лицо при плохой игре. Никто не подозревал, что Филидор очень часто ложился спать без ужина, что в наследственном замке развелось множество крыс, потому что не было денег на яд, а слуги уже давно потребовали расчета. Так продолжалось какое-то время, а потом – что было потом, мальчик?
-Это не был сам посол Наваррской Марки, - откровенно улыбнулась с дерзкими ямочками на щеках Амалия, ломаным жестом откидывая со лба веселые рыжие локоны. – Со мной разговаривал - один человек, он уже погиб на дуэли. Я согласился – речь шла о такой мелочи! А потом мне стали ею угрожать, и я был вынужден сделать для них кое-что еще.
-Филидор сам не заметил, как оказался втянут в чужую игру, - кивнул я. – Впрочем, у него было достаточно задатков комедианта, чтобы не оказаться в сложной ситуации. Он даже придумал хитрый и забавный ход – воспользовался тем, что умершая родственница оставила в наследство никому не нужное, развалившееся и опустевшее поместье. Так при дворе появилась графиня Де Мельсон, острая на язык, курящая и очаровательно непосредственная. На самом-то деле почтенная женщина уже давно покоится в могиле, это проверено, если нужно – я предъявлю вам тело, сир. Женщина зачастую может многое сделать там, где спасует мужчина, а косметика, капли в глаза для придания блеска и роскошные парики – уже давно стали для лионских торговцев неплохим способом заработать. Они способны из бесцветной серой мышки сделать настоящую красавицу. Филидор развлекался от души, заводя легкие интрижки со всеми подряд и, не покладая рук, работая на наваррского посла. Его не слишком заботили моральные аспекты деятельности, таков уж дух Блуа, но был единственный страх – ты боялся, что твое имя будет опозорено, верно?
Ничуть в этом не сомневался, просто тянул время, - охотно отозвалась Амалия. - Скандала было не избежать. Но это – наследственное, эфенди. Мой дед умер, не выплатив долги чести многочисленным должникам, а отец проиграл в карты наше состояние. Позор семьи – хобби мужчин нашего рода. Последнему из Д'Аламберов суждено погибнуть на плахе
Я диву дался подобной невозмутимости: похоже, мальчик продолжал развлекаться и смотреть, что будет дальше. И это – после того, как он предал всех, кого только можно, и находился на стадии разоблачения.
Должно быть, жизнь, которую он вел, и впрямь казалась ему ужасно бессмысленной.
-Не просто погибнуть – а войти в историю как наваррский шпион и человек, совершивший грандиознейшее преступление века, - с уважением сказал я, а Амалия сделала задумчивые глаза. Кажется, она все поняла. Я одобрительно кивнул:

URL
2008-09-20 в 00:41 

Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
– Как шпион – Филидор был идеален: врал, обольщал, выкручивался, втирался в доверие, прогибался – и каждый раз выходил сухим из воды. Его деятельность достигла такого размаха, что забеспокоился даже Севинье. Скорее всего, проболтался сам посол, а когда представитель Наварры оказывается лучше осведомлен о делах королевства, чем глава Тайной канцелярии, - тут уже есть над чем призадуматься. Тайная Канцелярия на то и Тайная, чтобы никто не знал о том, какими методами она действует, но истина все-таки всплыла наружу. И вот, во время бала в честь первого в истории приема в Лионе восточного посла выбранный для праздника дворец был окружен гвардейцами. Все было проделано исключительно тихо, не стоит так удивляться, сир, эфенди канцлер заботится о ваших нервах. Да и сам Филидор узнал об этом совершенно случайно – его приставили к восточному послу, а тому приспичило выйти на свежий воздух прямо посреди торжества. Услышанный разговор с гвардейцами навел юношу на нехорошие подозрения, что они собрались здесь по его душу. А этого нельзя было допускать – все что угодно, но имя рода должен остаться незапятнанным! Так вот почему у тебя было такое отсутствующее лицо, Филидор, тогда я не понял, а ты – просчитывал варианты, как лучше выкрутиться из сложной ситуации, из которой, казалось бы, нет никакого выхода…
Филипп посмотрел на Амалию с немым изумлением, застыв в исключительно напряженной позе - кажется, до него начинало доходить. А я продолжил:
-Если раз за разом преступать через собственную совесть, однажды обнаружишь, что переступать – больше не через что. Это всем известно. У Филидора есть еще одна характерная черта – в критической ситуации он действует моментально, полностью полагаясь на интуицию. Амалия была весьма решительна, когда мы придумывали, что делать с телом, не так ли, сир? Шарль, этот погром в библиотеке – наша ссора не должна была кончиться дуэлью, этот ход Филидор приберег для другого раза. А что касается Салона Роз – чего проще: зайти в помещение, где слуги вытаскивали наверх люстру, чтобы зажечь свечи. Королевским мечом – он был у тебя в руках, это я хорошо помню - перерубить веревку. Спокойно вернуться в зал и притвориться мертвым. А потом, под шумок, беспрепятственно покинуть дворец. Потерявшимся телом никто не озаботился, всем было не до того, так что Филидор Д'Аламбер оказался мертв. А на следующий день – в Блуа прибыла экстравагантная, шокирующая графиня Амалия, тоже – большая любительница посмеяться…
-Я не верю, - перебил меня Филипп. Сбившись, я замолчал и всерьез обеспокоился – малыш выглядел подавленным, а в голубых глазах плескалась настоящая боль. Он, не отрываясь, смотрел на рыжеволосое существо напротив, и было прямо-таки слышно, как бьется вдребезги хрупкое, еще совсем юное и горячее сердце.
-Я не верю! – с отчаяньем в голосе повторил он, встряхнув светлыми волосами. – Пардон, но это – какая-то чушь! Амалия, милая, скажи ему, что это неправда!
Он умоляюще взглянул на графиню, а Филидор, не теряя достоинства, повернулся ко мне и достаточно хладнокровно сказал:
-Могу я попросить сигару, эфенди?
Я кивнул и протянул ему портсигар. Откинувшись на спинку стула, приняв мужскую позу и глядя прямо перед собой, Филидор, все еще красивый в своей яркой оболочке, принялся сосредоточенно курить, казалось, не обращая ни на что внимания.
-Не может быть… - простонал Филипп, закрывая лицо руками. Пальцы короля вздрагивали. С другого конца стола послышался шумный вздох Шарля. Я поспешил продолжить историю, пока кто-то не решил прикончить одного мерзавца прямо здесь, на месте, безо всяких дуэлей – принцы в этой стране, однако, вспыльчивые…
-Более того, уже на грани полного провала, Филидор не забывал о своих обязанностях. В конце концов, теперь наваррский посол оставался единственной надеждой ускользнуть из сетей, в которые его пытался поймать Севинье. Тебе обещали возможность покинуть страну, если ты выполнишь задание, Филидор? Перед своей «смертью» он ухитрился использовать неискушенного в европейской политике бхаратского посла – вручил ему рыжий локон и попросил передать Амалии, назвав точное место в самой дальней и глухой галерее. На следующий день Амалия назначила там же свидание принцу Шарлю Орлеанскому. Принц и посол уже раз чуть не довели разногласия по поводу различия цивилизаций до банального поединка. Филидор рассчитал, что, увидев локон, несдержанный Шарль непременно попытается прикончить опасного и экзотического претендента на сердце несравненной графини Де Мельсон. Поговаривали, что на востоке – тоже живут исключительно горячие ребята.
Да, Шарль, она и тебя использовала. Вернее, использовал…Зачем? Мертвый посол и убийца-принц или мертвый принц и разобиженный посол - при любом исходе схватки Лион неминуемо увяз бы в дипломатическом скандале. Уже не знаю, зачем Наварра пыталась отвлечь внимание Лионского двора от себя…
-Они ведут переговоры с Эйнджлендом, это стало известно только вчера, - сказал Филипп, и я умолк, потому что на лбу короля билась нехорошая, не детская жилка. Он нервно хрустнул пальцами:
- Дьявол! Может быть, они прямо сейчас заключают какой-нибудь договор! Не исключено, что Европа на пороге войны, надо немедленно передать Севинье, пусть выкручивается... Простите меня, господа.
Король подозвал слугу, и я терпеливо подождал, пока будет написана торопливая записка. С другого края сторона продолжал шумно вздыхать, как раненый зверь, принц Шарль, но пока что держал себя в руках – видимо, памятуя о недавнем оживлении.
-Что было дальше? – спросил король затем. Говорил он резко и отрывисто, даже не смотря в сторону Амалии-Филидора. Который внезапно шевельнулся и посмотрел на меня – снова начинающими разгораться смешливыми глазами:
-А почему, собственно, вы не выполнили последнюю просьбу умирающего человека? Шарль прождал достаточно, прежде чем броситься искать Амалию по всем комнатам замка. Почему вы не отнесли локон, как я просил?
-Я забыл, - ради справедливости пришлось признаться мне. – Меня отвлекли, там был горбун, и часы, и странная комната, ну и вот… Знаете, я - немножко рассеян.
Филидор засмеялся – звонким смехом, который мог принадлежать и девушке, и молодому юноше.
-Ну и ладно, значит – не судьба, - отсмеявшись, сказал он и вытер выступившие слезы, размазав при этом густой слой косметики. – А как вы догадались, что я – не женщина и к тому же наваррский шпион?
- Ты – очень искусный комедиант, - серьезно сказал я. – Но я только что прочитал лионскую книгу «Наука об этикете», я неплохо читаю по-лионски. И она дала мне повод серьезно подумать над тем: почему, поднимаясь с дивана графиня Де Мельсон не застывает, как и полагается женщине, чтобы подождать, пока ей подадут руку? Почему сама прикуривает от стоящей на камине свечи? Такие вещи лионские женщины впитывают с молоком матери. Почему не стала сразу же причесываться после долгой скачки? Так сделала бы любая нормальная женщина… Кроме того, я видел, как ты держишься в седле. Чуть привставая, как если бы у тебя за поясом висела шпага. Впрочем, было бы очень трудно распознать подделку, не прочитай я накануне эту книгу. Потом оставалось только присмотреться и вспомнить, где находился Филидор в тот момент, когда рухнула люстра и что у него было в руках. А красное анжуйское вино – так похоже на кровь, когда впитается в батист…

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная