13:43 

Сказки моего гарема: сказка восемь

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ну вот, собственно :) Можно читать здесь - slashyaoi.borda.ru/?1-10-0-00000795-000-0-0-124... или ниже

А это бонусом картинки, которые мы с Чжан подобрали на Айна и Лассэля (как мы их представляли):

Лассэль:

читать дальше


Айн:

читать дальше

Дисклаймер:


Автор: Соня Сэш
Бета: Чжан
Название: Сказки моего гарема. Сказка восьмая: о том, что война есть игра, и всего в ней учесть невозможно
Рейтинг: R
Жанр: авантюрный любовный роман
Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет. Мы брали за основу сказки.
Авторские примечания: цикл из десяти сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения, но только на Востоке, в изолированном Великой Пустыней государстве Аль-Мамляка-Бхарат (обобщенный образ Арабского Востока, Индии, Средней Азии и дальневосточных цивилизаций). Источников читано много, поэтому я не боюсь повториться, а точно знаю, что повторилась.

Ссылки на остальные сказки:

читать дальше

(остальное в комментах)
запись создана: 23.07.2009 в 10:28

@темы: побредушки, кто о чем, а Сэш - о слэше

URL
Комментарии
2009-07-23 в 11:07 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«СКАЗКИ МОЕГО ГАРЕМА»

Мы, маленькие кислые зеленые яблоки, живем
своей особенной, непредсказуемой жизнью.

Макс Фрай «Лабиринт»


Говорят, когда-то туареги собрались всеми племенами на Великий курултай и решили: «Все нас обижают. Контрабандисты в нас стреляют. Мамелюки калифа на нас охотятся. Пустынные дикие демоны по ночам спать не дают. Никаких сил не осталось». Отрядили они послов к калифу Заалю-аль-Фаризу-ибн-Фейсалу-ибн-Сатибурзану-мелику-Аль-Мамляка-Бхарат. Повелитель Всего Мира был в хорошем расположении духа и поэтому принял их в Синем Дворце, чья роскошь и богатство слепили глаза пустынным жителям. Но не растерялись послы, вышли вперед и сказали: «О, наш могущественный враг! Нас все обижают. Контрабандисты в нас стреляют. Твои мамелюки на нас охотятся. Пустынные дикие демоны по ночам спать не дают. О тебе ходят легенды далеко за пределами Великой Пустыни, поэтому мы пришли к тебе за советом».
Подумал калиф и ответил так: «Проблем никаких! А вы станьте Бени-Бар-Кохба. У нас красивая внешность, мы отчаянно храбры - на нас так просто не нападешь. Равви рассказывают про нас сказки, народ складывает легенды, нас все кормят и любят». Обрадовались туареги, поклонились по степному обычаю и отправились домой. И тут самый сообразительный туарег говорит: «А как мы станем Бени-Бар-Кохба? Где мы возьмем красивую внешность, отчаянную храбрость, как все это может быть? Давайте вернемся в Синий Дворец и спросим!». Вернулись они к калифу и спросили: «Как же мы станем Бени-Бар-Кохба, мы же туареги, как это вообще может быть?». Калиф им тогда ответил: «Ребята, вы о тактике сами думайте, а меня по пустякам не отвлекайте. Я здесь общей стратегией занимаюсь!».
С тех, говорят, и не любят туареги Детей Великого Пророка, а их правителей - особенно.



Сказка восьмая: о том, что война есть игра, и всего в ней учесть невозможно


Мы ждем изменений в своем отраженье
В сторону света, надежд и сомнений
Нам хочется солнца на ветви ладоней
Нам хочется влаги на сбитые корни

А люди вокруг требуют,
чтобы мы сделали сальто назад
А публика любит, когда
мы с улыбкой шагаем в огонь

«Чайф»




После Лиона полдень в моем дворце показался мне невероятно жарким, а день, наполовину проведенный в Диване, – очень утомительным. По мне успели соскучиться - на сей раз просителей было куда больше, и, выходя из Синего Дворца, я уже чувствовал себя дико уставшим. Солнце тут же решило показать всю свою силу, почти лишив меня зрения своим ярким блеском. Если бы я был Великим Элем, то, конечно, приказал бы тучам собраться и оросить благословенную землю Аль-мамляка-Бхарата небесной влагой.
Но я - всего лишь калиф одного из самых богатых и роскошных государств мира, и не заведую небесными делами, а раб с разноцветным, обрамленным большими павлиньими перьями опахалом, следующий за мной по пятам, ничуть не спасал от жары. Какая-то часть меня недоверчиво удивлялась: и с каких это пор я стал таким неженкой? Бесконечные тренировки с оружием в подростковом возрасте, долгие занятия медитацией, навыки верховой езды и ежедневные физические упражнения в виде намаза по пять раз в день – все это настолько укрепило мой и без того, слава Элю, здоровый организм, что я даже никогда не болел. Так с чего бы солнце родной земли вдруг показалось мне необычайно ярким?
Не иначе, избалованность западных жителей – заразна.
Дойдя до Ворот Жизни, я осторожно снял с плеч Цини и ласково перебрал пальцами шелковистый кошачий мех, стараясь не слишком задевать его многочисленными перстнями с яшмой, бирюзой и крупными алмазами. Ответом мне стали радостно жмурящиеся изумрудные глаза и томное мурлыканье.
-Я люблю тебя, радость, - я вытянул руки. Котенок спрыгнул на дорожку, усыпанную розовой крошкой и ведущую вглубь самого прекрасного из всех многочисленных садов Аль-Мамляка-Бхарата, и превратился в чем-то сильно обеспокоенного юношу. Когда пахнущая апельсинами пыльца осела на землю, смешавшись с розовым песком, Цини поднял на меня несчастный взгляд и тихо спросил:
-А… можно я сегодня пойду с тобой? Или давай ты никуда не пойдешь…
Я изумленно поднял брови – это был первый раз, когда котенок изъявил желание присутствовать при моей встрече с наложниками. После памятной истории с Айном он, казалось, совершенно потерял интерес к любовно-социальной тематике и был всем доволен. Да и я предпочитал не рисковать – не стоит такому славному малышу видеть, как некоторые из моих игрушек неадекватно реагируют на искреннюю любовь своего хозяина. На секунду мой расплавленный жарой ум посетила мысль о возможности провести ночь втроем, как мы делали это с симпатичными близнецами, похожими на двух одинаковых газелей – да и мозгов у них было приблизительно столько же. На этот раз, скажем, это могли быть - я, Цини и какой-нибудь умелый доброволец, вроде Хамеда.
Мысль приятно освежила мою голову, перегретую лучами полуденного солнца. В другое время я бы не преминул воспользоваться случаем – но сегодняшний день, последний день месяца, уже давно превратился в исключение.
-Извини, радость, я обещал, - мне захотелось прижать Цини к себе, но я почему-то передумал и только провел тыльной стороной ладони по лбу, оказавшемуся влажным от крупных капель пота. Котенок нахмурился еще больше, загадочно мерцая глазами цвета изумруда.
-Мне не по себе, - пожаловался он, тревожно пошевелив ушами, совсем как пустынный каракал. – Как будто что-то не так…. Не могу понять…
Я внимательно посмотрел на стройную, гибкую фигурку моего прекрасного возлюбленного. Помнится, Тануки нес какую-то очередную чепуху про демонических кошек и их особенные свойства – например, успокаивать не в меру нервных хозяев. Может быть, не такая уж это была и чепуха и демоническая интуиция Цини подсказывает что-то, укрывшееся от моего взора, порядком затуманенного последствиями тяжелого рабочего дня?
Снова покушение? Не прошло и суток с тех пор, как я вернулся. Они хотят, чтобы я стал параноиком? Если уже не стал… Меня кольнула легкая ностальгия по Лиону – там никто даже не подозревал о существовании калифа Аль-мамляки-Бхарата. Я пробыл в столице Лионского королевства так мало времени, что просто не успел нажить себе врагов. Даже Саншу Фронтеро, о котором я знал больше, чем оборотню бы хотелось, во время моего отъезда только с подозрением покосился в мою сторону. А потом все больше пялился на невеселого Джайву-Ибн-Сину, брата эмира Эль-Минья, словно не видел его уже лет сто.
А в тот момент, когда я отвернулся от провожающих, чтобы подойти к Цини и перенестись с ним в привычную роскошь Розового Дворца, баск вдруг хлопнул себя по лбу и сорвался с места. Подбежав к нам с Цини, он всунул в мои руки темную запыленную бутылку, обернутую в холщовую тряпицу. В которой я без труда узнал марочный аквитанский коньяк.
Мой желудок чуть не перевернулся от воспоминаний. Конечно, в ту памятную ночь в Доме-На-Мосту доза была намного больше - одной бутылкой мы, естественно, не обошлись. Платил, разумеется, я, так как вещица оказалась не такой уж дешевой, а оборотни и деньги, как я понял, понятия – несовместимые.
-От нас с Дорианом и Артуро. На память о Лионе, - заговорщически прошептал Саншу и подмигнул с таким уважением в странных, неправильной формы глазах, что мне осталось только усомниться – чего еще я не помню о безумной вечеринке в Доме-На-Мосту? Бутылку я, впрочем, взял – решил подарить Джетте в качестве сувенира. Это, конечно, довольно злобный поступок, но все калифы - довольно-таки злобные создания. А если сомневаетесь – сходите на базар и послушайте равви, у них всегда найдется пара баек на такой случай.
Итак, котенок стоял рядом и, кажется, чего-то ждал. Вопросы выживания всегда были для меня на первом месте, поэтому решение оказалось совсем не сложным:
-Хорошо, пойдешь со мной. Но, знаешь, тебе будет лучше побыть снаружи. И, пожалуй, оставлю охрану возле двери…
В комнате Фаиза меня уже ждали. Это было трудно не заметить: вокруг сладко пахло благовониями, сама комната оказалась странно украшена – огромными полотнами из полупрозрачного шелка нежных расцветок, очень подходивших такому ласковому и послушному мальчику. Полотна свободно колыхались в прохладном, пропитанном ароматами курильниц воздухе, то будто бросаясь в объятия друг друга, то – вновь отстраняясь. Вот интересно, как он добился такого эффекта, если на улице – жаркий день? Мои евнухи способны на чудеса, но я не помню, чтобы отдавал такое приказание, а Фаиз еще слишком юн и неопытен, чтобы сообразить - мне вполне может понравиться нечто подобное.
Ну что ж, все дети растут. Тяжелая обязанность вдруг перестала казаться мне таковой, и я хищно ухмыльнулся, глядя на развевающийся шелк. Ладно, посмотрим…

URL
2009-07-23 в 11:09 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Фаиз? – собственный голос вдруг показался мне странно хриплым. Подумав, я решил, что здоровый организм все-таки подвел своего обладателя – и я просто простужен. Ничего удивительного – я только что был гостем далеко не такой солнечной страны, хотя весной там тоже цветут виноградники. Перемена климата - вот и объяснение.
К тому же я вполне мог простудиться во время последней аудиенции в Блуа – как раз перед тем, как отбыл из гостеприимного и одновременно равнодушного дворца в сторону Шамбора, где находился особняк Катрана-Эль-Минья. Во время аудиенции король Лиона был не в лучшей форме - он оглушительно чихал, ничуть этого не стесняясь, а армия льстивых придворных услужливо чихала вслед за ним и подавала белоснежные носовые платки с кружевами и монограммами. При этом обязательно оказывалась снесена пара столов или кресел, помяты чьи-то богатые платья и оттоптаны дорогие сапоги со шпорами, но данным господам и дамам, видимо, было не привыкать.
В своем белом, расшитом золотыми цветами камзоле малыш Филипп имел вполне величественный вид, но еще он имел - красный опухший нос и легкий жар, который я ощутил, когда Его Величество подал мне руку для поцелуя по лионскому обычаю прощания с королевскими особами. А я смотрел в его подернутые поволокой болезни голубые глаза и почему-то вспоминал о том, что Шарль, принц Орлеанский и королевский кузен, покинул Блуа буквально за день до официального изгнания изменника Филидора. Должно быть, решил перехватить его на выезде из столицы. Стратег, что и говорить. Да, забавный факт - придворные дамы шептались, что Шарль советовался с ними по поводу нижнего женского кружевного белья. Кажется, на этот раз бедняга Филидор действительно влип…
За время моего визита на Запад случилось столько событий, сколько никогда не случалось здесь, среди расслабляющей роскоши. Но почему-то вместо того, чтобы радоваться отлично проведенному отпуску, я ощущал только глухую тоску, прячущуюся за чередой настроений, которые сегодня почему-то менялись с удивительной даже для меня капризностью.
Должно быть, это из-за горьковатого осадка, оставленного в моей душе первой встречей Цини после оживления. А может быть, потому что, услышав и увидев так много необычного, порой забавного, а порой – даже пугающего, вроде западной магии, я только еще больше запутался в собственных мыслях. Это порядком раздражало, с некоторых пор бардак в моей голове стал вполне привычным явлением, а, согласитесь, правителю не пристало не знать, что и зачем он делает…
Никакого ответа от Фаиза я не дождался. Только шелестели, двигаясь на невидимом сквозняке, шелковые занавеси. Молчание могло означать что угодно: от нового заговора и роскошной возможности быть убитым простым метательным ножом в своем собственном Розовом дворце - до каверзной проделки моих хитроумных наложников. Впрочем, рискнуть своей жизнью – не худший способ убить жаркий солнечный день, верно? Тем более, что за дверью стоит охрана, а на балконе дремлет, разомлев на солнышке, мой любимый демон.
Словом, это уже становилось забавным и, хотя странное поведение Цини все еще отзывалось жутковатым холодком в районе шейных позвонков, я все же втянул воздух затрепетавшими ноздрями. Прищурился, обшаривая глазами комнату и, уловив краем глаза движение где-то за одной из занавесей, резко обернулся.
-Фаиз? Я пришел. Как и обещал…
-Мой Повелитель всегда выполняет свои обещания? – может быть, это было всего лишь тихое шелестение одной из занавесок, но прозвучало игриво. Мои ноздри плотоядно втянули пропитанный ароматами воздух, глаза сверкнули в радостном азарте. Хрупкую фигурку за бледно-голубой, расписанной птицами и оленями тканью я заметил не сразу, но когда заметил – бросился к ней, ведомый не столько разумом, сколько инстинктами. Разум вообще странно безмолвствовал, предпочитая отделываться легким шумом в голове. Отдернув полотно, я схватил рукой пустоту, а Фаиз мелькнул уже за следующим, светло-зеленым полотном.
Колеблющаяся в складках шелка фигурка бесстыдно изогнулась. И, кажется, в тот же момент голова окончательно отказалась принимать участие в происходящем – если бы я точно знал, что за шелком скрывается мой злейший враг, наверное, поступил бы также. Я еще успел подумать: не иначе малыш взял консультацию у Хамеда. Впрочем, куда там Фаизу до меня – уже совсем скоро я прижимал к белой стене вырывающееся и таинственно блестящее темными глазами на смуглом лице тело. Мускулы сладко ныли от неожиданных усилий - когда приду в себя, обязательно прикажу сделать комнаты моих наложников чуть меньше, чтобы их было там легче искать.
Почувствовав мое напряжение, Фаиз внезапно притих, как попавшая в ловушку степная зверушка. Раздался тихий вздох, почти потерявшийся в шелесте шелковых тканей, и я услышал:
-Если я не нужен Повелителю – может быть, он отпустит меня… жить за стенами Запретного Дворца?
Признаться, меньше всего на свете я ожидал такого заявления от бесконечно преданного Фаиза, но, честно говоря, пропустил его мимо ушей, возбужденный погоней и странным шумом в голове.
Наверное, я вел себя довольно грубо, терзая губами беззащитную кожу хрупких плеч и ожесточенно придавливая юного наложника спиной к стене все тяжестью своего тела. Впрочем, протеста я так и не услышал. Мои пальцы без особого стеснения вминались в тонкую кожу узких бедер, а член проталкивался все дальше и дальше между идеально округлыми, податливыми ягодицами. С каждым толчком Фаиз сперва вытягивался в напряженную струну от боли, а потом - с полным наслаждения всхлипом подавался вниз. Я чувствовал, как беспомощно скользят по моим плечам руки, как дрожат сомкнутые на пояснице стройные ноги, видел, как запрокидывается голова наложника, разметывая ослепительно черные на фоне белой стены волосы, и вместе с болью и страстью с лица Фаиза не сходит все то же мечтательное выражение, к которому я привык еще с тех пор, как он был всего лишь забавным большеглазым ребенком…
Слабость наступила одновременно с последним усилием, закончившимся острой вспышкой удовольствия. Захватив волосы Фаиза ладонью, прижав его затылок к стене и целуя порядком распухшие губы, я неожиданно ощутил настоятельную потребность прилечь.
Нахмурился и потряс головой, пытаясь отогнать наваждение, а затем – снова поднял взгляд. Все еще полные дымки наслаждения глаза Фаиза оказались совсем близко, в них плескалось что-то невысказанное и глубоко сокровенное. Я услышал свой окончательно охрипший голос:
-Почему ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?
-Я слишком сильно люблю своего Повелителя, - честно ответил Фаиз, опуская длинные, слипшиеся от пота ресницы. Он вообще всегда был честным мальчиком. А я внезапно расслабился и просто соскользнул на пол, опрокидывая туда же юного наложника. Горло вдруг сдавило так, что становилось трудно дышать. «Должно быть, меня отравили», - подумал я, но не испытал по этому поводу никаких эмоций. Медленно, словно во сне, повернул голову.
Фаиз стоял надо мной на коленях, распухшие от моих поцелуев губы испуганно дрожали. Желая сделать что-нибудь хорошее, как-нибудь успокоить и поблагодарить за красивую игру, я поднял руку, чтобы погладить его по нежной щеке. Поскольку горло меня не слушалось, то я не знал, как еще сказать, что все в порядке и не надо трясти меня за плечи - я просто немного устал, все-таки день выдался не то чтобы очень легкий…
-Великий Эль… Лекарей! – отчаянно вскрикнул Фаиз, судорожно хватая мою ладонь и прижимая ее к своей щеке. Его слова дошли до меня как будто сквозь плотное облако, как и глухой топот чьих-то бегающих совсем рядом ног в ярких и блестящих сапогах, которые носит моя охрана. Зрение тоже фокусировалось с трудом, я понимал, что еще чуть-чуть – и уплыву в знакомую после дома Индры темноту, где нет места любви – потому что вообще ничего нет.
Фаиз наклонил голову, на кожу руки капнула горячая слеза, а в следующую секунду ее грубо вырвали из объятий узких ладоней. К тому времени я уже был так слаб, что не мог ничего сделать, когда передо мной мелькнули взбешенные изумрудные глаза, и сквозь облако я услышал раздраженное шипение:
-Хочешь, чтобы он тебя жалел?! Ты… ты – всего лишь глупая причуда, человек! Ты недостоин его жалости! Вы все - недостойны! Вы только игрушки, а игрушки нужны, чтобы развлекаться с ними, пока они не сломаются! Он сам так говорил!...

URL
2009-07-23 в 11:09 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Наложник отшатнулся, прижав к губам запястье тыльной стороной, в темных глазах плескалась несправедливая обида.
И не только он был ошеломлен. Когда это я такое говорил, да еще при Цини? Раньше у меня хватало совести врать котенку прямо в лицо… Неужели во время безумной попойки в Доме-На-Мосту? Ох, чуяло мое сердце, что не надо было соглашаться на предложение увертливого, как демон, баска выпить рюмку-другую коньяка, чтобы лучше спалось…
И потом, это - действительно сказал Цини? Мой Цини? «Демоны могут сойти с ума?» - глубоко поразился я, а затем ощутил на своей груди знакомое тепло и обожаемый персиковый аромат духов.
Со счастливой улыбкой закрыл глаза и провалился в густую и вязкую тьму.



Луна заглядывала в круглое окно «Марии» – несмело, будто опасаясь нарушить чье-нибудь уединение. Ночь выдалась тихая, наполненная лишь едва слышными звуками – скрипели тросы яхты, что-то копошилось в трюме, волны с шорохом лизали деревянную обшивку и иногда в ночном воздухе, полном удушливой пустоты, одиноко кричала какая-нибудь страдающая бессонницей чайка. Душно было так, что открывай окно или нет – не чувствовалось разницы. Оказывается, и в Дублине бывает невыносимо жаркое лето, когда перестают помогать тонкие разноцветные зонтики. А может быть, мир просто замер перед грозой, особенно страшной судам, которые находятся в открытом море.
Поэтому все дублинские моряки в эту ночь мирно спали в наполненных духотой каютах, поставив свои корабли на якорь в портовом заливе и не собираясь рисковать жизнью ради того, чтобы покормить разбушевавшуюся пучину.
Все еще тяжело дыша, Лассэль постепенно расслаблялся, лежа под гладким и смуглым телом. Спину и плечи пощипывало – должно быть, он заработал раздражение, скользя по черному атласу белья. Как обычно, Айн зарылся лицом в его волосы, горячее дыхание ария щекотало остывающую кожу висков.
Очень ровное дыхание.
-Спишь, солнышко? –Лассэль удовлетворенно улыбнулся, когда Айн отрывисто вздохнул во сне, словно протестуя против нелюбимого обращения.
-Я тебя обожаю. Что бы я без тебя делал? Сдох бы от тоски, наверное, – признал вслух отдышавшийся сид и какое-то время просто лежал, не шевелясь и чувствуя, как по внутренней стороне бедер стекает влажная и липкая сперма. А потом – осторожно выбрался из-под ария, со смутным сожалением оглядел раскинувшееся на темном атласе тело и, осторожно ступая босыми ступнями по толстому ворсу баскийского ковра, подкрался к секретеру из красного дерева. На вид секретеру было лет сто, впрочем, по сравнению с Лассэлем, он был еще довольно молод. Ибо, как известно, вещи редко переживают бессмертных созданий – если только создания ведут себя правильно и не натыкаются ненароком на чей-нибудь меч.
Сид остановился, склонившись над секретером и что-то сосредоточенно изучая в ящиках.
Письмо Лассэль получил вчера, но до сих пор не было возможности его прочитать – сэр Хью уехал смотреть верфи в Йорке, и у Айна образовался неожиданный выходной. Стоит ли говорить, что они провели его в постели, вылезая из нее только чтобы взять еще какой-нибудь еды и съесть ее среди развороченного, пропахшего мужским потом белья. Лассэль невольно улыбнулся, быстро осмотрел конверт из нездешней бумаги светло-зеленого цвета и решительно сломал печать.
Жаркий летний воздух в каюте-спальне словно сразу же пропитался, как губка, знакомым ароматом - легких цветочных духов.
В домене Хаунга-Минори смешивали духи, которые были настолько тонки и изысканны, что остальные сиды Валатерры были готовы на любые жертвы, лишь бы перекупить коллекцию рабов-парфюмеров, собранных по всему миру. По этому запаху сиды из рода, будь то ветвь Премиум, Секунда или Терция, без труда узнавали друг друга на оживленной улице чужого города.
И так было всегда – домен Хаунга-Минори славился своим парфюмом и снобизмом обитателей. Впрочем, мало чем отличавшемся от снобизма всех остальных жителей благословенной Тирнанн-Огг - страны утонченных наслаждений и чистой, ничем не разбавленной красоты, чьи жители живут вне категории времени и куда сторожевыми вышками на Вале не допускаются грязь, уродство и человеческая суета.
Оглянувшись, Лассэль машинально провел чувствительными кончиками пальцев по груди – Айн был безумно хорош сейчас: спина с изящно выступающим позвоночником изогнута и расслаблена, в ее очертаниях таится гибкость и мужская сила, крепкие подтянутые ягодицы в лунном свете кажутся медными по оттенку.
Вопиющая брутальность в постели рядом. Отличный секс. Две пары домашних туфель возле кровати. Две одинаковые фарфоровые чашки для чая в буфете. Дорогое вино в двух бокалах и словесная эквилибристика – и так целыми днями.
Одна яхта на двоих, одна постель на двоих, одна жизнь на двоих. Пожалуй, это – все, о чем он мечтал. Но вместо того, чтобы шагнуть к кровати и повторить оргию легкомысленного удовольствия, Лассэль безапелляционно рванул светло-зеленую обертку с конверта и развернул возмущенно хрустнувшую от такого обращения тонкую бумагу. Затем сид направился к креслу, даже не заметив, как лунные лучи следуют за ним по пятам, а потом устраиваются у его ног и лижут босые пальцы.
Когда началась эта безумная переписка? Кажется, не прошло и месяца. Письма для него приходили на Дублинскую почту, а иногда могли оказаться прямо в ящике секретера, или он обнаруживал их под подушкой – почту с помощью магии еще никто не отменял. В любом случае, история закрутилась неожиданно, просто из-за необходимости кое-что проверить – и увлекла настолько, что под конец сид почти забыл, зачем он это делает.
Лассэль наклонил голову к плечу, не обращая внимания на рассыпавшиеся каштановые локоны. Как-то само собой получалось, что каждый раз, открывая новое письмо, он вспоминал бурную юность в зеленой Валатерре. Тогда жизнь была простой и протекала либо в прогулках, либо в беседах, либо на пирах или спектаклях. Лассэль ни на секунду не раскаивался о прожитых в родном городе днях – в бесконечно улыбающемся, льстящем, высокомерном и изысканно развращенном городе за Валом.
Городе, где вся жизнь была сродни театру, они были – гениальными актерами, а каждое действие требовало – великолепных декораций и мизансцен.
Лассэль поднял голову и посмотрел за окно. Не считая легкого шума моря, там было тихо, как в могиле, – даже драки и убийства зачастую происходили здесь в полной тишине, видимо, дабы не будить порядочных обывателей. Он опустил ресницы, вчитываясь в неторопливые, идеальные завитушки каллиграфического почерка.
И когда последнее из слов мелькнуло у него перед глазами (сейчас – темно-синими, как морской отлив), бумага вдруг сама собой вспыхнула у него в пальцах, не обжигая, не грея и ничего не освещая. Лассэль медленно усмехнулся, наблюдая, как пылает в его руках этот странный огненный сгусток. А когда последняя из страниц дотлела, он брезгливо встряхнул пальцами, словно желая избавиться от остатков магии. Вовремя услышав краем уха звук скрипнувшего атласа, сид с нарочитой ленивицей обернулся - демонстративно небрежный жест, заставивший бы насторожиться любого равнинного эльфа.

URL
2009-07-23 в 11:09 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И встретил – сонный и восхищенный взгляд Айна.
-Стой так, ладно? – негромко произнес арий, приподнимаясь на локте. Лассэль задумчиво улыбнулся, легкими движениями пальцев пряча за уши вьющиеся пряди, еще более блестящие от лунного света. Улыбка стала слегка грустной от вдруг возникшего из глубин памяти воспоминания: Фариз-аль-Фейсал мог быть чересчур властным, даже жестоким, подчас - просто грубым.
Зато он никогда не оставлял его в одиночестве.
До тех пор, пока не умер.
-Повернись, - Айн уже был рядом, он прижался к Лассэлю теплой и потной после сна в жаркой каюте кожей. То, что он сделал дальше, заставило сида разомкнуть губы и прикрыть глаза. Лассэль судорожно вздохнул, опираясь ладонями о красную, полированную поверхность раритетного секретера, уставился ничего не видящим взглядом на стенные панели каюты из красного дерева и немедленно выкинул из головы все мысли, кроме трех.
Во-первых, Айн - просто чудо, которого не бывает, во-вторых, влажные поцелуи между лопаток способны сделать геем кого угодно. А в-третьих, кажется, он вот-вот кончит раньше, чем что-либо вообще началось...



Бывает, всю жизнь строишь огромные механические часы.
Кропотливо возводишь из кирпичиков повседневности монолит великого, развлекаешься вовсю и не обращаешь внимания на тех, кто пытается доказать тебе – ты не прав. Ты должен жить так же, как и все остальные. Зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы не остаться в одиночестве.
Подумай над этим. Подумай, в самом-то деле, не будь дураком – пока еще не совсем поздно.
Они готовы болтать бесконечно, но ты только ухмыляешься, если не им в лицо – то лишь потому, что когда-нибудь они тебе понадобятся. Тебе приходится быть с ними осторожным и даже приветливым, потому что, как известно, люди остаются рядом с тобой ровно до тех пор, пока ты им нужен. Но ты спокоен и уверен. Все, что они говорят тебе – они говорят для себя, потому что это в их интересах - сохранить существующий порядок вещей. Им так удобнее - не надо особенно задумываться над тем, что происходит. Они воспитывают своих детей в том же духе и собираются в большие стаи, чтобы чувствовать за спиной поддержку. У них даже не мелькает мысли о том, что, возможно, стоило бы устроить свою жизнь гораздо лучше – просто потому, что они привыкли жить именно так.
Эта мысль мелькает у тебя – сперва один раз, а потом занимает все оставшее после избавления от лишних чувств и эмоций пространство. И уже нечего удивляться, если рано или позлно ты начинаешь действовать.
Потом они, возможно, будут благодарны, но для этого придется их убедить. Любым способом. Потому что если часы пробили тринадцать ударов – значит, это бракованные часы, и их надо выбрасывать. На помойке им будет самое место.
Даже если они – весь мир.
А затем следует построить на их месте свои собственные часы, более правильные и точные, в которых стрелка будет идти не справа налево, а - слева направо. Без особой причины, просто потому что тебе нравится, когда все идет согласно твоему собственному Плану. Надо признать, ты умеешь работать и стремишься сделать так, чтобы ни одна деталь не оказалась в твоих часах лишней и не замедлила их точно отмеренный по секундам бег. Бывает, правда, какая-то шестеренка вдруг не хочет работать как надо, но тогда ты тоже сохраняешь спокойствие. Если она всерьез начнет мешать – ты знаешь, что полагается делать с такими непослушными деталями.
В конце концов, если факты не вписываются в теорию, что проще уничтожить – хорошо продуманную теорию, неоднократно подтвержденную практикой, или мелкие, ничего не значащие факты?...
-Ты, наверное, как всегда забыл купить в дорогу что-нибудь попить? - хмуро спросил Тапи, устроившись среди подушек на сидении двуколки в позе раненого бойца, который вот-вот попросит, чтобы его добили.
-Что, опять? - Ветка посмотрел в его сторону, отрываясь от книги. И подавил невольный смешок - вид у хозяина модного лионского заведения был такой, будто его сейчас стошнит.
В общем-то, ничего удивительного. Виновата служанка в пышной юбке, которую Ветка собирался убить в трактире, чтобы угостить любовника после отличного секса в одной из комнат на набитых гусиными перьями перине. Скорее всего, рыжеволосая женщина была хорошенько навеселе. И пила она, судя по ощущениям, вовсе не дорогой ликер - какое-нибудь пойло из тех, которым балуется местное простонародье.
К сожалению, они узнали об этом, только на следующее утро. С неприятной вещью под названием «дикое похмелье», Ветка познакомился, когда был человеком. А вот Тапи, похоже, было здорово непривычно находиться в подобном состоянии.
Шел пятый час, двуколка – лучшая из тех, что удалось найти в Дан-Лэрри, спокойно катилась по извилистым дорогам Длинной Косы или, по-местному, Лонг Слип между поросших вереском и оттого темно-синих холмов. Мягкий, совсем не холодный осенний день в Эйре клонился к вечеру, цель путешествия близилась, и все вроде бы складывалось наилучшим образом.
Но, чем дальше они отъезжали от столицы, тем неспокойнее становилось у Стефана на душе - словно интуиция уже успела заметить что-то неладное.
Чертова Эйре оказалась страной, полной сине-изумрудных полей, холодных ручьев и тяжело ворочающих колесами мельниц, будто местные жители только и делали, что мололи муку на хлеб. Они почти не видели человеческого жилья, разве что пару раз по дороге им попадались кузницы. Изредка пятнистые коровы штурмовали холмы, а пасущие их дети бегали вокруг, играя в свои странные игры в венках из потемневшей осенней травы на рыжих волосах всех оттенков.
Но, в основном, пейзаж представлял собой – бесконечно чередующиеся с травяными долинами горбатые холмы, заросшие вереском, папоротником и низким кустарником орешника. В золотистых лучах неяркого солнца местность казалась даже красивой, но - чужой. И это заставляло опытного стратега Стефана Ветку напрячься, о чем он, конечно, предпочитал не распространяться.
Даже служанка, застигнутая в темном и жарком коридоре, наполненном дымом из общей залы, где и очаг с готовящейся на нем бараньей похлебкой, и посетители, казалось, составляли единое целое, вдруг повела себя чрезвычайно странно. Увидев мелькнувшие в облаке пара острые белоснежные зубы, она рассмеялась, произнесла что-то на своем языке и ловким, привычным движением закатала рукав грубо вышитой рубахи из шерсти. В лицо Ветке дохнуло «ароматом» из лука и виски, и он только сощурился, рассматривая, как служанка быстро сцеживает в глиняную кружку густую, свежую кровь из пореза на тыльной стороне молочно-белого запястья. Потом она замотала порез тряпкой и протянула ему состряпанный только что напиток.
Она – улыбалась…
Это выглядело как-то ненормально, неестественно, он даже чуть не дошел до того, чтобы с холодной вежливостью гостя поблагодарить и напомнить внести в счет. Собственно, именно это хозяева и сделали.. Что уже никуда не годилось, тем более, что продукт оказался, мягко говоря, не вполне качественным. «Ну вот, не успел приехать в Эйре, как меня уже кинули!» - весело отметил Ветка, сильнее закутываясь в темный плащ с опушкой из черной лисы.

URL
2009-07-23 в 11:10 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Как бы он ни хотел найти объяснение этой загадке (а он был уверен, что рано или поздно всему найдется свое объяснение, даже тому, почему он сейчас сидит в карете напротив золотоволосого мэтра и иногда поднимает голову от книги, чтобы обозреть окрестности), гораздо меньше Ветке хотелось, чтобы Тапи что-нибудь заподозрил. Уж легче примириться с мыслью о том, что в этой стране, похоже, ничуть не боятся вампиров и кто-то опередил его, устроив здесь настоящий вампирский рай. И, кажется, он даже догадывался, кто.
В конце концов, они ехали в гости к родителям Тапи, а их близкое родство с мэтром должно хоть о чем-нибудь да говорить. Ветка нагнулся и выудил из-под скамьи большую корзинку с едой. Перед отъездом Тапи превзошел самого себя, и давно не нуждающийся в пище желудок дрогнул в предвкушении. Напоследок Стефан вынул бутылку бургундского вина и вопросительно посмотрел в сторону Тапи. Последнего передернуло:
-Только не это! Мне бы чего-нибудь холодного…
-Если только оружие, – ухмыльнулся вулин, не выдерживая. – А что, можешь приложить кинжал ко лбу, вдруг да полегчает… Не беспокойся, от этого не умирают. Вообще-то странно, что у урожденного мертвеца может быть похмелье. Я думал, вам не грозят человеческие слабости.
-Я думал, ты не слушаешь байки идиотов-горожан. Особенно, после того как сам стал вампиром! Мы не мертвые… Нет, не трогай меня! - свирепо глянул в его сторону Тапи: - Вспомни, сколько ты выложил за камзол! И если меня все-таки стошнит, тебя придется убить - как свидетеля моего позора.
Ветка возвел равнодушные глаза к золотистому небу.
-Гроза намечается, - заявил он, а Тапи с трудом повернул голову и подозрительно нахмурился:
- На небе ни облачка, так?
-Да, но ты опять о чем-то думаешь. Думать много вообще-то вредно, тебе никто не говорил? - Ветка небрежно откинул плащ с плеча и смахнул какую-то диковинную букашку, польстившуюся на дорогое светло-коричневое сукно. Камзол и впрямь стоил недешево – возможно, он выглядел даже слишком дорогим. Впрочем, теперь, когда он сир Лиона и герцогства Иль-Де-Франс, вполне можно позволить себе немного роскоши.
-Намекаешь, что я не справляюсь? – усмехнулся Тапи, устроившийся на сидении чуть ли не с ногами и завернутый в шерстяной светлый плащ, отчего напоминал кокон огромной бабочки. Ветка кивнул:
-Ну, вот и гроза… Так я и знал. Это из-за моей просьбы, верно?
-Просьба? Хм. По мне так - больше смахивает на издевательство, - Тапи потер лоб. Вид у него был замученным, и Ветка всерьез задумался о возможности применения к урожденным вулинам известного человеческого средства под названием «клин клином»… В том смысле, что хороший глоток бургундского им обоим совсем бы не помешал.
Стефан откровенно фыркнул. Нет уж, лучше не предлагать, предсказуемость – отнюдь не лучшая добродетель его соседа по двуколке, в этом он уже имел шанс убедиться.
-А в чем, собственно, проблема? – напрямую спросил он, разваливаясь на сиденье. – Ты спишь с мужчиной, и прошлой ночью мне не показалось, что тебе неприятно. Ты сам утверждал, что тебе все равно, кто и что о тебе думает. Так почему бы тебе не помочь мне и не одеть это чертово платье на это чертово торжество!
-Потому, что я никак не соображу, зачем должен это делать? - ехидно парировал Тапи. – Может быть, ты как-нибудь сам? Ты тоже спишь с мужчиной и, знаешь, вчерашней ночью мне не показалось…
-Та--ак, - Ветка рывком наклонился вперед. Сцепил руки в перчатках на коленях и искоса взглянул на Тапи, постаравшись придать глазам знаменитый «стальной оттенок». Судя по тому, как последний скривил яркие губы едва повзрослевшего юноши, у него получилось.
-Мне не хотелось бы повторять одно и то же, но раз уж ты не понимаешь, попробую еще раз. Я прошу тебя сделать это ради меня. Чтобы меня перестали обвинять во всех смертных грехах. Например, в том, что я слишком много общаюсь с неким молодящимся урожденным вампиром вместо того, чтобы управлять диаспорой...
-Ну знаешь! Я не «молодящийся вампир», – прервал Тапи. – Ты приходишь ко мне поужинать и иногда – остаешься на ночь. Порой я всерьез начинаю думать, что тебе просто негде переночевать. Утром ты уходишь по своим загадочным делам, и я понятия не имею, когда увижу тебя снова. Теперь это называется – «много общаться»?
- По крайней мере, так это называют мои подчиненные! - отрезал Ветка и спохватился, снижая тон. Кричать на Тапи было бы бесполезнейшей тратой времени, а он не собирался совершать бессмысленных поступков. Тем более, что последний тут же не преминул вставить свое веское слово. Зеленые глаза расширились с демонстративным восторгом:
-Ох, извини, я не сразу понял твой грандиозный замысел! Ты хочешь меня публично унизить? Тогда твои подчиненные будут спать спокойно? Ну, конечно, они здорово развлекутся и простят своему сиру его маленькие слабости. Просто объяснить им, что я не представляю опасности – видимо, недостаточно, надо еще убедить, что ты можешь сделать со мной все, что захочешь. Например, одеть на меня платье. Чего и следовало ожидать – каков сир, таковы и… гм, подчиненные, если ты изволишь так называть этот сброд из Шерпантье! – закончил тираду Тапи, кажется, даже оживая от возмущения.
Начиная говорить, Ветка сам удивился тому, насколько сухо это прозвучало:
-Мне нужно, чтобы каждый второй вампир в Лионе перестал смотреть на меня так, как будто знает обо мне что-то необычное. И мне известно, о чем они говорят за спиной. Можешь не сомневаться, ничего лестного – ни для меня, ни для тебя. Для тебя – особенно. «Рыжая куртизанка» - это еще самое малое.
-То есть если я надену платье, я перестану быть куртизанкой, а стану – вот интересно, кем? Может быть, я еще и перестану быть рыжим? Ты - сир, так сам и заставь их замолчать, - пожал плечами мэтр.
-Интересно, как? Предлагаешь всех прикончить? - даже развеселился Стефан. – Ну, почему бы нет, конечно, но - я ведь оставил твое кафе в покое? Ты получил лицензию, можешь спокойно питаться на территории Шамбора – заметь, на лучшей из всех возможных территорий. Так что не мешай мне заниматься моим делом, а?
-Я вроде и не мешаю, - озадачился Тапи, а Ветка раздраженно улыбнулся в ответ:
-Тогда – помоги мне. В последнее время мой авторитет летит к чертям – просто потому, что я встречаюсь с мужчиной. И мне требуется твоя помощь. Ты можешь это понять? Я не приказываю – я прошу.
-Одеть платье и показаться при всех в таком виде? Твой авторитет только что упал. В моих глазах, - прокомментировал Тапи и отвернулся, выражая презрение к собеседнику. Видимо, на большее его в нынешнем состоянии не хватало. Ветка изучил взглядом напряженную, гибкую спину и насмешливо хмыкнул.
Они в молчании проехали вырытый для сбора дождевых вод пруд с очередной мельницей, обогнули почти голый холм футов пятьсот в вышину и выехали на открытое пространство. Стефан прищурился – солнце садилось, и мелькавший вдалеке силуэт до неожиданной ностальгии напомнил ему очертания Призрачного замка. Это необычное ощущение заставило Ветку снова посмотреть на Тапи. Сидя спиной, последний упустил момент и не увидел, как неожиданно потеплели обычно холодные серые глаза.
Мэтр был великолепен - в своем новом дорожном плаще из теплой и гладкой эйнджлендской шерсти, но без модной нынче опушки, в шляпе с пером, в теплых полосатых чулках и туфлях на невысоком каблуке, благодаря которому они становились вровень ростом. Две темно-золотистые косы, кошачьи глаза, тонкие черты лица, чуть вздернутый нос и вызывающая, бьющая напоказ фальшивая молодость – чего скрывать, это привлекало.
Но – не только это.
Сам – неплохой рыбак в житейских омутах, Стефан прекрасно знал, на какой крючок был пойман. Даже умнейшие из орлоков Призрачного замка, включая саму Великую Николь, у которой намечалось очередное столетие, из-за чего и вышел весь этот бардак с женским платьем, были вполне предсказуемы. Когда речь шла о Тапи - растерялись бы даже храмовые оракулы. А теперь еще и – папа, мама и прочие родственники. Будучи уверен в том, что его не видят, Ветка ухмыльнулся: либо он чего-то не понимает, либо – влип по самые уши.
Сейчас бы рассказать про деньги, которые он без стеснения брал из казны Шерпантье и Призрачного замка на то, чтобы вернуть былое доверие любой ценой. Или про то, каким идиотом он порой себя чувствует, уступая какому-нибудь дурацкому требованию. Или про то, что слово «месть» – совсем не то, что приходит ему в голову, когда он глядит, как складки плаща обхватывают волнующе хрупкие плечи…

URL
2009-07-23 в 11:10 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Что, опять какой-нибудь сюрприз? Обожаю твои сюрпризы. У меня каждый раз настроение повышается, - съехидничал Тапи, оборачиваясь. Вместо ответа Ветка, выдав сухую – но все же улыбку, взял в тяжелые ладони вялую кисть золотоволосого вулина. Ласково погладил место между большим и указательным пальцем, которое еще ночью сладострастно облизывал, когда они прижимались друг к другу в жарко натопленной комнате.
Или в комнате вовсе не было жарко – просто это распаленные изгибами и прикосновениями тела излучали не свойственный «не-живым, не-мертвым» жар?
По ночам можно было забыть обо всем.
Об огромных механических часах, чей маятник уже был запущен, а внутри тела из роскошного лакированного ясеня нарастал гул, словно часы готовились пробить в отведенный для этого Планом час. О Призрачном замке, где варится в собственном соку мутное болото из прекрасных и безразличных юных дев пятисот лет от роду и их элегантных кавалеров - веселых, циничных и не брезгующих кровавыми зрелищами. О более молодом, энергичном и злом быдле из особняка Шерпантье, которых Ветка, конечно, мог бы заставить проглотить свои слова вместе с кадыком. Но предпочитал с этим не торопиться – во-первых, они были теми, кто когда-то встал на его сторону и с удовольствием помогал заливать Лион кровью, вызывая Дару на решающую битву.
А во-вторых - и без того слишком много крови за последний год, чтобы не рассчитывать на искреннее негодование остальных.
Остальных было больше. К тому же сотворенный им и Руди аппарат работал самостоятельно, вполне справляясь со своими обязанностями, что не могло не радовать – особенно в такие странные, полные желания ночи, когда Стефан Ветка напрочь забывал о том, кем является и как долго уже шагает по этому пути.
-Поговорим об этом позже, ладно? – голос Ветки невольно стал мягче, и Тапи в ответ как-то совсем не зло сощурился:
-Не о чем говорить. Если тебе не все равно, о чем они там треплются…
Объясниться до конца они не успели - в этот момент кучер вдруг гаркнул что-то на ирландском языке, и двуколка остановилась прямо между двумя очередными холмами, где среди вереска прятались листики черники и пушицы.
-В чем дело? – оглянулся Ветка. Повсюду, куда ни глянь, стлалась под несильным ветром мягкая трава, кое-где из нее торчали непонятные каменные развалины и обросшие мхом черные валуны, превосходившие угрюмостью даже Бастилию. Тапи отстранился, нехотя вынимая ладонь из его рук:
-Уже приехали. Осталась пара миль, но там торфяная пустошь. В экипаже не проехать, так что придется пешком. И почему Призрачные замки всегда стоят в какой-нибудь глуши? Жутко неудобно!
-Но имеет смысл. Никто не доберется незамеченным, - вслух подумал Ветка, первым выходя из двуколки, подтягивая перчатки и открывая дверь шире, чтобы Тапи мог выйти. Складки светлого плаща взметнулись, а мэтр пренебрежительно фыркнул:
-Брось, кому придет в голову добираться? Разве что какому-нибудь самоубийце…
-Кому-нибудь - обязательно придет. Вот я погляжу, у вас тут часто бывают посетители, - заметил Стефан. – Я не припомню, чтобы к нашему Призрачному Замку была проложена прямая дорога, и чтобы нанятый кучер знал, как туда доехать.
-Думаю, тебе у нас понравится, - оптимистично предрек Тапи, из чего Ветка сделал вывод, что следует, отложив решающий бой на потом, срочно морально готовиться к встрече с его родителями. Судя по всему, последние обещали быть весьма загадочными существами. Он приложил руку к глазам, пытаясь рассмотреть возвышающийся над окрестностями Призрачный замок диаспоры Эйре. И в первые несколько минут – сумел разглядеть только темный силуэт на фоне золотистого, наполовину ушедшего за горизонт солнечного диска.
-Наше скромное родовое гнездо, - сказал рядом с ухом Тапи с явной гордостью в голосе.
-Ничего себе такое гнездо, - признал Ветка, глядя на то, как резко синеющее небо прорезала точечная россыпь гулко, на милю вокруг каркающих воронов. – Очаровательное местечко. У твоих родителей… хм… отличный вкус.
Замок внушал уважение, по сравнению с ним обитель вампиров в Лионском королевстве казалась чересчур игривой. Даже отсюда он выглядел слегка примитивным: тяжелые стены, зубчатые сторожевые башни, высокая колокольня, каменные переходы и подъездная башня с подъемным мостом. Несколько позже острым вампирским зрением Ветка разглядел и другое - тонкие украшения на стенах в виде рельефов и скульптур, створчатые порталы дверей и вычурные, словно игрушечные башенки.
Будто угрюмая старина заигрывала со своими посетителями, не желая показаться чересчур негостеприимной.
Следовало признать, впечатляло. Стефан решительно двинулся вслед за любовником по осенней слякоти и услышав за своей спиной гиканье кучера, вновь подивился тому, как спокойно этот человек отвез их к Призрачному замку. Либо ему показалось, либо в этой дикой, забытой Богами стране люди действительно не так сильно боятся вампиров, как в общепризнанном «пупземелье», частью которого ему довелось управлять. К сожалению, в других графствах и герцогствах Лионского королевства были свои диаспоры, но он планировал разобраться с этим в самое ближайшее время.
Они дошли до замка буквально за полчаса. Тапи шагал быстро, а Стефан порой отставал, выбирая наименее слякотные места – в конце концов, за высокие ездовые сапоги была заплачена почти сотня золотых, и вся натура бывшего парня с Рыбацких островов, отнюдь не росшего среди пышности и богатства, возмущалась против такого бесцеремонного над ними издевательства. Затем проделали путь через мост, прошли под сводами ворот и пересекли внутренний двор, почти ничем не отличавшийся от двора лионского Призрачного замка, только вместо шиповника с его розовыми цветами он оказался засажен низкими кустами орешника – по краям большой гравиевой площадки. У парадной двери Ветка поймал теплый взгляд обернувшегося Тапи. Зеленые глаза ласково мигнули.
Забавно – любовник как будто хотел приободрить его перед тем, как он войдет внутрь. Значит, есть чего опасаться?
Ерунда. Чего опасаться тому, кто уже в сорок лет заслужил репутацию опасного противника, с которым связаться – себе дороже, а потому легче уступить. Хмыкнув, Ветка сделал шаг вперед, чуть не споткнувшись о стойку для зонтов, и оказался – внутри просторного замкового холла. Как и в любых других Призрачных замках – обходившегося без окон.
Первым, что бросилось ему в глаза, было то, как необычно преломляется, падая вниз от укрепленных на люстре свечей, удивительно неясный и странно нежный свет. В его лучах, лишь слегка разгоняющих окружающую тьму, кружились тысячи мельчайших пылинок. Очарованно наблюдая за их хаотичным полетом, Ветка с трудом заставил себя отвести взгляд и оценить окружающую обстановку. И был приятно удивлен, когда обнаружил, что все остальное в холле – деревянная обшивка на стенах, украшавшие их цветные гобелены, оленьи рога и витражи над широкой лестницей, ведущей в другие крыла и на верхние этажи, истрепанный ковер красного цвета и старинная даже для Призрачного замка мебель – сияло ослепительной чистотой. Хитросплетение узких лесенок и галерей выглядело несколько фривольно, но тяжелые каменные своды, опирающиеся на массивные колонны, придавали холлу суровый и торжественный вид.
Видимо, в замке наличествуют слуги - не само же семейство сира Эйре наводит здесь чистоту. Вот только почему они не протирают люстру?

URL
2009-07-23 в 11:10 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
- Я запретила Пруденс прикасаться к люстре, - прозвучал совсем близко с Веткой низкий женский голос. – Вам не кажется, что с нею холл становится похожим на заколдованное место?
Обернувшийся с заготовленной на губах фразой приветствия, Стефан почему-то промолчал – темнота будто разбилась на отдельные куски. Словно в триптихе, он увидел в ее осколках три похожие фигуры, стоящие полукругом там, куда не дотягивались лучи пыльной люстры.
Мужчина, женщина - и Тапи. Все трое - одного роста. Несмотря на внешнюю несхожесть, они казались очень похожими – рожденные «не живыми», красивые, навсегда застывшие в темноте куклы с яркими глазами, смеющимися губами и молодыми лицами, сияющими белизной.
Урожденные вампиры. Существа, о которых не ходят легенды - мало кому из обывателей не покажется странной мысль, что двое «не живых» могут завести себе ребенка. Остальные вампиры просто признавали их – несколько странными, почти сплошь – чудаковатыми, с какими-нибудь фокусами. Взять хотя бы Кристиана –наслаждающийся жизнью наркоман, который не постеснялся дать по физиономии местному сиру. Не говоря уж о самом Тапи…
Ветке вдруг пришло на ум, в чем могла крыться причина такой чудаковатости,– например, слепые, которые никогда не видели солнца, не способны его представить. Они только могут поворачиваться лицом туда, откуда идет тепло, но как бы ни была отточена их фантазия, как бы ни были верны услышанные ими описания, им никогда не понять, какого оно цвета и какие еще существуют цвета.
Вот и урожденные так же живут, запертые в глубине своего собственного мира, словно чужие, нездешние существа. Возможно, они и думают по-другому? Может быть, их внутренний мир – наполнен таким содержимым, которое не в силах представить себе обычный человек?...
Ветку передернуло от этой мысли. Он напряженно нахмурился, а в камине вдруг вспыхнул приветливый и знакомый огонь. Отец Тапи, высокой, худой, но отнюдь не кажущийся хрупким мужчина, не спеша, задул лучину. В помещении сразу стало светло и уютно. Ветке оставалось только недоумевать, куда подевался тот зачарованный мир, к которому он имел неосторожность прикоснуться
-Так оно лучше, - сказал отец Тапи, улыбаясь с какой-то подозрительной рассеянностью. Голос у Колума, сира Эйре, был мягкий, ровный, с ласковыми вибрирующими нотками. Молодая женщина, которую Тапи с видимым удовольствием поддерживал за укутанную в разноцветную шаль талию, улыбнулась.
-Ты все-таки собираешься нас представить? Или там, где ты теперь живешь, принято знакомиться самим? – спросила она у Тапи. Стефан отметил, что ямочки, появившиеся от удовольствия на ее щеках - точь-в-точь совпадали с такими же на лице мэтра. Последний с радостной откровенностью сообщил:
-Мама, это Стефан Ветка, глава диаспоры Лиона. Он - мой любовник и отличный сир!
Щедро укрытые пологом бархатных ресниц, глаза цвета незрелых оливок одобрительно моргнули в сторону Ветки. Взгляд был теплым - будто она сразу же доверилась гордости, которая прозвучала в голосе ее сына. Что касается Стефана, он и сам удивился тому, насколько приятно было услышать, как Тапи хвалит его перед родными.
Хотя Ветка был более, чем уверен – упрямый и своенравный мэтр скорее укусит свой локоть, чем признает, что его выбор оказался неверным.
- Меня можно называть Стеф. А как мне называть вас? - вежливо уточнил он. Одетая по-ирландски женщина кивнула:
- Мое полное имя Фелисити, но все зовут меня – Фелис. Надеюсь, вас не утомили наши дороги? Кэл, милый, это Стеф.
-Колум, - мужчина, задержавшись возле камина на пару секунд, сделал шаг вперед и протянул Стефану руку. С длинными и тонкими пальцами, обильно украшенными чем-то вроде застарелых шрамов. Но не привычных – от серебряного кинжала или меча, а будто выеденных чем-то вроде кислоты.
У вулинов такие шрамы должны регенерировать довольно быстро… Уже странно. Ветка оценивающе пробежался глазами по фигуре сира диаспоры Эйре.
Надо же, да он совсем не красивый, хотя каждый вулин способен исправить свою внешность. Впрочем, это не так уж удивительно, не стал же Стефан что-то делать с перебитым носом - среди лионских мафиозо считалось, что шрамы только украшают мужчину. У Колума было худое, бледное лицо с зачесанными назад тонкими прядями волос неясного, светло-рыжеватого оттенка, выдающего в нем выходца из этих мест. Острые черты – это досталось в наследство Тапи. Серо-голубые, блеклые глаза – словно их небесный цвет, минуту назад, под люстрой, сиявший загадочным блеском, вдруг разом выгорел на солнце. Выражение лица – слегка отсутствующее, как будто он совсем недавно вышел из транса. Простая рубаха со шнуровкой …
Впрочем, не такая уж и простая – уж кто-кто, а Ветка разбирался в дорогих вещах. Узкие губы вулина тронула холодная усмешка – рубаха Колума была сделана из тонкой шерсти, которую он успел отметить на здешних богатых людях. Стежки видны, но, кажется, здесь так носят, к тому же они сделаны так аккуратно, что выдают руку мастера. И – замшевые домашние туфли со сложным орнаментом. Тоже явно штучная работа, которая просто не могла обойтись дешево. При ходьбе такие туфли, вероятно, не издают ни звука…
Словом, Стефан ни на секунду не поверил в простую одежду Колума, как не поверил и в ирландскую, вязаную из разноцветных ниток шаль неуловимо аристократичной мадам Фелисити. Ветка протянул ладонь и вложил ее в нервные, как у музыканта, пальцы Колума.
-Сочту за честь познакомиться с вами, - мягко произнес Колум. Тон у Ветки был спокойным и деловым:
-Рад приветствовать сира диаспоры Эйре. Стефан, сир Лиона и герцогства Иль-Де-Франс, к вашим услугам.
-Много наслышан, - сделав паузу, Колум добавил: - Индра была здесь совсем недавно, она рассказывала о вас.
Дьявол! Проклятая стерва. Ветка приготовился соврать что-нибудь поумнее, но отец Тапи сам исправил положение дел, присовокупив:
-Не то, чтобы я ей поверил. Всем известно, что у этой особы – слишком злой язык. Мне кажется, мы вполне поладим.
«Нам придется», - сказали умные, выцветшие глаза на остром, некрасивом лице, и Стефан заявил, что полностью согласен.
-Ох, вот теперь - чувствую себя дома! Удивительно, как мало нужно для счастья обычному вампиру, - раздался оживленный голос Тапи. В нем отчетливо слышалось облегчение, и Ветка хмыкнул - неужели тот и впрямь волновался, какой прием здесь окажут его любовнику?
Даже учитывая, что любовник – не кто иной, как сам глава Лионской диаспоры?
Он вновь оглядел занятое родительскими и сыновними объятиями семейство Колума: судя по всему, Тапи волновался зря. В этом обросшим мхом и украшенным витражами замке уже давно привыкли поплевывать сверху на авторитеты. Это утешало – значит, Индра действительно не нашла в Эйре достойных слушателей для своих женских сплетен. Да и Тапи здесь явно любили, а стало быть, можно рассчитывать на хороший прием – рано или поздно связи с другими диаспорами все равно понадобятся, они всегда играют только на руку. Поэтому Ветка терпеливо ждал, пока все трое наобнимаются, и анализировал происходящее.
Похоже, их любовь друг к другу горяча и бескорыстна. Если любят так – значит, требуют от другого оправдания собственных надежд, совершенно не принимая в расчет того, кем он является на самом деле. Это может быть даже опасным. О такой любви Ветка только что с большим удовольствием прочитал бульварный роман, сидя в двуколке, пока мучающийся похмельем Тапи дремал у него на плече.
Бывает и другая любовь. Взрослая, спокойная, размеренная, никому не угрожающая, похожая на медленное покачивание лодки на волнах. Построенная на иных принципах: не слепое, бездумное чувство, а – верность, надежность и ответственность. С таким ощущением смотрят друг на друга давно сложившиеся человеческие пары в возрасте, знающие, что времени у них мало и одному из них, скорее всего, придется пережить второго.
И перестать отличать одну любовь от другой – значит, здорово рисковать оказаться наедине с миром и при этом быть абсолютно беззащитным. Потому что слепо любить и дарить любовь и защиту – совершенно разные вещи.
Но здесь, похоже, никто не замечал разницы.
-Как я рад вас всех видеть! - сообщил Тапи, нетерпеливо дергая фибулу и скидывая плащ на ближайшее кресло. Наваррские кружева беззаботно распушились, как перья у павлина, даже и не думая подходить к окружающей обстановке. Скорее, к гобеленам и рогам подходила роскошная опушка из черного лиса на плаще Ветки и его шелковая рубаха – но уж никак не легкомысленный белоснежный батист и вечные полосатые чулки. И кто-то еще осмеливается вслух заявлять о вкусе!...
- Кстати, а где дядюшка Тапилафьяма? – поинтересовался мэтр, и тут же, как в театральной постановке, откуда-то сверху отлично поставленный глубокий голос невозмутимо доложил:
-А он, кстати, уже давно здесь!

URL
2009-07-23 в 11:11 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если Стефану не показалось, вздрогнули сразу все, одновременно повернув голову в сторону широкой лестнице на второй и третий этаж.
Объем плеч и высокий, двухметровый рост спускающегося по лестнице человека впечатляли сам по себе, но, кроме этого, он был весьма странно одет – в полный и тщательно вычищенный доспех странного черного цвета. Отсутствовал только шлем с забралом. В руках мужчина сжимал жестяное ведерко с торчащим из него бутылочным горлышком. Наверное, именно поэтому в холле воцарилась торжественная тишина.
А может быть, потому что от Тапиного дядюшки, ступавшего по каменным плитам лестницы тяжелыми, подозрительно звенящими шагами, вдруг повеяло чем-то очень древним, древнее гобеленов. Так иногда бывает, если оказаться в одиночестве на заброшенном кладбище или в древнем храме. И по сравнению с этим ощущением все они - тяготеющий к демонстративной роскоши Ветка, несолидно одетый Тапи, Колум в простой одежде и нарядная, как ирландка на празднике Фелисити - вдруг показались актерами, одевшими костюмы для какой-нибудь пьесы. Дойдя до нижней ступеньки в полной тишине, дядя оглядел всех по очереди. В его взгляде было что-то неправильное, но Ветка не сразу понял, что именно.
-Я как раз дописывал очень важную главу, и вдруг услышал шум. Почему меня никто не предупредил о гостях? Или вы решили сделать мне сюрприз? Лучше сразу признайтесь, что вы про меня забыли, – раздраженно поинтересовался «дядюшка Тапилафьяма», разрушая возникшее очарование древности.
-Ты был очень занят, - ответил Колум. – И мы решили тебя… хм, не беспокоить, - он рассеянно пожал плечами, а Фелисити безмятежно добавила:
-Мы не видели тебя около двух недель или что-то около того, верно? Пруденс сказала, ты спускался в погреб за вином… Мы даже представления не имели, чем ты таким занимаешься.
-Я мыслил, ясно? - едко заявил подозрительный тип в доспехах. – Писательство – сложная штука. Иногда нужна куча времени, чтобы идея пришла в голову. Даже если пишешь всего лишь мемуары… Впрочем, вы всегда сомневались в моих талантах. Лучше смотрите, что я принес гостям… гостю? - дядюшка небрежно, точно дешевый фокусник, извлек из ведерка темную, запыленную бутылку бургундского, и уж явно не бужоле.
-Отлично, - воодушевился Колум. – И почему я сам не догадался?
-Ты слишком занят собой, а я иногда еще думаю о других, - нашел объяснение дракон, но Колум только совсем не обиженно рассмеялся. Все еще храня молчание и не зная, на какое место поместить новоприбывшего родственника в систему иерархии этой странной семьи, Ветка настороженно проследил, как тот достал из того же ведерка пять бокалов и разлил всем вина.
-Предлагаю тост, - торжественно объявил он, а Стефан усмехнулся. Наконец, до него дошло, что именно казалось странным в облике Тапиного дядюшки. Доспех сыграл отвлекающую роль, но теперь все встало на свои места.
Крупная фигура, бледная кожа, идеально прямой нос, копна невнятных волос мышиного цвета, словом – ничего примечательного, если бы не глаза – очень большие, чересчур красочные, переливающиеся из одного оттенка голубого в другой, как перламутр. Одним словом - неправильные. Они могли принадлежать только одной расе из всех существующих.
Значит, это правда, что драконы предпочитают не снимать доспех, даже когда пируют или отдыхают среди друзей? И как это Тапи только «повезло» быть названным в честь представителя одной из самых древних бессмертных рас в Ойкумене? О длинне и замысловатости драконьих имен ходили отдельные легенды, впрочем, и других слухов тоже было много – например, о нечеловеческой мощи, и не только в крылатом виде. Поэтому Ветка с уважением наконил голову в ответ на приветствие дядюшки, который с удовольствием провозгласил, первым воздевая бряцающую металлом руку с бокалом к сводчатому потолку:
-За молодого любовника нашего Тапи!
Колум согласно наклонил голову. Фелисити сделала из своего бокала небольшой глоток. Дракон опрокинул в себя вино залпом и удовлетворенно оглядел холл сияющим взглядом неестественно ярких глаз. Похоже, латные перчатки ничуть не мешали ему сжмать тонкую и хрупкую ножку бокала – или же сказывалась долгая тренировка. Подумав, Ветка сделал то же самое. Ощутив приятное тепло в пищеводе и привкус добавленной в напиток крови, он посмотрел на любовника - Тапи счастливо улыбался отцу и матери, а семейка продолжала развлекаться за счет гостя.
-Тапи писал, что вы гурман. Это правда? О, вы еще не знакомы с Пруденс! – сказала Фелисити. – Она у нас специалист по приправам, в выходной ходит в лес и собирает какие-то травы. Я всегда подозревала, что в ее роду есть ведьмы... Да, Кэл, я подумала, что в столовой чересчур угрюмо - витражи слишком мрачные, давно было пора их поменять. Так что ужинать будем в кухне.
-Удачный выбор, дорогая. Стефан, надеюсь, вы не против привидений? – уточнил Колум, сонно помаргивая рыжеватыми ресницами. - Они иногда ходят по коридорам и заглядывают на тепло огня. Что поделаешь, мертвым тоже хочется согреться. Не думаю, что стоит отказывать им в маленьких…хм, человеческих слабостях.
-Прекрасный букет! - объявил дракон, с сожалением разглядывая опустевший бокал. – Помню, однажды я провел ночь в одном из самых больших погребов в Бургундии. Удивительно, народ там темный, но знает толк в вине!
-А где наш месье «Я-самый-умный»? Почему он до сих пор не поздоровался? – спохватился Тапи. Фелисити лениво взмахнула рукой, достаточно холеной для того, чтобы выдать ее любовь к собственному телу, впрочем, в той или иной мере присущую каждой женщине:
-О, он ждал тебя весь день, даже из гостиной не выходил. А сейчас отправился покормить сов на чердаке. Ты же знаешь, что начнется, если их не покормить. Не думаю, что нашему гостю захочется это выслушивать, - она снова улыбнулась Ветке, а тот уважительно наклонил голову, скрывая насмешливый изгиб узких, строгих губ.
Он ничего не имел против оленьих рогов и мрачных витражей, чердачных сов и коридорных привидений, и даже против бесцеремонного обращения – надо же, назвать его, Стефана Ветку, «молодым любовником» Тапи! И он действительно собирался попытаться наладить отношения со всей семьей: и со слишком уж гостеприимной мамочкой, и со слишком понятливым отцом, и с одиозным дядюшкой тоже.
Ради Тапи – и ради связей.
Но чем дальше, тем ему больше казалось: предстоящая неделя, которую он с трудом смог выкроить из напряженного графика, обещает быть - как минимум, очень нелегкой.



Из круглых окон под белоснежными алебастровыми сводами хамама лил яркий дневной свет, играя отблесками на драгоценностях, украшающих стены, на плиточном мраморном полу, на колоннах и причудливых камнях, обрамляющих бассейны. По мраморным ступеням с шумом сбегала вода, от нее поднимался ароматный пар, а в воздухе сладко пахло маслами для растирания, с помощью которых евнухи холили свою изнеженную клиентуру, причем их опытным рукам было абсолютно все равно, какого она пола.
Тени, ползущие по светлым, почти прозрачным плитам, смешивались с облаками пара и принимали самые причудливые формы. Самой изящной из всех казалась тень юноши – стройного и точно созданного в едином стиле с баней-дворцом, щедро наделенного природой мелкими завитками волос, уже вымытых и умащенных маслом. Мадьяр наслаждался вкусом прохладой лимонной настойки, рассеянно водя кончиками ногтей по краю подлокотника. Его темные до фиолетового отлива глаза были прикрыты тщательно подведенными ресницами, по чувственным пухлым губам бродила легкая, беззаботно-ехидная улыбка.
Внезапно большая тень упала на маленькую, почти скрыв ее в своих темных объятиях. Это высокий, статный и породистый красавец Миджбиль перекатился на другой бок на своем ложе и повернул к Хамеду идеальный профиль. Вид у него, как обычно, был безмятежным, а глаза – блестящими от кальяна.
-Погоди-ка секунду, - решился он возразить увлекшемуся приятелю. – Твой план и правда хорош. Но только - почему Анвар? Почему не Ким?
-Ты хотел, чтобы я сделал счастливым всех, верно? – объяснил мадьяр, накручивая на тонкий палец приятно пахнущую прядь волос. – Анвар не сможет быть счастливым без Ежи.
Подумав, Бени-Бар-Кохба кивнул вместе с тенью и негромко выругался:
-Пес! Отдавать Ежи в руки этому… этому… Анвар – псих, сам, что ли, не видишь?

URL
2009-07-23 в 11:11 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Может, не такой уж и псих, - неуверенно предположил Хамед, оглядываясь на евнухов, бдительно следящих издали за тем, чтобы между тремя мужчинами, уединившимися в одном из закутков хамама, не возникло порочных соблазнов. Бани считались местом, где полагается мыться, а не использовать дарованную Элем красоту как попало. Так было написано на Черном Столбе Бар-Кохба, а уж если там что-то написано – можно забыть о том, чтобы нарушить запрет.
Не в этой стране и не при сложившихся обстоятельствах.
-Может, он получит то, о чем так мечтает, и успокоится? – Хамед сделал долгий глоток настойки и потянулся к кальяну. - Мы же не видели его в привычной обстановке, а здесь, с вами – кто угодно спятит…
-Вроде уже взрослый, а веришь в чудеса! – откровенно фыркнул Миджбиль, благодушно потянулся и весело сощурился в сторону карсца. – А ты что скажешь?
Фьянир, сидящий на краешке бассейна с блестящей от пота спиной, безразлично пожал плечами:
-Я скажу, он втягивает тебя в какую-то авантюру. Добром это не кончится, помяни мое слово. И вообще, интриги – не мужское занятие, - твердо добавил карсец и упрямо сжал губы. Так, как это умел делать именно он. Хамед лениво пошевелился
-А просиживать целыми днями шаровары на солнышке, вообще ничем не занимаясь, - это, значит, по-мужски? - парировал он. – Мы хотя бы пытаемся сделать доброе дело.
Фьянир неожиданно улыбнулся, и даже сквозь поднимающийся от воды пар было видно, что зубы у него белые и крепкие. Миджбиль зачарованно посмотрел на парнишку, словно пытаясь его оценить - как в далеком прошлом стал бы оценивать породистого коня.
-Берешь на себя роль Богов? Да ты просто снова хочешь всех стравить, это же ежу понятно!
-Может, этому твоему ежу и понятно. И ты у нас – понятливый, - медленно наклонил голову к плечу Хамед. – А вот побудешь здесь лет пять – еще понятливей станешь. Когда задница болеть перестанет.
Фьянир сжал кулаки и даже выпятил вперед челюсть. Наверное, у взрослого викинга это смотрелось бы угрожающе, но сейчас он напоминал пытающегося рычать щенка. Хамед удовлетворенно улыбнулся – он уже прекрасно понял, как вывести мальчишку из себя. Фьянир терпеть не мог, когда ему напоминали о том, куда занесла его по воле карских Богов нелегкая судьба.
-Да вы здесь все – бабы! Только в штанах! – вырвалось у него. Миджбиль протестующе поднял палец:
-Во-первых, это шаровары, а во-вторых, могу продемонстрировать…
-Не стоит. Это еще ничего не доказывает, - саркастически фыркнул Фьянир и сцепил на коленях руки с крепкими запястьями. – Играть чувствами других людей – не мужское занятие. Так делают только бабы, когда мужья в море и заняться нечем…
-А вдруг он тоже прав, а, Хамед? – вдруг нахмурился Бени-Бар-Кохба. – Пророк говорил: «Голос женщины подобен пению соловья, но ум ее полон яда, как змеиное жало». Вот и мы… гм, туда же. С чего ты вообще решил, что Ежи будет счастлив с тем или другим? Может, он просто еще не встретил человека, с которым будет счастлив?
-Ты прав, приятель, вот Повелитель выздоровеет – и мигом сделает его счастливым, - насмешливо поддакнул Хамед. – Не волнуйся, все пройдет гладко. Я таких типов прекрасно знаю – им всегда нужно, чтобы все решили за них. Этим я сейчас и занимаюсь.
-Кажется, Ежи уже выбрал, - Фьянир невесело скривился. – Ему вполне хорошо с Кимом.
-О Великий Эль, ты глупее страуса! Чем набита твоя голова – мусором из Ганга? - Хамед поймал расстроенный взгляд Миджбиля и снизошел до объяснения: - Ким для него – все равно, что Великая Стена и собака-поводырь одновременно. И не страшно, и куда идти – всегда подскажут.
-Ох, да брось! Хочешь сказать, Куколка использует Великана в своих хитрых целях? А я-то думал… - удивленно поднял изящно разлетевшиеся к вискам брови Миджбиль. Хамед подождал, пока мимо них простучат деревянные сандалии спешащего куда-то с подносом евнуха, и кивнул:
-Что он – беззащитный и слабый? А между тем, он уже неплохо устроился, верно? И даже разрешил Киму себя поцеловать. Но и не ответил – приманивает. Впрочем, что-то я не уверен, что он сам это понимает – говорите, что хотите, а вид у нашей Куколки все-таки здорово рассеянный… Нет, так у нас дело не пойдет. Да мы же вообще не знаем, что он за человек и откуда! А любой узор нужно начинать с первого стежка. Вникаете, о чем я?
-Как бы тебе сказать, чтоб не соврать или обидеть. Ни фига, - с убийственной честностью отозвался Миджбиль, а Фьянир только нахмурился еще больше обычного.
-Мы должны собрать о нем сведения, - Хамед прикусил губу и сделал движение пальцами, даже здесь, в бане - украшенными перстнями с бирюзой, будто связывал друг с другом две невидимые чужому глазу нити.
–Сам посуди – чем мы можем располагать? У нас есть наш псих, о нем мы знаем все и даже больше - Анвару откровенно лень что-либо скрывать, да и евнухи все подтверждают. С Кимом, думаю, тоже понятно. История с Ульбеком просто-таки открыла мне глаза! Он же – как большой ребенок. Когда Великан поймет, что у Психа и Куколки - любовь неземная, думаю, отойдет в сторону и мешать не будет. Итак, кто у нас остается?
Оглядев затихших приятелей, мадьяр улыбнулся так сладко, будто прямо сейчас собирался идти соблазнять Повелителя. Которого сегодня в хамаме, к счастью, не наблюдалось, иначе им было бы не до разговоров.
- И вот тут лично я вижу разрыв – отдельная нить никак не связана с общей сетью. О Куколке ни наш псих, ни евнухи, ни Повелитель, ни мы – ровным счетом ничего не знаем! Ну, Повелителю, похоже, не слишком интересно, ему такие тихие не нужны… Ах да, я и забыл – Куколка пытался покончить с собой, верно? Поэтому его оставили в покое, так посоветовали лекари. И кстати, хотите мое мнение – если это был разработанный план, я первый пожму ему руку. Хитро придумано. А если нет – то непонятно. С чего бы ему кончать с собой? Повелитель не пристает, у Анвара связаны руки, Ким на подхвате – только живи и радуйся. Короче, уважаемые эфенди, кажется, нас где-то кидают. Еще бы понять – где…
-Хамед, вот ты Анвара называешь психом. Ты сам-то – нормальный?! – прямо спросил Фьянир. – Уверен, что нет. Нормальные люди - с мужчинами задницей кверху не спят, косточки другим не моют и в бабские игры не играют. Так что, парни, я не с вами. Все, я пошел. Миджбиль, встретимся за обедом…
Он принялся решительно вставать, но зацепился краем шелковой простыни о кромку бассейна и, чертыхнувшись, наклонился. Хамед был вынужден признать, что отец Анвара сделал верную ставку – с этого ракурса Фьянир выглядел очень даже ничего.
И вообще, карсец был ловкий, совсем молоденький и явно очень выносливый, плюс с весьма паршивым характером - а о пристрастиях Неугасимого Солнца слухи ходят аж в горных эмирствах. Разумеется, ни Анвар, ни уважаемый Масудева-эфенди - староста квартала работорговцев на базаре Эль-Рийяда, никогда не произнесли бы этого вслух, но - если избранника Великого Эля нельзя осуждать, то почему бы не использовать его небольшие слабости себе во благо?
Хамед вполне мог это понять. Вот только в одном эль-рийядский торговец просчитался – его вспыльчивый полукровка-младшенький оказался куда забавнее, чем угрюмый, презирающий всех вокруг подросток-карсец. Впрочем, возможно, Повелитель просто бережет Фьянира на будущее – рано или поздно любое блюдо надоедает, если есть его каждый божий день. Чему Хамед был премного рад, продолжая оттачивать в Розовом Дворце искусство массажа и декламации, а за его пределами – великое искусство интриги. Вот и сейчас мадьяр, изогнувшись, потянулся к Миджбилю.
-Останови его! - прошипел он вздрогнувшему Бени-Бар-Кохба прямо в ухо. – Нам нужен кто-то третий - после истории с Ульбеком Ежи ни к тебе, ни ко мне на длину ослиного хвоста не подойдет!
Миджбиль послушно схватил выпрямившегося и гордо вздернувшего подбородок Фьянира за уже прилично мускулистую руку с татуировкой приземистого судна со странным названием «драккар» на предплечье. Еще одна татуировка – большой альбатрос – украшала спину подростка, огромные распростертые крылья птицы уходили за края замотанного вокруг тощих бедер покрывала. Руку он, впрочем, не стал вырывать, а только недоуменно воззрился на наложника, словно уже не опасался прямого подвоха.
-Рано или поздно Анвар их убьет, - тихо, но веско сказал Миджбиль. – Или еще кого-нибудь убьет. Если всем повезет, то – только себя, но что-то я сомневаюсь… Вот мы и хотим все утрясти, пока никто не начал размахивать оружием.
-Да вы оба просто спятили! – неожданно звонко заявил Фьянир и поежился, будто его пробрала брезгливая дрожь. – Человеческими судьбами ведают только Боги, это каждый знает. Значит, у них троих – такая Судьба. И потом – где ты видел здесь оружие, кроме как у евнухов? Если видел – покажи, я тоже хочу его увидеть…
-А почему ты хочешь вырваться отсюда? Вдруг у тебя – такая Судьба? – Миджбиль безрадостно усмехнулся. –Тебя послушать, выходит, наше дело – сидеть, сложа руки, и ждать, пока не случится непоправимое? И вообще, я тебе как профессионал скажу – убить можно и опахалом. А Анвар - уже чуть голыми руками не справился.
Взгляд карсца вдруг стал виноватым, не перестав быть от этого упрямым и честным. Хамед одобрительно кивнул, благоразумно рассудив, что не время высовываться. Пока двое мужчин, еще совсем юный и уже вполне взрослый, устраивали поединок глаз, он молча жевал кишмиш, периодически налегал на кальян и разглядывал обоих своими – красивыми, темными и жадными до удовольствий глазами.

URL
2009-07-23 в 11:12 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ладно. Я остаюсь, - хмуро заявил Фьянир. – Кто-то должен проследить, чтобы в ваших играх не было пострадавших.
-Вот и молодчина! – не удержавшись, разулыбался Миджбиль и подвинулся, освобождая Фьяниру место за низким золотым столиком, где стоял кальян. Тот только закатил недовольные синие глаза к небу и снова уселся на кромку бассейна. Миджбиль сделал вид, что не огорчился, а Хамед с трудом подавил вспышку раздражения.
- Тогда давайте уже выскажемся о моем плане, - предложил он с деланным спокойствием.
-Он хорош, - подтвердил Миджбиль, а Фьянир эхом откликнулся:
-Должен сработать.
-Если нет неучтенных факторов, думаю, так оно и будет, - согласился Хамед. – Ну, а нет – тогда мы просто придумаем что-нибудь еще. В любом случае, о прошлом Куколки надо как-то разузнать. Наш Псих об этом, кажется, даже не подумал. Нет, я просто поражаюсь - и где его хваленая деловая хватка?
-Он просто сдался, - презрительно сказал Миджбиль. – Сколько не видел торговцев, они только языком хорошо треплют…
-Я знаю, как выяснить, - встрял вдруг Фьянир. А когда Хамед удивленно посмотрел на него, мрачно сверкнул глазами в сторону мадьяра:
- Если уж я позволил вам втянуть меня в это гиблое дело, то и помогать буду… по мере сил, конечно. Так вот, - по молодому, но уже со строгими складками возле губ и привычкой поджимать их так, будто бы он не собирается заниматься всякой ерундой, лицу пробежала легкая судорога. Хамед с интересом прищурился, но щенок ничем не выдал себя, его тон остался абсолютно спокойным:
-До того, как попасть к работорговцам, я собирал чай на плантациях к югу от вашей столицы. Собственно, этим и занимался, когда мимо проезжал один из приказчиков Анварова отца с... хм, товаром. Уж не знаю, что он во мне такого разглядел, только остановился, спрыгнул с коня и подошел прямо к надсмотрщику. Меня продали буквально за медяки, без ведома хозяина, наверняка, надсмотрщик соврал ему, что я погиб. Например, что меня разорвали дикие кошки, а тело утащили в заросли…
-Не понимаю, какое отношение эта жалостливая история имеет к нашим проблемам? - зевнул Хамед. Миджбиль шумно вздохнул где-то рядом, его взгляд затуманился, как будто он тоже что-то вспомнил. Что-то, о чем не хотел или не собирался вспоминать.
-Может и никакого, - сдержанно пожал плечами Фьянир. – Через пару дней мы нагнали основную партию. Я почти сразу запомнил Ежи, он был такой чистенький, даже на раба не похожий, явно избалованный, и с ним другие такие же - за этими хорошо ухаживали и сытно кормили. Пока доехали до столицы, правда, все уже были как один похожи. Этих сразу отдельно повели от пыли отмывать, ну, и меня за компанию. То есть, это я решил, что за компанию, а потом как Ежи в бане увидел – так сразу и дошло, что влип по полной. Если уж меня поместили с ними, ничего хорошего точно уже не ждет…Ну, и решил испортить хозяину удовольствие. А он – мне. Я это к чему: если кто и может знать, как Ежи попал сюда – то только тот, кто его покупал.
-И то верно, - Хамед заулыбался с неожиданным торжеством, и настала очередь Фьянира удивляться – вроде бы он не сказал ничего особенно радостного.
-Анвару разрешают видеться с отцом, - продолжил развивать свою мысль мадьяр. - Значит, следует поговорить с Психом и…
Миджбиль открыто засмеялся:
-Давай, поговори, приятель, ты у нас специалист по разговорам! У тебя еще в прошлый раз отлично получилось. Я так думаю, парой синяков не отделаешься, парень чуть самого Повелителя не прикончил… Ладно, я пошутил, проехали. Только лучше я сам с ним поговорю, может, меня он не сразу убьет, а сперва выслушает.
-Кстати, - вмешался Фьянир, и, как всегда, сделал это довольно бесцеремонно. – А может, лучше вообще подождать? Ну, пока забудется история с Кази. Вряд ли Анвар сейчас в сильно хорошем настроении.
Хамед встряхнул лоснящимися от ароматного масла кудрями.
-Ты главное не расстраивайся, - посоветовал он почти дружелюбно. – Если Эль умом обидел – здесь уже ничего не попишешь… Чего ждать-то? Пока Повелитель не перестанет болеть, не увидеит Куколку и бодро не спросит: «А почему такое чудо до сих пор не у меня на ложе?». Вот тогда – точно жди неприятностей. Либо один снова с катушек съедет, либо другой снова откуда-нибудь прыгнет – и на сей раз точно повыше заберется. Наш единственный шанс – помочь Психу добраться до Куколки раньше Повелителя. Теперь-то хоть дошло?
На лице Фьянира мадьяр прочел мрачное: «Типа того» и удовлетворенно улыбнулся. А Миджбиль с азартом потер руки.
-Вот и отлично, эфенди, тогда - вечеринка? Ну наконец-то! Коллектив мы, в конце-то концов, или нет?...
Объявление о вечеринке облетело Спальни ровно с той скоростью, с которой Газаль перебирался с террасы на террасу по узкому белому поребрику, а делал он это быстро. Организацией занимался Хамед, поэтому евнухи тихо-мирно удалились спать даже раньше обычного, «совершенно случайно» оставив ключи под ступенью в одной из беседок.
А кроме ключей – небольшой пузырек из зеленого стекла вроде тех, которыми торгуют на базарелекари. Жидкости внутри пузырька хватило бы, чтобы усыпить слона.
Один из евнухов, правда, позже вернулся – и радостно вскинувшийся навстречу Миджбиль принял у него из пухлых смуглых рук огромный, плотно закупоренный бурдюк из верблюжьей кожи с набизом, также известным как «Черное вино Бар-Кохба». Торжественно предъявил коллегам по коллективу. Увидев сие богатство, достойное пещер Али-Бабы, Фьянир только восхищенно присвистнул, а Хамед скорчил сытую физиономию. Чем расплачивался за набиз Миджбиль, калифский родственник и потомок эмирского рода Бени-Бар-Кохба, – осталось за гранью легенд, а если у Фьянира и родились нехорошие подозрения, то они быстро рассеялись в радостной дымке предстоящего праздника и убойного похмелья.
Днем внутренний дворик под сводами расписанных диковинными узорами арок неожиданно затих в предвкушении, будто бы все набирались сил для долгих ночных посиделок. Только по-прежнему журчала вода в фонтане, и где-то слышался одновременный смех никогда не несмолкающих близнецов.
Анвар – и тот вел себя спокойно, выглядя при этом странно удовлетворенным. Чем вдруг заставил слоняющегося без дела по дворику Ежи разнервничаться – спокойствие работорговца и отсутствие щекочущего, жутковатого ощущения чужого взгляда на своей спине наводили на нехорошие подозрения. Это было ненормально. Впрочем, если подумать, для Анвара как раз вполне нормально вести себя ненормально, поэтому рус все-таки испытал некоторое облегчение. Которому в немалой степени способствовал тот факт, что Ким с видимым удовольствием согласился принять участие в вечеринке, а значит, ничего страшного случиться не могло.
А когда широколицая красавица-Луна сонно мигнула сквозь тонкую паранджу шелковых облаков, в богато обставленной угловой комнате Миджбиля собралась большая компания из тех, кто не захотел или не успел бежать с Керимом. Глухо щелкнул, открываясь, плотно закупоренный бурдюк, булькнула разливаемая по пиалам настойка, был произнесен первый витиеватый восточный тост, разговоры стали веселее, а души - словно почувствовали освобождение.
Это было похоже на то, как если бы задувший издалека свежий ветер вмиг прочистил их головы, унеся с собой все надуманное и лишнее, а вместо того - заполнив мозги до отказа томной рассеянностью, очень похожей на счастье. Легкая разморенность после пиалы крепкого набиза заставила руса, сидящего с ногами на ворохе разноцветных бархатных подушек, потерять осторожность. Он внимательно прислушивался к уже несвязным речам Хамеда – Ежи еще не настолько хорошо знал здешний диалект, чтобы суметь разобрать все слова, но подспудно понимал, что говорит тот о чем-то умном. Ему было слегка сонно и очень уютно – кажется, впервые за много времени, хотя, в общем-то, в Спальнях все складывалось лучше, нежели он опасался поначалу. Занятый мысленным переводом с телугу на язык сидов, Ежи чисто машинально кивнул на вопрос:
-С тобой можно поговорить наедине?
«Откуда я знаю этот акцент?», - машинально удивился рус и обернулся, снизу вверх взглянув на невысокого, не по возрасту широкоплечего паренька, которого помнил по глазам цвета холодных сумерек еще с дороги, ведущей в Эль-Рийяд. Он еще тогда обратил внимание на упрямо шагающего вперед подростка – сперва внимание руса привлекли седые нити в темных, взлохмаченных волосах, потом он разглядел глаза – упрямые, и мрачные, они вполне могли бы принадлежать молодому тощему волчонку.

URL
2009-07-23 в 11:12 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А затем – он узнал жителя Карса, отделенного от Рыбацких островов только морским проливом. Подросток держался независимо от всех, будто все время был настороже и никому не доверял. Еще тогда сердце руса кольнуло острым жалом горечи: эта готовность моментально напрячь развитые мускулы, эти нехорошие серебристые нити, эта складка на лбу и синяя стынь в глубине глаз - кажется, его кто-то обидел, может быть, очень давно, а может, и недавно, но только с тех пор он, похоже, решил не давать никому спуску. А ведь на вид ему нет и восемнадцати …
-Конечно, ты можешь со мной поговорить, Фьянир, - вспомнил рус трудное, непривычное для слуха имя. Подросток оглянулся, мрачно обозрел подгулявшую компанию и упрямо повторил:
-Идем со мной. Здесь слишком много ушей, - глаза карсца таинственно отсвечивали в пламени масляных ламп, как это бывает у животных и оборотней. Ежи грустно усмехнулся. Фьянир напоминал ему – обломок недавно возникшей из-под песка горы. Отличный прочный камень – твердый и упорный характер, способный выдержать многое. Однако, к сожалению, даже горы могут рухнуть когда на них упадет последняя, решающая капля воды.
Лучше всего – и легче всего быть ветром, огибающим препятствия так, будто их не существует, и тут же про них забывающим. По крайней мере, этому он когда-то учил своих воспитанников. И вот теперь у него есть шанс помочь этому мальчику с нехорошей страдающе-упрямой складкой на лбу – а иногда для помощи хватает и доброго слова там, где не помогут никакие другие средства…
Ежи поискал глазами Кима. Великан сидел по-бхаратски на ковре возле мягкой, парчовой софы, положив голову на сильные руки. Казалось, он мирно дремал. Даже странно - как такого могучего человека сумела свалить с ног обычная настойка из рисовой водки и трав? Должно быть, она наложилась на душевную усталость – один только Ежи знал, как тяжело Ким переживал историю с Кази и собственную беспомощность даже в таком простом деле, как бескорыстная помощь ближнему. Едва слышно вздохнув, рус поднялся, зашуршав подолами светлого халата, подчеркивающего мраморность кожи.
Если уж необщительный и имевший привычку зло сжимать губы подросток попросил поговорить – значит, действительно случилось что-то важное.
-Пойдем, - кивнул он, стараясь перебороть сонливость. На их уход никто не обратил внимания. Фьянир быстро, почти бегом пересек пространство дворика, ночью - тихого, темного и пустого. А затем решительно, не оглядываясь, словно ему было все равно, идет Ежи за ним или нет, направился к необычно мерцающей в темноте беленой стене, возле которой жгла свои костры хорошо вооруженная охрана. Калифских мамелюков, самых послушных и верных из всего войска, они благополучно обошли по кустам тяжело пахнущих роз, и Ежи покорно последовал за карсцем вдоль стены, окончательно зачарованный зрелищем ночного сада.
Это было прекрасно и странно - запутавшийся в рваной кисее облаков месяц, непривычные в темноте очертания здания Спален, мрачные силуэты древних карчаганов, и изящные - молодых персиковых деревьев. Полы светлого халата руса, вышитые по подолу незнакомыми птицами, задевали нежные головки закрытых цветочных бутонов, из которых, словно слезы, падали хрустальные капли ночной росы. А стоило только поднять ладони к небу - как вокруг пальцев тут же обвивались, будто странные светящиеся змеи, лунные лучи, состоящие из крошечных золотых пылинок.
Упоенно созерцая ночную, уже не сотворенную садовниками, а вполне естественную красоту вокруг, Ежи сам не заметил, как они дошли до одной из приземистых глиняных сторожек. Она лепилась к стене и использовалась дневной охраной как склад оружия, тайник для кожаных фляг с глотком-другим набиза и укрытие во время жары. По ночам она тоже частенько использовалась – правда, уже не охраной и для других целей. Очнулся рус уже на пороге, он потряс головой, чувствуя, как по вискам ползет нежданная и не слишком приятная трезвость.
Нерешительно заглянул внутрь, куда только что шагнул подросток.
Внутри сторожки было еще прохладнее и темнее, чем снаружи, но лунные лучи падали на лицо стоявшего совсем близко от входа карсца, в заострившихся от неверного света чертах которого вновь прорисовалось что-то неуловимо волчье. Вздернув губу, словно собираясь зарычать от досады, Фьянир внезапно негромко заявил:
-Извини, так надо, - и ловко проскользнул мимо руса, едва не отшвырнув его в сторону сильным толчком. Снова обретя равновесие и обернувшись, Ежи успел заметить закрывшуюся со щелчком головоломного замка дверь, по темной глади которой сейчас полз одинокий крупный паук.
Раздавшийся снова шорох – на этот раз позади – заставил его медленно повернуть голову и скосить глаза в один из самых темных углов, которых здесь наблюдалась целая коллекция. Ежи нахмурился, напряженно всматриваясь в темноту.
Он еще успел подумать: наверное, хорошо быть пауком. Соткал паутину и порядок – сиди, жди, пока кто-нибудь не влипнет в расставленные со всем искусством сети. Может быть, это будет бабочка с роскошным мохнатым телом. Может быть – худосочный, изворотливый богомол или гибкий талантливый певун-кузнечик, а то и лакомый кусочек - вполне довольная своим плотоядным бытием, упитанная саранча с лениво-грациозными крыльями.
Рано или поздно – кто-нибудь да попадется. Всегда находятся идиоты, которые попадаются. В противном случае - на свете не осталось бы пауков.
Ежи понятия не имел, каково это – быть хладнокровной тварью с подобными инстинктами. Не хватало опыта, да и особого желания раньше не возникало. А вот теперь – вдруг захотелось. Ловушка, кем бы она ни была поставлена, уже захлопнулась.
Из темноты, опасно разгораясь, на руса смотрели немигающие, чересчур яркие - словно полные расплавленного золота, глаза Анвара.


Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс.
Сентябрь сего года.
«Приветствую, любезная кузина! Надеюсь, что ты пребываешь в здравии, хорошем расположении духа и получаешь удовольствие от вашего путешествия. Нравится ли тебе Карс? Говорят, это страна вьюг, метелей, драккаров и настоящих мужчин с холодными, волчьими и синими глазами. По крайней мере, так я слышал.
Охотно повинуюсь твоей просьбе и продолжаю подробное описание событий, случившихся после того, как я потерял и вновь нашел Айна здесь, в самом туманном и дождливом городе из всех. Рассчитываю, что ты также не откажешься от своей части уговора - впрочем, сестренка, мне почему-то хочется тебе верить, хотя вся моя натура против того, чтобы верить хоть одному из нас.
Если мы хвалим – то лицемерим. Если делаем комплимент – это всего лишь лесть. Зато мы вполне естественны, когда злимся или мстим.
Позволяю себе небольшое лирическое отступление, чтобы ты могла лучше представить себе, в какой странной обстановке приключилась моя новая история. Дублин – ужасное место, он представляет собой хаотичное нагромождение серого камня. Здесь нет ничего, что бы радовало наш привычный к чистой красоте глаз, к тому же с небес слишком часто льет вода, а с моря - прилетает туман. Лица прохожих суровы и строги, их слова – сухи и точны, как навигационные приборы, законом запрещены бордели, и везде полно полисменов. Весь город словно пропитан той безупречной строгостью, которую здесь называют добродетелью и которая состоит в том, чтобы отрицать расхожую фразу: «Люби – остальное неважно». Отрицать так горячо и неуступчиво, будто их маленький бастион морали вот-вот падет под ударами какого-то неизвестного врага.
Лично я нахожу их так называемую «добродетель» – самым изысканным из всех возможных извращений, превращающим обычные явления – в своего рода запретные плоды. А они, как известно, приносят больше удовольствия, нежели узаконенные наслаждения.

URL
2009-07-23 в 11:13 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если не ошибаюсь, последняя фраза моего предыдущего письма звучала так: «И вряд ли в этот момент в мире нашелся бы хоть один сид счастливее меня». Прочитав вслед за тем твое письмо, я решил, что ты, сестренка, гений и абсолютно права – наша любовь несколько отличается от представлений о ней у других рас. Сид и впрямь любит так, как если бы его избранник - был всего лишь вещью. Например, хрустальным набором или фарфоровой куклой. А поэтому «любить» означает - заботиться, вытирать пыль и не давать прикасаться гостям, которые могут быть грубы или неосторожны с дорогим предметом.
Зная мир, могу также отметить, что любить подобным образом – прерогатива исключительно нашей расы. Но я вовсе не считаю такое положение вещей неправильным. Это нисколько не мешает нам быть счастливыми и наслаждаться любовью. Наоборот, когда начинаешь всерьез думать о других – уже находишь больше беспокойства, чем счастья. Самый счастливый - тот, кто думает только о себе, не так ли?
Я потомственный сид без примеси в крови, чьим предком был дроу из клана Хаунга. Но вот что забавно – когда я попытался представить себе вещь, с которой мог бы сравнить свою любовь к Айну – в голову почему-то сразу пришли старые, любимые сапоги. К ним я привык и точно уверен – что бы ни случилось, они никогда не станут натирать мне мозоли и причинять боль. В мире полно обувных лавок и талантливых башмачников, но даже когда они износятся, а шпоры потускнеют от времени, вряд ли я наберусь смелости сразу выкинуть их с глаз долой.
Это ужасный факт из нашей бессмертной жизни, моя дорогая кузина – вещи стареют. Хрусталь можно разбить, а сапоги просто станут никуда не годными кусками кожи, так что рано или поздно их все равно, скрепя сердце, придется менять. Мы настолько привыкаем к переменам, что уже не замечаем, чем одни сапоги отличаются от других, а если и замечаем, то все равно стараемся обойтись без лишней боли. Потому что выкидывать вещь, к которой привязался – это больно. Любимые, но сломанные игрушки – кошмар всех матерей, не знающих, как унять горькие детские слезы.
Наверное, я так и остался ребенком, не способным отказаться от любимой вещи – или любимого существа с легким сердцем, как это делает большинство из наших сородичей. В первый момент, когда я разглядел на лице Айна страшный признак того, что вещи и люди – величина отнюдь не постоянная, то от неожиданности чуть не выронил из рук бокал, с которым уютно устроился в своем любимом кресле-качалке - большом, покрытом позолотой и обитом бордовой тафтой.
Моей первой и весьма эгоистичной мыслью было прикоснуться кончиками пальцев к своему лицу, чтобы убедиться – моя кожа все такая же гладкая и ровная, потому что я - потомственный сид, которому не грозит увядание и старость. Переждав приступ головокружительной паники, я в ужасе воскликнул: «Боги мои, Айн, что это?! Солнышко, у тебя что – морщины?!».
Айн ответил мне сонным голосом – должно быть, он дремал, уютно расположив гибкое смуглое тело между подушек, и мой громкий возглас вырвал его из какого-нибудь сладкого сна.
«Всего одна, - с ужаснувшим меня спокойствием согласился он. – В этом нет ничего удивительного. Мне уже далеко не двадцать, и я не становлюсь младше».
Я вскочил с кресла и принялся нервно расхаживать по каюте, к счастью, довольно большой, чтобы служить нам спальней. Айн, приподнявшись на локте, с удивлением рассматривал меня узкими, раскосыми и спокойными глазами, и, в конце концов, потребовал ответа:
«Что не так?».
«Ты смертен», - рассеянно брякнул я, продолжая нагружать взбудораженную открытием голову бесцельными лихорадочными мыслями, которые под действием хереса текли несколько быстрее, чем бы мне этого хотелось. С постели донесся тихий, облегченный смешок, и я решился:
«Айн, послушай меня внимательно. Сиды не умирают, об этом знают все. Но мало кто знает, что многие из нас должны были бы выглядеть старше. Что поделать, мы любим все молодое и красивое – гладкие тела, сияющую кожу, пышные волосы… Я и сам не выглядел бы таким юным, если б в моей чаше не было когда-то Вина Молодости. Это – наша магия, мы пьем его для того, чтобы сохранить первозданную красоту. Оно делает кожу упругой и гладкой, как у начинающего взрослеть юноши, и заставляет глаза блестеть жаром жизни. Я знаю, некоторые из нас поят им рабов-людей, чтобы окружить себя красивыми молодыми телами и лицами. Ты не станешь бессмертным, если попробуешь его, но проживешь в несколько раз больше отпущенного срока, почти не меняясь. Мы могли бы прямо сейчас…».
«Не могли бы», - Айн свел к переносице тонкие упрямые брови, и я едва удержался от вертевшегося на языке совета никогда больше так не делать – чтобы не было больше так напугавших меня морщин. Хватало и одной горькой складки в уголке рта. Боюсь, она - наследие гарема, Зааль слишком щедр, чтобы позволить кому-либо уйти без прощального подарка. Возможно, я отнесся к появлению этой едва заметной складки чуть более серьезно, чем того требовалось - или же люди настолько привыкают к мысли о смерти, что становятся толстокожими. В любом случае, Айн постарался меня успокоить:
«Я, конечно, уже не подданный Повелителя, однако, это еще не причина, чтобы бросать собственную веру и собственного Бога. Человеку в моей земле дается только одна жизнь, так указано на Черном Столбе Бар-Кохба. И это справедливо - иначе кто бы стал стараться прожить ее достойно? Жить для нас – все равно, что рисовать картину. Одну, но такую - чтобы осталась в памяти всех, кто ее увидел».
Он говорил так спокойно, что я тоже постарался взять себя в руки:
«Любой рисунок можно нарисовать заново, если остался холст, разве нет?».
«Значит, ты меня все-таки не понимаешь», - с сожалением заключил потомок арийских шейхов, наклоняя голову и рассыпая по красному атласу ослепительно черные волосы. Он изучал меня невозмутимым взглядом, я тоже смотрел на него, но в голове уже крутились возможные выходы из ситуации и острое сожаление – зачем я вообще упомянул о Вине Молодости вслух?
Когда ты пьешь из бокала свое вино, заметишь ли ты легкую примесь магии? Этакий цветочный привкус на кончике языка? Вряд ли, и уж лучше обмануть любимого человека, чем дать ему возможность бесследно исчезнуть из этого мира. Я слишком хорошо помню те крупицы серого, неприглядного пепла, которые разнес над Гангом рваный речной ветер и которые когда-то были человеком, способным влюбить в себя одного не в меру пылкого бессмертного эльфа.
Вряд ли этот осколок камня, пронзивший мое сердце, когда-нибудь перестанет холодить мне грудь в те дни, когда дублинская погода становится особенно тоскливой, а Айна по каким-то причинам нет рядом.
«Это глупо – жертвовать жизнью в угоду Богу. Мы на Западе, здесь – так не принято», - упрямо сказал я. Айн строго ответил:

URL
2009-07-23 в 11:13 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Ваши отношения с Богами меня удивляют. Ни они, ни вы никогда точно не знаете, что ожидать друг от друга. Великий Эль помогал моей стране еще задолго до моего рождения, и он дал нам больше, чем просто помощь. Жизнь состоит из случайностей, но, благодаря правилам, выбитым на Черном Столбе, каждый из нас знает, как следует жить, чтобы не быть рабом случая. Наш Бог был так щедр, что позволил нам самим быть хозяевами своей жизни. И каждый - сам несет в своем сердце знание об уровне своего совершенства на земном пути. Поэтому если бы мне предоставили выбор, я все равно выбрал бы его».
«Ну при чем вообще здесь все это?! - вырвалось у меня с укоризной. – Ты можешь посвятить себя хоть трем Богам сразу – я просто не могу позволить тебе умереть…».
Айн приподнялся и сел, чтобы в упор взглянуть на меня – глаза в глаза. И его взгляд - не предвещал ничего обнадеживающего.
«Дай мне слово, что не станешь ничего предпринимать, - твердо сказал он. – Никакого Вина Молодости. Никаких оживлений. Ничего другого из западной магии. Я собираюсь состариться, покрыться морщинами и умереть у тебя на руках. Это мое решение, и тебе придется смириться», - Айн замолчал, но я будто наяву услышал продолжение: «Если ты хочешь, чтобы я и дальше верил, что тебе не все равно».
Да, все верно - я помню пепел над Гангом. Но и тот страшный, ветреный день в открытом море, о котором я писал тебе в прошлый раз, я тоже хорошо запомнил. Тогда я чуть не совершил непоправимое – преисполненный нашей проклятой расовой гордости, будучи пьян и обижен, я едва не принудил Айна силой выполнить мое желание. Он никогда не говорил со мной об этом, но память – тварь, которая живет отдельной от нас жизнью где-то в глубине души. Если ей захочется, чтобы ты непременно забыл – ты забудешь. А уж если по какой-то непостижимой причине ей захочется, чтобы ты помнил – то будешь помнить вечно.
Я мог потерять его там, в том страшном отрезке времени. Я видел это по его глазам, и эта потеря была бы – самым страшным, что случилось в моей бессмертной жизни после того, как умер Фариз.
«Ну вот, теперь ты собрался меня бросить! Предатель», - огрызнулся я, падая без сил в кресло и опуская голову, в которой легким шумом бродил хмель, мешая сосредоточиться и что-нибудь придумать.
Шагов Айна я не услышал – видимо, ежедневные тренировки с оружием сделали их бесшумными, как у дикой кошки. Сильная, красивая рука с гибким запястьем отвела с моего лица упавшие локоны, и я услышал:
«На все воля Эля. Я не хочу тебя бросать, но буду вынужден. Ты – сильный. Ты сможешь найти и полюбить кого-нибудь еще. Может быть, он будет - лучше и достойней меня».
Задохнувшись от возмущения, я поднял голову. Айн стоял рядом на коленях. Он улыбался – доброй, доверяющей улыбкой, и у меня не нашлось сил его оттолкнуть. Рука сама потянулась к хересу, но даже напиток, приносящий забвение, не слишком помог – я раскашлялся и с трудом выдавил из себя:
«Боги, и это сидов называют упрямцами! Не будет никого лучше тебя, ты понял? Если ты умрешь – я разучусь любить! Все равно ничем хорошим не закончится…».
«Клятву!» - Айн уже не просил, он требовал, и я не выдержал, с тоской бросив ему в лицо:
«Ох, да ладно, Боги с тобой, клянусь – я не стану использовать ничего магического, чтобы вернуть тебе жизнь или молодость! Без твоего согласия – не стану. Теперь доволен? Ч-черт!».
«Да, доволен», - Айн сел прямо на ковер по-бхаратски и положил голову мне на колени. Как красивый, породистый пес, требующий ласки. Черная, блестящая прядь упала ему на лицо, скрыв эту глупую складку возле влажных строгих губ. Но я-то знал, что она там есть, и в тот момент - как будто растворился в ощущении одиночества, которое испытал впервые после смерти Фариза.
Мне ужасно не хотелось возвращаться туда, где мы были только вдвоем – я и это ужасное чувство. И если моим единственным шансом было – разбудить в себе того, кем меня видел твой брат, то я был обязан это сделать. Моя дорогая кузина, ты знаешь не хуже меня: все сиды – одинаковы. Они очень редко расстраиваются попусту.
Они – весьма деятельно злятся. А разозленный сид – хуже, чем армия вооруженных до зубов врагов, от которых не спасет самая надежная крепость.
Итак, мне пришлось себя разозлить, чего делать совершенно не хотелось – Айн был здесь, рядом, он не собирался никуда исчезать, и проще всего было бы забыть и позволить себе на время окунуться в глупое, ничем не мотивированное счастье. Но что-то упорно мешало мне расслабиться, и тогда я принялся напряженно думать. Должно быть, к тому времени херес выветрился у меня из головы, потому что у меня неплохо получалось.
Первой злобной мыслью, пришедшей в мою успокоившуюся, начавшую размышлять с холодным неистовством голову, было - лучше бы я действительно считал Айна просто вещью! Я не помню случая, чтобы любимые сапоги вдруг принялись возражать. Далее следовало признать: меня снова обошли – и уже не в первый раз. Человек, которого я имел неосторожность полюбить всем сердцем, раз за разом весьма умело добивался от меня своего. Так, как будто для него упрямство было важнее, чем мои чувства и переживания…
Потом я придумал себе еще множество поводов, безжалостно выволакивая на свет даже самые незначительные обиды. И вот, когда мне удалось разозлить себя до нужной степени, ты не поверишь, как просто оказалось все остальное. План по спасению ситуации почти сразу выстроился в моей голове, и я вспомнил существо, которое должно было мне помочь. Напоследок я еще успел насладиться мыслью о том, как же мне повезло, что я – сид. Человек потратил бы на подобную интригу куда больше времени. Задумавшись, я даже не заметил, как перестал машинально перебирать черные блестящие волосы.
Должно быть, Айн что-то заподозрил, потому что он неожиданно тревожно посмотрел на меня. Его губы шевельнулись, словно собираясь что-то сказать, но он – промолчал.

URL
2009-07-23 в 11:14 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я успокоил его, вновь погладив по волосам, постарался скрыть улыбку и остаток вечера делал вид, что все еще расстроен случившимся».


Все шло хорошо до тех пор, пока один из присутствующих за ужином не решил открыть рот.
Полуночная трапеза на кухне Призрачного замка протекала вполне мило – с шипением плавились свечи, весело потрескивали дрова в камине, по жаркому помещению распространялись приятные ароматы. Судя по всему, прислуга из Пруденс получилась хорошая - ее стараниями винно-красная, бахромчатая скатерть тяжелого круглого стола была украшена множеством салфеток, и везде стояли глиняные кувшины с сухими цветами – единственно доступными в это время года. За приоткрытой дверью было видно, как в соседней комнатке в очаге играет огонь - там что-то кипело в кастрюльках, за которыми присматривала сама Пруденс – большая женщина с меланхоличным лицом и изумительным каскадом волос морковного цвета.
Рыжий цвет волос в Эйре вообще встречался со странным постоянством. Оставалось только удивляться тому, что Фелисити, тоже коренная местная жительница, оказалась брюнеткой. Зато ей исключительно шла черная шаль крупной вязки, сменившая разноцветную, в которой Стефан увидел ее впервые. Как, впрочем, и темная крестьянская юбка из мягкой шерсти, изящно драпировавшая стройные ноги в шелковых чулках и черных башмачках, простая светло-зеленая кофта и неброское жемчужное ожерелье на гордой шее. В этой одежде Фелисити казалась идеальным образом всех женщин этой страны виски и волынок. Самым поразительным было то, что при всей своей очаровательности она, вроде бы, совершенно не собиралась подчеркивать красоту. А если и собиралась – делала это с такой удивительной небрежностью, что по ней сразу можно было определить женщину из древней и знатной фамилии.
Ветка, под чьей властной рукой жил и процветал ночной Шамбор, отлично знал эту ленивую манеру аристократов преподносить себя окружающим. Но ничего не мог поделать – дорогие ткани, марка знаменитых кутюрье Лиона и крупные перстни с драгоценными камнями были для него образом собственной победы. Хотя он сам осознавал, что вся эта роскошь смотрится слегка вызывающе. В одном ему повезло - на нем никогда не мялись вещи, даже если они были сделаны из самого тончайшего льна.
Впрочем, если Фелисити и заметила усилия Ветки выглядеть преуспевающим, то ничем этого не показала. Да и никто в семье Колума не собирался доставлять гостю чувство неловкости. Этой ночью в кухне Призрачного замка Эйре много ели, пили и разговаривали, несмотря на присутствие человеческой женщины буквально в двух шагах. После горячего ростбифа, жареной форели, сладкой картошки и моркови в соусе Пруденс принесла поднос с блестящим кофейным набором и огромным золотистым пирогом. Ветка окончательно расслабился, в который раз поразившись тому, насколько верным оказалось сделанное им за свою жизнь в качестве человека открытие: любые проблемы временно исчезают вместе с появлением чувства насыщения. Должно быть, желудок как-то связан с остальной душевной жизнью. Он даже позволил себе откинуться на высокую спинку древнего стула и сыто прищурить глаза в сторону урожденных вулинов из семьи сира Эйре, которые занимались тем, что – ели, пили и разговаривали.
А разговаривали они, надо сказать, довольно странным манером – все сразу. Стефану приходилось прилагать усилия, чтобы улавливать мысль каждого и вовремя кивать - вставить свое веское слово ему все равно не удавалось. Видимо, крепкий ирландский виски, разбавленный кровью, сделал свое дело – у всех порядком развязались языки.
-Я очень рада, что вам захотелось повидать нас. Вампиры нашего возраста многим кажутся скучными, - сказала Фелисити, снимая нагар с одной из свечей маленькими золотыми щипчиками. – Мы живем здесь уже больше пятисот лет и, наверное, нас можно считать домоседами.
-Папа раньше много путешествовал, - заметил Тапи. – У него есть целая коллекция вещиц из разных стран. Иногда они – очень странные…
-В лаборатории я использую каучуковые перчатки. Это единственный способ, - пояснил Колум и рассеянно улыбнулся. – Некоторые алхимические компоненты въедаются в кожу, это… хм, весьма болезненно.
-Может, милашка Пру завтра приготовит жаркое? - предложил дракон, подливая себе виски из отдельного графина, где оно не было разбавлено кровью. Его прекрасные глаза влажно мерцали, по пепельным волосам и доспеху пробегали отблески от свечей. – В отличие от вас, мне нужно питаться – и, честно говоря, я предпочитаю мясную пищу. Правда, было время, когда меня воротило от одного вида мяса. Я тогда решил пожить в Карсе, ну и сдружился там с отличным горячим парнем, звали его Сверрес. Однажды решил крылышки поразмять, пролетелся над морем, возвращаюсь – он на тропе сидит в полном доспехе, ждет кого-то. Ну, я, не долго думая, подхожу и спрашиваю – мол, как дела, кого ждем? А про то, что я в драконьем облике, как-то и забыл совсем…
И вот тут-то один из присутствующих решил открыть рот, хотя до этого благоразумно держал его закрытым. С этого момента все пошло наперекосяк, хотя тогда Ветка еще не распознал надвигающейся на него бури.
Тонкий, красивый мальчик лет двенадцати с серьезным бледным лицом и упрямым подбородком заявил, в упор разглядывая Ветку мамиными глазами цвета незрелых оливок:
-Он мне не нравится.
Остальные сделали вид, что не заметили его слов. Или действительно не заметили – в умении не слушать друг друга этой семье было не отказать.
-Хотите, мы съездим в Дан-Лэрри и подберем вам ирландский костюм? Я в восторге от местного колорита, к примеру, эту шаль мне связала Пруденс. Думаю, вам пойдут здешние наряды, у вас стройные ноги, - предположила Фелисити. – И вы легко двигаетесь, при таком сложении – это удивительно даже для вампира!
-Еще полезен фартук, в который вшит свинец, - сказал Колум. – Есть вещества, влияние которых на нашу расу никто не изучал. Предпочитаю… хм, не рисковать.
-И тут Сверрес снимает шлем и закидывает мне в пасть, - объяснил захмелевший дракон. – Потом кидает копье. А вслед за этим – сам прыгает с воплем: «Подавись, гад!». Я и впрямь чуть не подавился. До сих пор не понимаю, что это было. Впрочем, Карс – вообще страна беспокойная. Здесь, в Эйре, все как-то проще. Женщины пьют наравне с мужчинами и не боятся опозориться, и даже богатые люди – одеваются как обычные землевладельцы. Забавное местечко – в самый раз для того, чтобы написать шедевр.
-Думаю, Эйре – это особый мир, – улыбнулась Фелисити, а Колум сцепил под подбородком тонкие, музыкальные пальцы:
-Если вы не возражаете, Стефан, я бы хотел показать лабораторию. Я потратил на нее много лет, вы, наверное, столько и не жили.
Ветка не успел ответить – наклонившись к нему, Тапи тихо заметил:
-Ну что, поздравляю с успехом, папа далеко не всем демонстрирует свое хобби.
-Вот уж спасибо. Значит, ты привозил сюда кого-то еще? – так же тихо уточнил вулин, насмешливо блеснув глазами – к его сапогу только что прикоснулась нога Тапи. Это было лишним, но почему-то ему совершенно не хотелось ссориться. Да, в общем-то, для ссоры – в кои веки просто нет повода. Ну, притащил его Тапи в этот Богами забытый уголок Ойкумены, так, во-первых, всего на пару дней. А во-вторых, говорят, на природе нервы становятся крепче, а дух закаляется для дальнейших свершений. Нужно завтра осмотреть окрестности, раз уж его занесло в Эйре – надо этим пользоваться.
Ветка довольно улыбнулся, а самый младший представитель семейства, которого звали так же, как и брата, искренне удивился:

URL
2009-07-23 в 11:14 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Эй, а мне он совсем не нравится! Почему меня никто никогда не слышит?
-Тебя слышу я, - успокоил его Стефан.
-Это утешает, - серьезно ответил мальчик и о чем-то глубоко задумался, чуть не пронеся вилку мимо рта. Подошла молчаливая Пруденс и заботливо сунула ему в руки кружку с горячим кофе, сливками и каплей-другой виски.
- Великое Делание – это серьезная наука. Раньше меня увлекала некромантия, но она восстает против законов природы. А алхимия – их использует, - с очевидным энтузиазмом произнес Колум, отодвинул стул и поднялся. Ветка понял, что лаборатории ему не избежать.
Тапи наотрез отказался идти с ними, а судя по тому, как скривился его младший брат, лаборатория была не тем местом, куда члены семьи с удовольствием совершали паломничество.
- По сути, некромантия и алхимия работают над одним и тем же, - рассказывал Колум, ведя Ветку по узким лабиринтам коридоров, галерей и лестниц куда-то на самый верх. – Но есть принципиальная разница. Чтобы получить результаты, некроманты работают со смертью. Их цель – достижение физического бессмертия, причем далеко не для всех, некроманты тщательно оберегают свои секреты. Что касается нас, алхимиков – мы ищем способ, как спасти мир, а не его отдельных представителей.
-Спасти? – помимо воли, саркастически усмехнулся Ветка. – Вы действительно считаете, что мир уже пора спасать?
-Еще чуть-чуть – и будет пора, - подтвердил Колум. - Мне много лет, из них большую часть времени я провел в путешествиях и знаю, о чем говорю. Древние расы уже на грани вымирания, их способности к размножению – практически нулевые. Мы еще можем встретить дроу или дракона, но альвов – уже давно никто не видел. Более молодые – либо понемногу ассимилируются с людьми, как лесные эльфы, в которых остается все меньше от благородных предков. Либо маскируют осознание собственной ущербности иллюзией счастья и не встревают в человеческие дела. Что касается людей, то они - непредсказуемы и обладают богатым воображением, к тому же человеку никогда не хватает рассудочности, чтобы не следовать своим инстинктам и порокам. Боюсь, именно они когда-нибудь погубят сами себя и всех остальных за компанию.
-А вы не любите людей, - отметил Ветка, которого уже начало слегка подташнивать от скользившей в мягком голосе Колума приторной ласковости. Так разговаривают с детьми и идиотами, а Стефан по прозвищу Ветка с некоторых пор отказывался причислять себя к одной из названных групп.
Колум удивленно передернул плечами:
-Я просто констатирую факты. Человеческие маги довольно могущественны, взять хотя бы некромантию – сидам было бы скучно эти заниматься, они и так бессмертны, а вот людям – видимо, весело... Оборотни слишком глупы, чтобы представлять реальную опасность, но они быстро заполоняют мир себе подобными. А их колдовство – хаотическая энергия, способная когда-нибудь разнести мир на кусочки. Мы же – вообще, ошибка наших создателей. Верно, они и не предполагали, что когда-нибудь на свет может появиться такие существа, как мы. Получается, вся история – цепочка ошибок и недоразумений, и когда-нибудь для одного мира их станет слишком много. Алхимики ведут борьбу, чтобы предотвратить разрушение – поэтому мне нравится эта…хм, наука.
-А я думал, что алхимия занимается превращением разных металлов в золото, - Ветка досадливо поморщился – полы добротно сшитого плаща задевали каменные стены. - Мой отец был кузнецом. Он говорил: раз из болотной руды можно сделать сталь при помощи обычного огня - почему этого нельзя проделать с другими металлами? Если вы откроете секрет – проблема решиться сама собой. Короли всего мира будут драться за право воплотить ваши идеи в жизнь. Шутка, конечно.
Отец Тапи улыбнулся своей рассеянной улыбкой.
-Шутка – это разбавленная юмором горькая правда, не так ли? Следуя вашим же рассуждениям - если дроу умеют изменять формы вещей и явлений одной лишь силой мысли, то почему бы не изменить – скажем, того же человека? Вряд ли дроу поделятся секретами, поэтому их приходится изобретать самим. Все остальное - секрет превращения металлов из неблагородных в благородные, универсальный растворитель, извлечение Мирового духа, любовные эликсиры – всего лишь этапы на пути к изобретению некоего средства, назовем его – философский камень. Он должен стать способом вернуть людям их первоначальную сущность – сделать вновь такими, какими они были задуманы…
-Кажется, я понимаю, о чем вы! - озарило Стефана. Он насмешливо покачал головой. – Альвы создали людей в качестве эксперимента и заботились о них, как могли. Это было весьма неосторожно с их стороны, так как впоследствии неудачный эксперимент потребовал крови своих создателей, а заодно и других Древних рас, потому, что позарез хотел иметь свою собственную магию. Говорят, где магия – там и кровь, точно-то, конечно, не известно, кто станет связываться с магами – разве что какой-нибудь самоубийца. Но дыма без огня не бывает, верно? Да, знаменитая байка. Лионские жрецы рассказывают ее в храмах, чтобы остальные не забывали молиться.
-Вы не верите в легенды? – полюбопытствовал Колум, бесшумно шагая впереди в своих простых, не сковывающих движения одеждах с многочисленной шнуровкой на груди и по всей длине рукавов. Ветка пожал плечами:
-Если верить во все, что попало – недолго забыть про повседневные дела. Почему мы остановились?
-Моя лаборатория, - сообщил отец Тапи, без усилий открывая тяжелую дверь. – Будьте осторожнее, некоторые ингредиенты вполне могут… хм, испортить ваш костюм.
Ветка нагнулся, чтобы пройти внутрь, и быстро окинул взглядом помещение. В досужих разговорах он слышал про жилища алхимиков - рассказывали о мрачных, неосвещенных комнатушках, в которых царит страшный бардак и время от времени случаются гениальные открытия…
Оказалось, что слухам стоит верить так же мало, как свидетельствам очевидцев. В сторожевой вышке, куда привел его Колум, было удивительно чисто, сумрачно и прохладно. На каменный пол из узких окон под самым потолком падал струями неяркий лунный свет. Стефан сразу узнал изобретенный лишь недавно прибор для наблюдения за звездами и печь, обмазанную чем-то вроде глины для надежной герметизации и снабженную окошком. Там даже в данный момент происходили какие-то странные превращения - что-то вспыхивало изнутри красноватыми бликами и, казалось, только и ждало момента, чтобы вырваться наружу.
К печи прилагались странные приборы, по виду которых иногда можно было предположить о выполняемых ими функциях на разных этапах Великого Делания. Так, Ветка, не особо мудрствуя, решил, что два сосуда одинаковой величины, соединенные трубками, - предназначаются для смешивания жидкостей. Умиротворенно вздохнув, Колум наклонился над разложенным под сосудами очагом и дунул на едва тлеющие угли. Пламя тут же радостно вспыхнуло, и полупрозрачная золотистая жидкость в одном сосуде начала подниматься вверх, словно пытаясь пробраться сквозь трубку к зеленоватой, густой массе в другом сосуде.

URL
2009-07-23 в 11:15 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Остальное пространство было занято тремя круглыми столами – на первом Колум в одном ему известном порядке расставил стеклянные резервуары, реторты и колбы. Здесь же лежали инструменты – от банального циркуля до чего-то совсем невразумительного. Второй стол украшали несколько старинных манускриптов с малопонятными рисунками. На третьем столе лежала одинокая лютня и смущала своей легкомысленностью в этой комнате, где, судя по всему, работал настоящий ученый – педантичный и аккуратный.
И не только работал – на небольшой софе в углу валялся небрежно скомканный шерстяной плед и свидетельствовал о том, что Колум здесь еще и ночует. Вот интересно, как часто? Если часто, Фелисити можно только пожалеть – ее променяли на колбы и реторты. Ветка усмехнулся и повернулся к хозяину замка, который рассказывал с затаенной в мягком, приторно сладком голосе гордостью:
-Видите перегонные кубы? Я ставлю опыты по превращению киновари в золото. Говорят, когда-то так умели делать бхаратские алхимики. На востоке есть легенда: если покрыть этим золотом посуду - она начнет темнеть, когда там окажется яд. Впрочем, секрет давно утерян. Также я проверяю сернортутную теорию создания философского камня сухим путем. Красно свечение в атаноре означает, что начался промежуточный этап. Правда, с этим меня уже опередили в Саламанке, но тамошние сухари увязли в анализе результатов и не сумели продвинуться дальше. Так что у меня все-таки остается надежда их… хм, обогнать.
-И что вы планируете сделать, если откроете секрет первым? – полюбопытствовал Ветка, рассматривая сообщающиеся сосуды, в которых все время происходило что-то интересное. Золотистая жидкость упорно ползла вверх, а зеленоватая масса вдруг, словно передумав, принялась опускаться вниз. Присмотревшись, Стефан с подозрением прищурился – в самой глубине зеленоватой жидкости, на два дюйма выше стеклянного дна, парило что-то… что-то похожее на…
Человеческий глаз. Причем – хорошо проваренный. Ветка с трудом подавил брезгливую гримасу. Ну вот, а он только подумал, что алхимики – наверное, не все абсолютно чокнутые…
-Постараюсь сохранить его в строжайшей тайне. Не хочу повторять печальный опыт тех, чьи изобретения стали большой ошибкой, - Колум с мечтательным видом оглядел лабораторию. – Порой здесь происходят настоящие чудеса. Единственное неудобство - все это страшно шумит. А недавно я ставил опыты по созданию философского камня при помощи громоотвода и молнии, это третий известный алхимии путь – и он должен был быть самым быстрым. Видите разводы на потолке? До взрыва это были – старые фрески. Я не жалею - они и так плохо сохранились, в комнате влажно и все время горит печь… Кстати, а где вы познакомились с моим сыном?
Вопрос прозвучал вполне невинно, поэтому Стефан честно ответил:
-В его кафе на территории моей диаспоры.
-Так он все еще держит свое заведение? Отлично! - непонятно чему обрадовался Колум. - Вы показались мне довольно серьезным… хм, человеком. Насколько… хм, нешуточно ваше увлечение Тапи? Поймите меня правильно - я вовсе не собираюсь устраивать допрос. Буду откровенен. Мой больной на всю голову сын уговаривает меня создать гомункула – вернее будет сказать, сделать вам ребенка. С ним и раньше случались всякие выходки, но эта – уже не шутки.
-Раньше? – Ветка не нашел ничего лучшего, как спросить напрямую: - Тапи действительно привозил к вам кого-то еще?
-Пару раз, - подтвердил Колум. – Но я не стал бы считать это поводом для беспокойства…
-Вы бы на моем месте не стали беспокоиться? – Стефан отвел взгляд от сосудов, выпрямился и заложил руки за спину. В упор посмотрел на сира Эйре, который моргнул рыжеватыми ресницами и почти заискивающе улыбнулся. Привыкший к тому, что его пытаются обезоружить с помощью обычной улыбки, Ветка даже плечом не повел:
-Не смешите. Мой любовник предлагает меня поехать к своим родителям - и я соглашаюсь. Он уговаривает меня завести ребенка - и я соглашаюсь. Он говорит, что это возможно - и я ему верю. А потом оказывается, что до меня здесь уже кто-то был – и я все это время ничего не знал.
-Но вы же его не расспрашивали, верно? В любом случае, ни один из избранников моего сына не продержался долго после знакомства с семьей. Вам совершенно не о чем волноваться! - подытожил Колум ласковым, как прикосновение бархата, голосом, и Стефан чуть не расхохотался в открытую.
Кажется, кто-то пытается его запугать? Ну, это, конечно, вряд ли. Он усмехнулся:
-Я начинаю понимать, почему вы так хорошо ладите с людьми. Вы и с ними разговариваете, как с душевнобольными, которых надо успокоить?
Колум потер висок указательным пальцем. Ветка с интересом посмотрел на массивный перстень из диковинного металла, по виду очень старинной работы - возможно, даже из изделий дроу, которые когда-то создали их расу в мрачных подземельях Пергама.
Интересно, сколько ему все-таки лет? Не перстню – отцу его любовника.
-Угадали. Это моя политика, - неожиданно серьезно заявил Колум. – Мы… хм, прикармливали местных жителей веками. Еще их прадеды научились нам доверять. Когда что-нибудь случается - голод, захватчики, неподъемный валун в запруде или бесчинства собственных баронов – они сразу идут к нам. Люди знают, что наш суд будет самым справедливым во всей Эйре. А в обмен – отдают нам немного своей крови. Поэтому мы не испытываем нужды в запасах. Мне кажется, так – лучше для всех.
-Вы – истинный знаток дипломатии, – кивнул Стефан. – Только к чему себя обманывать?
-Что вы имеет в виду? – настала очередь Колума непонимающе хмуриться, а Ветки – объяснять:
-Вам нечего боятся, так как сильнее вас здесь, по-видимому, никого нет. И людям с вами, прямо сказать, повезло – не каждый вампир стал бы вести себя столь благородно. Так это представляете себе вы. А что на уме у тех людей, которые идут к вам, закатывая рукав для укуса? Может быть, они - просто вынуждены идти к вам, потому что у них нет выбора? Вы, конечно, защитите их от баронов, а вот бароны от вас – это вряд ли. Создать себе на прокорм стадо и заботиться о нем – это практично, но уже трудно назвать благородством.
-Может, оно и так, - пробормотал Колум и после паузы задумчиво предположил:
-Но все же, наверное, немного лучше, чем военная диктатура, прикрытая вопросами выживания?
-Не прикрытая, а - обусловленная, - отрезал Ветка. – Вы, урожденные, плохо знаете людей. Их нормальной реакцией на комара будет – прихлопнуть, а потом уже смотреть: были ли он сыт и куда летел. Обычно люди не любят то, что их кушает, если это, конечно, психически здоровые люди. И в условиях большого города с этим приходится что-то делать. Кстати, вы утверждали, что не верите Индре, - насмешливо напомнил он. Отец Тапи кивнул:
-И никогда не верил. Предпочитаю держаться подальше от Карса. Я не считаю, что абсолютная монархия лучше, чем военная диктатура. И я, конечно, не вполне согласен с методами, но прекрасно понимаю вашу цель. Общее благо – так, кажется, это называется?
Он снова улыбнулся – Колум вообще много улыбался, и это показалось Стефану очень знакомым. Вот только голос Колума снова был до приторности сладким – и здорово действовал на нервы. Ветка бросил взгляд на сосуды, в которых начало твориться что-то странное – два вещества, наконец, достигли взаимопонимания и теперь бодро переливались одно в другое через тонкие стеклянные трубочки. Похожий на глаз сгусток лопнул и лег на дно некрасивыми, разварившимися ошметками. А снизу - с безумной веселостью полыхал, постепенно разгораясь до нешуточного пламени, огонь в очаге.
Вдобавок, все это дело начало заунывно гудеть – с каждой секундой громче, и Стефан понял, что ему совершенно не хочется видеть, что произойдет дальше. За свою жизнь он не раз наблюдал самые мерзопакостные вещи, в некоторых даже принимал участие, но они далеко не всегда доставляли ему удовольствие.
В общем, раз на раз не приходилось.

URL
2009-07-23 в 11:15 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Я рад, что мы не по разные стороны баррикад, - искренне признался он. - На сегодня экскурсия окончена? Вероятно, ваш сын сейчас гадает, куда я запропастился.
-Да-да, конечно, идите, - отозвался Колум. – Вы меня тоже извините, но, кажется, у любовного эликсира, наконец, началась реакция. А ведь ждать пришлось три года… Думаю, вы найдете Тапи в вашей спальне, это в левом крыле, вторая дверь по коридору от центральной галереи.
Уже возле выхода мелькнувшая в голове мысль заставила Ветку нахмуриться и оценивающе посмотреть на дверь. Тяжелая, кованая, надежная, но вот замочной скважины – что-то не видно. Оно и понятно, в этом замке живет непуганый народ, и живет, в основном, своими увлечениями. Тогда как в другом Призрачном замке Николь лично следит за засовами, не слишком доверяя своим собратьям.
-Колум, а зачем вы занимаетесь алхимией? – поинтересовался Стефан задумчиво. – Вам так страшно умирать? Ходят слухи, что урожденных вулинов – почти невозможно убить, но если погибнет мир – погибнете и вы.
-Отнюдь не факт, - Колум на секунду оторвался от своих реторт и отвел со лба рыжевато-белесые волосы. - Шрамы на пальцах – напоминание о том, что следует быть осторожным. Я могу избавиться от них в любой момент. Могу залечить смертельные для человека ожоги – выжил же я, когда взорвалась лаборатория. Не пробовал, но если меня разрубить на кусочки, наверное, я сумею восстановить прежнюю форму. Так что я мало беспокоюсь за нас, если от Ойкумены останется хоть кусочек – там будет жить моя семья. А вот эту страну – мне было бы жаль. Я ее… хм, люблю – здесь удивительно спокойно, живут хорошие люди и все течет так, как принято. Кроме того, в мире есть еще много других забавных стран, - Колум замолчал, а Ветка озадаченно нахмурился.
Ему вдруг показалось, что в голосе сира Эйре мелькнуло сожаление. Вроде Тапи говорил, его отец много путешествовал до того, как осесть в Призрачном замке? Возможно, существует еще один способ стать сиром, кроме переходящего за грань тысячелетия возраста и победы в ритуальном осеннем поединке? Например, если в стране, где все «течет так, как принято», жениться на дочери предыдущего главы диаспоры?
Неужели причиной того, что Колум стал проводить свои ночи в бдениях над ретортами вместо того, чтобы разъезжать по свету – была женщина? Кажется, жалеть мадам Фелисити – было бы глупейшей затеей.
Ветка удивленно сжал губы и откланялся. Выбравшись из лаборатории, он решительно зашагал по темному коридору туда, куда указал Колум. Но быстро был остановлен – совсем рядом тяжелый мужской голос объявил:
-Нет, это невозможно! Когда Кэл сказал мне «Спокойной ночи», я сразу решил – да он просто издевается! Ну, и кто оказался прав?
-Вам лучше знать, - лениво бросил Ветка, оборачиваясь. Яркие, выразительные глаза дракона были наполнены отблесками, будто от пламени, хотя никакого освещения поблизости не наблюдалось.
-Здесь никто никогда не спит, и другим не дают, - пожаловался он и щелкнул пальцами: - Я, собственно, чего хотел? Ах, да. Как поживает старый добрый Лион?
-Цел и невредим. По крайней мере, на момент моего отъезда, - без особого интереса ответил Ветка, а дракон пояснил:
-На самом деле меня интересует, как там Тапи в Лионе? Парень – не большой любитель писать письма. Хотя в юности за ним наблюдался некоторый талант. К несчастью, я был слишком увлечен своими мемуарами, чтобы заняться этим всерьез.
-А что может случиться со взрослым вулином? – изумился Ветка. – И вообще, наверное, лучше спросить у него самого.
-Вдруг его там кто-нибудь обижает? – предположил дракон, но как-то не слишком уверенно, а Стефан уже откровенно фыркнул:
-Он и сам кого угодно обидит.
-Это точно, - довольно кивнул «дядюшка Тапилафьяма». - Я ему всегда говорил: некоторым пока на хвост не наступишь – голову не повернут!
-Наверное, я слишком надолго бросил его одного, - намекнул Ветка, пытаясь сделать шаг вперед, поскольку вовсе не был уверен, что слова дракона не относились к нему. Но фигура в доспехах даже не вздумала отступить.
-Подождет. Не каждый день к нам приезжают гости из Лиона. Славный Лион. Я помню, люди жили там, когда и города-то в помине не было. Может, мне как-нибудь к вам наведаться? - жизнерадостно предположил дракон. – Да и Кэлу было бы совсем неплохо проветриться.
Если бы Ветка в этот момент что-нибудь ел - точно бы поперхнулся. Нет уж, спасибо, вернее - упасите Боги! После всех приключений, связанных с визитом Индры, Стефану очень не хотелось видеть на своей территории кого-либо из других сиров.
-Послушайте, - твердо сказал он. – У вас нет оснований для паники. Лион – большой город, и там всякое может произойти. Но я за ним пригляжу. Как сир, я должен отвечать за каждого члена моей диаспоры.
-Надеюсь только на это, в противном случае мне придется вмешаться…- дракон задумался. Нечеловеческие глаза весело заискрились:
-Иногда драконы едят живых существ. Не припомню - я рассказывал историю о том, как съел викинга?
-Ну, я же не рассказываю, кого и при каких обстоятельствах съел, – не выдержав окровенного хамства, в том же тоне заметил Ветка. Ему все меньше нравилось происходящее.
-Думаю, вряд ли это был кто-нибудь из Древних рас, - равнодушно махнул рукой дракон. – Запрет Крови – отличная штука. Уверен, вам бы не понравилось быть разорванным на куски и разбросанным по стенам!
Ветка презрительно сощурился и только открыл рот, чтобы дать достойный ответ, как из темноты коридора вдруг неслышно появилась Фелисити. Видимо, спокойные ночи действительно не были здесь традицией.
-Стефан, дорогой, я приготовила булочки, - сообщила она, протягивая Ветке блюдо, полное дымящихся пирожков. – Но у меня есть условие - вы обязательно должны рассказать, как они получились. Я уже давно не пробовала что-либо готовить. С тех пор, как мы переманили Пруденс из замка в Пейле, у меня не осталось забот с хозяйством.
-Выглядит очень аппетитно, - заверил ее Ветка, аккуратно вынимая поднос из холеных рук с изысканно-бледной кожей. - А теперь я, пожалуй, откланяюсь. Меня ждут и уже, наверное, заждались.
-Бывают же чудеса! – ехидно прокомментировал дракон, как только Ветка удалился на приличное расстояние. - Он подумал о Тапи! И ты ему веришь?
-Его выбрал мой сын. У меня нет причин не доверять собственному ребенку, - с достоинством заметила Фелисити, и Стефан, стоявший возле каменной стены за соседним поворотом, одобрительно кивнул.
-Мне уже надоело ждать, когда вы, ребята, закончите валять дурака, и я уже перестал всерьез на это рассчитывать, - заявил дракон. – Но чем скорее Кэл с этим разберется, тем будет лучше для всех нас.
-Он тебе не нравится, дорогой? Мне показалось – вполне приличный вампир, такой спокойный, вежливый, – Фелисити сказала это так, как будто просто поддерживала светскую беседу. А Ветка нехорошо ухмыльнулся себе под нос, услышав драконовское:
- Спокойный, ха! Если мое мнение действительно кого-то интересует - хладнокровная и циничная тварь. Не отрицаю – не без харизмы. Но я таких уже видел: спокойными они бывают, только если все вокруг вертится по их желанию. Увидишь, как он разозлиться, если что-то пойдет не так! Да вы просто спятили, если решили, что ему не плевать на кого-либо, кроме себя!
-Ох, дорогой, а ты не слишком громкий? В коридорах – отличная акустика, ингредиенты Колума и привидений даже в другом крыле слышно, – озаботилась Фелисити, а дракон зевнул:
-Да ладно тебе, Фелис, черт с ним, мне-то все равно. Я Кэлу верю – он знает, что делает. Все, задержаться не могу - иначе мой шедевр погибнет ввиду отсутствия автора. А я уже на двести пятнадцатой главе, и мне было бы жалко потраченных усилий, - шаги дракона отозвались в коридоре звучным перестукиванием кованых сапог по холодному камню. Куда направлялись – определить не представлялось возможным, и Ветке пришлось поспешно совершить нечто среднее между дезертирством с поля боя и позорным отступлением.
Он шагал по коридору, отлично ориентируясь в густой, пыльной темноте, присущей всем замкам более-менее приличной древности, и размышлял с появившейся на лбу нехорошей складкой.
Что-то шло не так. Фелисити и дракон, пожалуй, были искренни: одна – в своем щедром гостеприимстве, которому невозможно сопротивляться, другой – в неприязни, продиктованной большим жизненным опытом. А вот приторная ласковость Колума – настораживала, в его симпатии можно было увязнуть, как в сахарном сиропе. Помниться, Тапи тоже вовсю старался задобрить Стефана по прозвищу Ветка, главу местной диаспоры, когда речь всерьез зашла о выживании…
Все делают одно и то же. И не стоило Колуму упрекать Ветку в неправильных методах управления диаспорой – после того, как его сын ради спасения своего кафе даже забрался к последнему в постель. И быстро занял там самую лучшую подушку. Это было так нагло и неожиданно, что Стефан сдался сразу – он признавал, что даже не пытался бороться с нарастающим желанием: сперва тонкая струйка снега, падающая с вершины горы, потом – самая настоящая лавина.
И теперь распутать этот клубок становилось делом невозможным, более того – с каждой секундой он запутывался еще больше, как будто все более странные причины вызывали - все более странные последствия…
Впрочем, их с Тапи настоящие отношения – как раз то, о чем Колуму лучше не знать. Отца Тапи можно было назвать странным, чудаковатым, безудержно увлеченным своим делом, но – никак не глупым. Миновав центральную галерею, Ветка окончательно понял, что не доверяет местному сиру. А если учесть, что Индра побывала здесь совсем недавно и что расстались они после прогулки по Лиону – далеко не лучшими друзьями (сир Карса даже не удосужилась попрощаться перед отъездом), можно предположить, что ощущения не обманывают.

URL
2009-07-23 в 11:16 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Неужели Колуму всерьез хочется, чтобы он открыл свое истинное лицо? Ну, если они настаивают, пожалуй, он даже не против – только вряд ли оно придется им по вкусу… Возле самого выхода из галереи Ветка обернулся и обжег стальным взглядом того, кто стоял за спиной.
Мальчик запустил руку в рыжие волосы и взъерошил их. Должно быть, шуршащий звук издавали его симпатичные замшевые башмаки с меховой опушкой. В остальном он был одет так же, как отец – в удобную, неброскую и простую одежду из темной шерсти.
-Я все слышал, - мрачно заявил он. – Мама не права, а дядя - прав. Ты – большой грязный подлюга.
Вместо ответа Ветка перехватил блюдо с пирожками одной рукой, а второй - влепил нахальному мальчишке пощечину. Он слишком устал, чтобы спорить с глупыми детьми, и почему-то был уверен, что жаловаться – не входит в привычки Тапилафьямы-млашего. Последний прижал руку к щеке, растерянно моргнул и посмотрел на Стефана с искренним изумлением.
-Меня еще никто никогда не бил, - тихо и торжественно объявил он. Ветка презрительно улыбнулся:
-Да неужели? Ну и как же тебя тогда воспитывают?
-А меня не воспитывают, - ядовито заметил мальчик. – Меня любят. Того, кого любят, - не воспитывают.
Ветка пожал плечами, будто говоря: «Ну и семейка!». После чего повернулся и решительно зашагал по темному коридору, не оборачиваясь и точно зная, что странный, чересчур серьезный мальчик смотрит ему вслед.
Спальня, приготовленная для них с Тапи, оказалась вполне прилично обставленной в лионском духе. Здесь не было гобеленов и рогов – зато была бледно-зеленая с позолотой мебель, широкие двери, ведущие в ванную комнату, а также - камин с мраморной полкой для подсвечников. Широкий письменный стол и множество нефункциональных, но приятных для глаза безделушек. Удачно миновав дверь и не уронив ни одной булочки, Ветка с холодным интересом посмотрел на Тапи.
-Так…У вас какая-то особая трава во дворе растет? – уточнил он, разрешая своей природной язвительности вырваться наружу, как высовывает на заре свой любопытный нос из норы лисица. - Когда мы уезжали из Лиона, ты был вполне нормальным вулином. За исключением некоторых частностей, конечно. Ну, и что у нас случилось на этот раз?
Не дождавшись ответа, он опустил блюдо с булочками на ближайшую плоскую поверхность. Подошел к креслу и удивленно сжал губы, рассматривая съежившегося в нем любовника. Жертва произвола лионского сира убрал руку от лица и, наконец, раскололся:
-Нет, ты только посмотри, какая прелесть! Иногда я - просто обожаю своих родителей!
Тапи кивнул в сторону постели. Вид у него был растроганный. Ветка с подозрением повернул голову, задержавшись взглядом на отблесках свечей, вплетшихся в волосы Тапи живым, свежим золотом. И обреченно вздохнул - на бледно-зеленом покрывале лежали два кольца, явно очутившиеся там не с помощью магии. Их просто кто-то принес и положил на идеально заправленную постель.
Это были самые настоящие обручальные кольца, какими пользовались в храмах, соединяя судьбы, но одно – с огромным бриллиантом, а второе – с не менее красивым, но гораздо более миниатюрным изумрудом. Их металл точно так же потемнел от времени, как у массивного перстня на пальце Колума, а драгоценные камни, наоборот, блестели как новенькие. Не дешевые, должно быть, безделушки - впрочем, местному сиру явно не приходится жаловаться на безденежье.
-Их необязательно носить на пальце. Например, можно заказать подвеску и надевать на шею, - настороженно заметил Тапи, словно уловив недовольство Ветки раньше, чем тот его высказал. И в ответ на иронический взгляд, безнадежно кивнул:
-Ладно, временами я бываю сентиментальным… Может быть, даже слишком. Не уверен.
-Ты единственный, кто рыдал над «Спящей красавицей», - припомнил Стефан. – Вот не знаю, показалось мне или нет, что весь театр смотрел не на сцену, а на тебя.
Тапи недовольно дернул бровями:
-Это было давно и неправда. И потом, кольца – другое дело, пускай даже обручальные… Они ведь не хотели ничего плохого. Наверняка - одна из папиных шуточек. Давай просто их примерим, а? - в голосе мэтра промелькнули виноватые нотки. Кажется, ему действительно было неловко из-за дурацкого поступка родителей, и раздраженный Ветка только криво улыбнулся:
-Не помню, чтобы я делал тебе предложение. Даже если бы ты был женщиной, я бы сто раз подумал прежде, чем решиться на столь экстремальное удовольствие.
-Ну, что ты, милый, все не так плохо… Вот видишь, это вполне безболезненно, - широко улыбнулся мэтр Тапилафьяма, когда кольцо с бриллиантом оказалось на пальце Ветки вместо одного из его перстней.
Проигнорировав инсинуации, Стефан осмотрел собственную кисть - бриллиант переливался в отблесках свечей на каминной полке и выглядел великолепно - как раритетная вещь, которую не стыдно показать даже перекушавшимся эстетам из Призрачного замка. И пусть завидуют, кольцо – явно штучной работы, к тому же раритетное, такое в ювелирной лавке запросто не купишь. Неожиданно придя в отличное настроение, Ветка осторожно надел второе кольцо на чужой, тонкий и музыкальный палец.
-Мне нравиться, когда ты бываешь сентиментальным, - признался он, не отпуская вверенной ему руки и медленно исследуя кончиками пальцев бледную кожу от запястья до плеча. Он чувствовал, что ему было нужно расслабиться, вероятно, слишком много впечатлений.
-Разумеется, - не поверил Тапи и скептически вздохнул. Услышав в этом вздохе первые отголоски страсти, Ветка самодовольно усмехнулся.
Следующие пять минут убедили его в том, что Колуму пришла в голову исключительно удачная мысль. Ласковым, как маленький котенок, и податливым, как крем-брюле, Тапи бывал далеко не всегда. Должно быть, у него и впрямь приступ сентиментальности. Не прерывая жаркого поцелуя, Стефан быстро провел ладонью между бедер мэтра – упругих, сейчас напряженных, знакомых на ощупь до блаженного нытья внизу живота. Убедившись в наличие ответного желания, он, не медля ни секунды, легко подхватил сладострастно охнувшего Тапи на руки. Стоявшее на софе блюдо оказалось откинутым куда-то в сторону - булочки с шорохом разлетелись по полу, а само блюдо жалобно зазвенело в углу, между секретером и тяжелым шкафом для одежды.
-Чудовище, мама же старалась! – буркнул Тапи, цепляясь за шею Ветки. – Надеюсь, она не положила туда мышьяк с кровью? – кажется, всерьез озаботился он, оказываясь на постели.
-Я так понимаю, от твоих родителей всего можно ожидать, - спокойно согласился Стефан, и это спокойствие непонятным образом контрастировало с жадно шарящими по пояснице Тапи тяжелыми руками. – Вместо того чтобы предъявлять претензии, мог бы и поблагодарить. Не каждый согласился бы поехать в такую глушь.
-А я чем занимаюсь? Если тебе кажется, что я недостаточно благодарен…– бросил Тапи, простонал что-то невнятное и, отдышавшись, заметил:
-Это, драгоценный, уже просто нечестно! Пытки – не лучший способ заслужить благодарность!
-Но я же все-таки мафиозо, - ехидно напомнил Стефан, окидывая картинно распростертого на постели вулина разгоревшимся взглядом. И когда он уже решил, что больше не в силах выдержать того, каким захлебывающимся, мелодичным голосом постанывает Тапи, когда ему сильно, почти грубо прикусывают распухшие от ласк соски, их отвлекли. Причем так бесцеремонно, что Ветке захотелось немедленно дать самому себе лицензию на убийство.
В комнате плакал ребенок.
Тихий, жалобный плач, метнувшийся под потолком и заставивший обоих остановиться, взглянув друг на друга - лихорадочными зрачками, в которых метались, не находя выхода, красные отблески.
-Это не я, - на всякий случай предупредил Тапи, а Ветка с трудом перевел дыхание и наклонил голову, прислушиваясь:
-И тем более, не я.

URL
2009-07-23 в 11:16 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Верю, – Тапи попытался приподняться и оглядеть комнату. – Эй, да что с тобой такое? Секс отменяется – ты не слышишь? Здесь точно кто-то есть!
-Отменяется, говоришь? Кому-то точно не повезло, – Ветка вздернул верхнюю губу в хищном оскале и резко поднялся с кровати.
Движимый лишь одним инстинктом – отыскать и ликвидировать причину задержки, он методично перерывал комнату, без труда расшвыривая стулья и почти срывая портьеры. Пришедший в себя Тапи наблюдал за ним с постели – и, судя по виду, получал грандиозное удовлетворение от неповторимого зрелища взбешенного Ветки. Таким он помнил его - только по памятной ночи в лионском Призрачном замке, когда тот вошел в спальню, на ходу развязывая ворот рубахи.
-Вуаля!... Опять шутки твоего отца? Откуда он ЭТО взял? Честно говоря, на такое даже я не способен, – Стефан присел возле перевернутой шляпы с пером, с интересом разглядывая прятавшееся под ней, благо размер позволял, существо. Которое перестало плакать и занималось тем, что сидело на широких полях и растирало по щекам крошечные слезы. А потом – подняло на Ветку очевидно нечеловеческие глаза сапфирового оттенка, но – абсолютно без зрачков.
-Мне страшно! – звонко и требовательно объявил ребенок. По размерам он был не больше, чем лионский уличный воробей, и являлся счастливым обладателем стрекозиных крыльев, прозрачных и блестящих – словно материалом для них была выжатая из горного камня слюда. Тапи замер на своем наблюдательном пункте – ему было очень интересно, как Ветка отнесется к появлению в их спальне настоящего сказочного существа.
Вернее, даже не существа. Иногда Единое бывало весьма причудливо в своих формах.
-Положим, это я вижу, - хладнокровно кивнул тем временем Ветка, похоже, забыв даже об обещанном сексе. - Дальше что?
Ребенок неожиданно улыбнулся. Это была обычная, хорошая и детская улыбка существа, не подозревающего, что все умрут - за исключением, разве что, эльфов и вулинов. Ей не мешали даже мелькнувшие в маленькой пасти крошечные, но острые зубки. Каждый – как отточенное шило, если укусит – наверняка до крови.
-Ты сильный, - доверчиво протянул малыш с восторженными нотками в тонком, звенящем голосе. – С тобой не страшно… Можно, я останусь? Я могу выполнить твое желание. Я все могу, - с гордостью сказал он и взмахнул ресницами. Глаза без зрачков замерцали - будто по сапфирово-синей мути глубокого омута прошли судороги волн, на которых все еще блестели хрустальные осколки слез.
-Что, правда? В таком случае, я хочу, чтобы ты прямо сейчас отсюда… - начал Ветка, но быстро оказавшийся рядом Тапи приложил к его губам палец:
-Даже не вздумай! Пусть плачет – это легкие слезы. Крокодилы, знаешь ли, тоже плачут.
-Сравнил! Этот-то что может мне сделать? – откровенно изумился Ветка. Мэтр усмехнулся:
-С точки зрения силы – наверное, ничего. Только если загадаешь быть повелителем мира – станешь бароном в ближайшем замке. Это в лучшем случае, в худшем – он не знает ничего, кроме своей поляны. Вот и будешь до конца жизни – самым главным жуком... Нет, они всегда честно выполняют желания - в меру своих сил конечно. Вообще-то, я никогда не видел, чтобы магия фейри работала как надо, поэтому ни мы, ни люди к ним не лезем. Они – хорошие, но на всю голову чокнутые.
-Магия фейри? – уточнил Ветка, снова переводя взгляд на крошечного, уже успокоившегося ребенка. – Так он - волшебное существо?
-У нас их называют - «создания». Думаю, пикси, но еще не имаго, - пояснил Тапи. - Говорят, они рождаются из цветов. Симпатичный малыш, правда? На самом деле, они бывают разные. Некоторые – страшнее конкурентов. Короче, не стоит с ними связываться. Я так понимаю, этот сбежал от братишки, его спальня в нашем крыле. Других версий – не вижу.
-Значит, твой брат разводит в доме фейри? Ну, после знакомства с твоими родителями – ничуть не удивляюсь, - вовремя посмотрев в сторону Тапи, Стефан перехватил занесенную для удара руку:
-Пощечина? Ну что ты, милый, это так по-женски! - издевательски проговорил он. – А ты еще возражал против платья.
-Могу изобразить хук слева, - предложил Тапи, но Ветка только покачал головой:
-Думаю, не стоит. Нос мне уже перебили, - он подошел к окну, раздвинул уцелевшие после обыска портьеры и рывком распахнул ставни. Отчаянно и радостно взвыл, ворвавшись в уютную спальню, колючий осенний ветер, а живописные звезды на близком и ясном ночном небе мало чем отличались от светлячков в темной траве.
-Так, ты, Дитя Цветов или как там тебя, - скомандовал Стефан. - Мне с тобой возиться некогда. Марш отсюда.
-А можно?… - заикнулось существо.
-Нет, нельзя, - оборвал его Ветка и от души рявкнул: - Пошел вон!
В сумраке блеснули слюдяные крылья. Напоследок ребенок бросил на Ветку обиженный взгляд, но тот уже закрывал окно – чем плотнее, тем лучше. Подумав, задернул портьеры.
-Ну, и обязательно было так грубо? – остался недоволен Тапи, снова лениво разваливаясь на кровати. - Я начинаю сомневаться, что ты будешь хорошим отцом.
-Я буду отличным отцом, - заверил его Ветка, подходя ближе осторожными, бесшумными шагами. Так стал бы подкрадываться к добыче хищный зверь. На пальце вулина красовалось кольцо с бриллиантом и радовало глаз дороговизной. – Я буду его кормить, а ты – воспитывать.
-Прокормить я и сам смогу. «La Lune» приносит не так уж мало доходов, - самонадеянно заметил мэтр. – И кстати, почему ты решил, что это будет сын?
-Ты планируешь что-то другое? – удивился Ветка, опускаясь на колени рядом с постелью. Его ладони решительно легли на женственные бедра. Одним движением Стефан подтащил ничуть не сопротивлявшееся худощавое тело ближе к себе, осторожно стянул с длинных, стройных ног уже ненужные кюлоты и погладил идеально плоский живот, украшенный дорожкой из темно-золотистых, шелковистых на ощупь волосков. Тапи откинулся назад, закусил губу и, наконец, замолчал – словно ему вдруг стало не до споров и объяснений. Сжав хрустнувшими пальцами широкие плечи любовника, он напряг мускулы живота, привычно позволяя ему первым начать их любимую игру.
И, почувствовав, как внутри него все сжимается от жаркого и тяжкого, как прилив в бурную погоду, ощущения нарастающего удовольствия, Ветка понял – это уже давно не игра.
А если игра – то уже давно не по правилам.



Южная ночь никогда не бывает тихой.
Она может быть беззвездной – когда весь мир закутывается в плотное черное покрывало, и даже воздух становится удушливым и неприятным на вкус. В такие ночи по пустыне проносятся смертельные для караванов смерчи, а дети долго не могу заснуть на своих циновках, пугаясь теней на беленых стенах. И если ты идешь по дороге в такую безветренную темную ночь, ты никогда не можешь быть уверен, куда ставишь ногу – следующий шаг, возможно, будет шагом в бездну.
Она может быть и другой – когда небо вдруг покрывается сетчатой россыпью огромных и теплых звезд, высоких и гордых, как Дети Пророка, но – способных из прихоти осветить своим щедрым жаром дорогу усталому одинокому путнику.
И страшнее всего, величественнее всего - наполненная бросающей в дрожь гармонией всеобъемлющая фиолетовая темнота над Великой Пустыней, над которой звезды особенно тщательно разбрасывают свои драгоценные камни. Безбрежная серая плоскость песка от их волшебных бликов становится еще больше, между барханов еще зловещей завывает ветер, с неба смотрит Южный Крест, и еще более пронзительным становится ощущение, что некуда бежать и негде укрыться от всевидящего ока Судьбы.
Говорят, в такую ночь можно увидеть в песках голубоватое сияние – в том месте, где еще сохранились среди песчинок ничтожные кусочки Небесного Железа, подаренного великодушным Элем своему избранному народу.
Южная ночь может быть разной. Так или иначе, она – никогда не бывает тихой. В городе тебя окружают шорохи и приглушенные шаги по уличной пыли – быть может, это за тобой следует сама смерть с коротким кривым мечом в смуглых пальцах и воспаленными, злыми глазами? В песках – душераздирающе завывает ветер и слышится скрип сдвигаемых рычагом времени пластов. В джунглях - любовно переплетается листва, чьи оттенки смешиваются, как население в стране, где живет множество племен, да еще слышатся повизгивания укрывшихся среди ветвей обезьян. Что-то шуршит в траве, хлопает крыльями и шепчет на разные голоса, доказывая - лес никогда не спит. Дорога предупреждает о себе равнодушным шелестом растений, насмешливым бульканьем воды в придорожных арыках, писком ночных грызунов и далеким рычанием плотоядных Призрачных кошек. Их многообещающее рычание вновь напоминает тебе о смерти.
Потому что - нет ничего опаснее, чем южная ночь.
Ежи почти утонул в объятиях наполненной странными звуками темноты, когда Анвар, наконец, сделал первое движение. Он шагнул вперед - и рус благоразумно отступил к двери, больно ударившись об нее спиной. Совершенно не вовремя мелькнула мысль о том, что Фьянир, должно быть, уже далеко – вероятно, продолжает праздновать в Спальнях, так что помощь не придет вовремя.

URL
2009-07-23 в 11:16 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Это если не считать, что его специально, с непонятными намерениями бросили здесь одного, вернее, не совсем одного - наедине с четко выраженной опасностью. Недаром его предупредили звуки – он даже различал, как по двери, перебирая цепкими лапками по деревянной, влажной от росы поверхности ползет большой мохнатый паук, разжиревший от крови своих беспечных жертв. Ежи растерянно оглянулся по сторонам, не увидев, впрочем, ничего особо примечательного – сторожка, как сторожка. Он чуть не застонал от осознания собственной беспомощности.
Рус отнюдь не был уверен, что ему повезет в третий раз – две первых встречи с Анваром наедине закончились легким испугом, не считая, конечно, того шока в обставленной в европейском стиле комнате, куда их перенес огромный и страшный джинн из бхаратской сказкой. Сказки сказками, а сейчас рус был готов обрадоваться даже джинну или самому калифу – собственно, новый доминус пока что не сделал ему ничего плохого. Возможно, просто не успел, в тот единственный раз, когда Ежи его видел, темно-карие, странноватые глаза были совсем недобрыми – скорее, раздраженно-веселыми. И еще он улыбался – но после всех услышанных за свое короткое пребывание в Спальнях слухов Ежи уже не был склонен доверять здешнему хозяину.
А что до легкой, словно всем довольной, белозубой улыбки – тигр перед прыжком тоже скалится… Да и Анвар, вновь неподвижно застывший в своем конце сторожки, - зверь приблизительно того же порядка, к тому же наверняка еще и разъяренный. Он бы и сам не чувствовал себя лучше после прошлой недели – тело Кази унесли евнухи, а молчаливого торговца, которого привела калифская охрана, рус тщательно осмотрел издалека. Результаты осмотра не могли не радовать: Анвар был взъерошен и мрачен, но вполне цел.
И все равно – о таком лучше забывать сразу...
Всего несколько недель – а сколько всего уже успело случится! Как же хочется обратно в Тирнанн-Огг, в Валатерру, в домен Хаунга-Минори-Терция, к доминусу Сервилиэлю, где тихо и спокойно, и полно прохладных фонтанов из белого мрамора, а красивые статуи, и существа ведут себя благопристойно хотя бы при других!... Ежи знал, что является счастливым обладателем весьма редко умения – виртуозно закрывать глаза на то, что ему не хочется видеть, будто этого – не существует. Конечно, можно попытаться поступить так и на этот раз, представить себе, что он здесь – совершенно один, может быть, бурю пронесет мимо, и зверь успокоится…
Но услужливая память вдруг уверенно подсказала Ежи финал их затянувшейся мизансцены, хотя последний был вовсе не в настроении ее слушать.
Однажды доминус пригласил родственников на обед в летнем, просторном триклинии, куда солнечный свет проникал прямо в окно, проделанное в потолке, и падал на мраморный пол и прекрасные лица сидов. Гости возлежали вокруг огромного круглого стола, пили вино из каменных кубков, отлично сохранявших первозданный вкус, и громко смеялись. После того, как дети удалились в свои комнаты, Ежи вышел прогуляться в перистиль – ему нравился сад, опоясывающие его галереи, фруктовые деревья, тщательно постриженые кусты и фонтаны. Но в этот раз удовольствие оказалось испорчено – на любимом месте, посреди бушующего великолепия природы, он разглядел, как двое еще совсем молодых сидов из ветви Премиум загнали в угол между верхней и нижней галереей раба и уже задирают ему тонкими аристократичными пальцами нежно-голубую тунику.
На вид мальчику было лет тринадцать, он был похож на перепуганную птичку и даже не думал протестовать, только все время просил: «Не надо, доминус Камиэль, пожалуйста, не надо…». Сида, на которого был устремлен взгляд удивительно бессмысленных от испуга глаз, это ничуть не смущало – «доминус Камиэль» вел себя с бесцеремонностью наглого, привыкшего к вседозволенности юнца. Словом, обычного молодого сида, каких было полно сейчас в триклинии. Голубая туника скользнула на яркую траву как крылья экзотической бабочки, и Ежи с содроганием услышал жалобные стоны мальчика и пьяный голос молодого сида, отпускавшего жертве какие-то глупые комплименты. Кажется, ему действительно был симпатичен маленький человек, и он искренне пытался не причинять ему лишней боли – это если, конечно, исключить факт грубого принуждения.
А второго, постарше на вид, который держал мальчика за волосы и с любопытством разглядывал зареванную и уже даже не красивую мордашку, похоже, вообще все устраивало. Он просто скучал в ожидании своей очереди.
Ежи прошел по верхней галерее дальше и предпочел забыть о том, что видел. Тем более, он немного знал мальчишку - раб был собственностью родственников доминуса Сервилиэля, и его совсем недавно купили на место умершего виночерпия. Но перед тем, как похоронить этот кусок своей биографии в памяти, Ежи сделал еще одну вещь, о которой также собирался забыть.
Хозяина он нашел в уединенной беседке, видимо, тот тоже подустал от чересчур шумных после второго бочонка чистейшей мальвазии гостей. Ежи даже расстроился – он не хотел лишний раз беспокоить доминуса, который наслаждался трубкой. К тому же последнему могло и вовсе не понравится вмешательство обычного воспитателя детей в дела его знатных гостей. Однако, взрослый сид только гневно сверкнул зелеными глазами: «Говоришь, это был Ками? Засранцы! Плиниэлю придется научить их гадить только в собственном домене… А если бы это увидели дети?». Все следующие дни, пока гости находились в домене Хаунга-Минори-Терция, Ежи втихую наблюдал за теми двумя молодыми сидами. Они вели себя идеально и были очень вежливыми даже чужими с рабами, а мальчишка-виночерпий с самой приветливой улыбкой и порозовевшими щечками шнырял среди гостей и разливал мальвазию по каменным кубкам.
Доминус Сервилиэль был неплохим хозяином, и еще он очень любил своих детей – хорошенькую, как майская стрекоза, девочку и умненького мальчика с легкой, чуть насмешливой улыбкой. Каким хозяин, всеми уважаемый сид, был вне дома – этого Ежи не знал. Да, честно признаться, и знать не хотел. Инстинкт всегда вовремя подсказывал ему, где нужно закрыть глаза, чтобы не видеть лишнего.
Но теперь Ежи смотрел на молчащего Анвара, вдыхал напряженный и влажный воздух, которым была пропитана сторожка, и разум подсказывал ему: от того, кто привык считать себя хозяином, можно ожидать чего угодно.
Он же видел, как ни старался скрыть это от самого себя, – раба можно наказать, изнасиловать, ударить, просто сорвать плохое настроение, и то, что в Валатерре с ним этого никогда не делали – еще ничего не значит. Ежи хорошо запомнил то, каким Анвар был в комнате, куда их перенес с невольничьего рынка джинн – самоуверенным и очень настойчивым, почти грубым в попытке получить желаемое. У Анвара, насколько он слышал, большая семья, в которой торговец – младший, а стало быть, любимый сын. Вероятно, его баловали просто из желания сделать мальчику приятное. Должно быть, он и сам не привык отказывать себе в разного рода небольших удовольствиях…
«Да, но он – больше не мой хозяин», - с какой-то отчаянной храбростью напомнил себе Ежи и вздрогнул, чувствуя, как по спине бежит что-то, больше всего напоминающее большого паука. Ощущение было неприятным, но оно вернуло его к реальности – и рус сообразил, что замерз до костей в этой влажной хижине.
Ну, и как это называется? Сколько уже времени они так стоят, пытаясь разглядеть друг друга в темноте? Минут пятнадцать, час – или больше? Видимо, кому-то придется начинать говорить первому. Откашлявшись, рус воззвал к темноте:
-Послушай, это уже глупо… Может, как-нибудь объяснишься?
И тут же обругал самого себя. Ну и дурак. С чего он решил, что с голодным тигром можно разговаривать, как с расшалившимся детьми, которые только что в процессе игры в «лови вора» разнесли чуть ли не пол-атрия?
Сердце снова нехорошо кольнуло болезненной ностальгией, от которой еще не придумано лекарств. Дети. Однажды они так и сделали. А он – помог вернуть все на свои места и ни слова не сказал об их выходке доминусу. Потому что был рядом с ними уже очень много лет – в Валатерру его привезли еще подростком и так давно, что сам он весьма смутно помнил, как все это началось. Забавно, пожалуй, вышло - единственным, кому доминус Сервиэль доверил детей – был человек, а не сид, к тому же какой-то чудной - родом с далеких, почти легендарных, им самим забытых Рыбацких островов.
Хотя, чего уж тут странного? Тем двоим из ветви Премиум он вряд ли доверил бы даже посторожить спящего младенца…
Услышав в тишине звук голоса, Ежи широко распахнул заболевшие от напряжения глаза и инстинктивно прижал правую руку к груди, ощутив под кожей нагретый дневным солнцем шелк. Голос у Анвара был таким же, как он сам – слишком громким, подрагивающим, как туго натянутая струна, и очень опасным.
-Почему ты хмурился, когда меня уводили? – спросил он. - Когда нашли мертвого Кази? Ты всерьез не поверил, что это сделал я?
-Я сомневался, - предпочел ответить честно рус, сердце которого билось часто-часто, и на слишком длинные фразы просто не хватало дыхания. - Убийца выманил Кази во двор, а потом сидел рядом и ждал, пока он истечет кровью. Это сделал человек с холодным сердцем – или вообще без сердца... Он предусмотрел все, чтобы его не заподозрили, и если бы Хамед не сказал нам правду…

URL
2009-07-23 в 11:22 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Однажды я убил человека, - вдруг прервал его Анвар и сцепил руки на своих плечах. В узких глазах плескалась расплавленная золотая масса, достигшая, как Ежи сильно подозревал, критического уровня.
- Это случилось на празднике урожая в эмирстве Эль-Харра, оттуда родом одна из моих матерей. Мы с ним знали друг друга с детства, оба любили скачки, даже выбрали себе коней из одного помета – и надо сказать, нам досталась пара отличных жеребцов, только у меня был черный, а у него – с пятном на лбу. Оба были безумно хороши, и мы решили проверить их в конных состязаниях. По условиям нужно было пересечь горную гряду и оказаться на другой стороне перевала раньше остальных. Мы вдвоем ушли далеко вперед и долго скакали вровень, пока я не почувствовал, что конь подо мной начинает выдыхаться. Мой приятель тоже это заметил, потому что весело рассмеялся, обернувшись. Ему все еще казалось, что наша с ним бешеная скачка – всего лишь игра. Но для меня она уже не была игрой. Я пришпорил коня, надеясь, что его хватит на этот рывок, - работорговец болезненно дернул уголками губ.
-Он так и не обернулся, даже не смотрел на меня, только вперед, где его ждала победа. А меня – позорное поражение, хотя, Эль свидетель, я сделал все, что смог. Или не все, пришло мне в голову – и я ударил его рукоятью сабли по затылку на полном скаку. Мне повезло - этого никто не видел. Его нашли уже позже те, кто ехал за нами, кем-то моментально ограбленного, а конь пропал. Поэтому в его смерти обвинили разбойников, которых видели в этих местах. Выигрыш достался мне. Я даже не помню, что это было - должно быть, какая-нибудь рабыня или мешок золота. Видишь, я вполне способен принести смерть другому из-за нелепой причины…
-Да, но не так хладнокровно и расчетливо, как это сделал тот, кто убил Кази, – успокаивающе улыбнулся рус, который отчаянно мечтал вытащить паука, штурмовавшего пройму его халата, но не смел пошевелиться, чтобы не оказаться в проигрышном положении.
-Ты прав, эфенди. Знаешь, я даже рад, что мы с тобой оба очутились здесь. Теперь мы на равных. Это все намного облегчает, ты согласен? - Анвар вдруг отпустил руки, сузил глаза и глубоко втянул воздух тонкими ноздрями.
Что было очень похоже на то, что зверь наконец-то решился на прыжок. Ежи снова моментально вытянулся, прижавшись к стене. Сердце дало знать о себе захлебывающимся трепетом, по коже побежали нехорошие мурашки. В голове мелькнуло что-то похожее на мольбу, вот только Ежи, как ни старался, не мог вспомнить, каким Богам был посвящен при рождении – Рыбацкие острова остались в памяти только колючим ветром и солеными морскими брызгами. Так было всегда – любая попытка вспомнить прошлое, оставшееся за пределами Валатерры, заканчивалась возникавшей в голове легкой рассеянностью мыслей, и Ежи сильно подозревал, что его память просто что-то скрывает – что-то, чего ему не хочется помнить. Рука руса еще быстрее зашарила по влажному дереву, пытаясь отыскать засов двери, и когда его пальцы уже нащупали что-то вроде щеколды…
Зверь все-таки прыгнул.
Перед глазами мелькнуло смуглое, полуобнаженное тело, как и следовало ожидать, оказавшееся сильным и гибким. Зашуршал, сминаясь, тяжелый атлас и легкий шелк, судя по звукам, последний даже попытался порваться. Защищаясь от реальности плотно сомкнутыми веками, рус мысленно позвал на помощь – но почему-то не Богов, а оставшуюся на Рыбацких островах, но никак не в памяти, маму. Само собой, мама не появилась – а вот сильные руки, которые, казалось, могли при желании сломать вдруг показавшееся хрупким тело, крепко прижали Ежи к себе. Причем чувствовал их рус на своем теле - где-то в районе бедер.
Открывая глаза, он уже сильно подозревал, что увидит - Анвар преданно смотрел на него снизу вверх, обхватывая его ноги и сжимая их в крепком объятии. И взгляд у него был даже не странный, а просто отчаянный.
Глупый, упрямый ребенок встал перед ним на колени…
-Прекрати немедленно! – потребовал Ежи, срываясь на крик. Кричать он позволял себе очень редко – и уже тем более, никогда не кричал на глупых детей, потому что твердо верил – если от них с их детским упрямством и можно чего добиться, то никак уж не криком. Так вышло и на сей раз - Анвар только плотнее прижался к нему, явно не собираясь отпускать на свободу по первому же требованию. «Он слишком близко!» - с ужасом понял Ежи, попытался оттолкнуть незнакомое и порядком тяжелое тело, не сумел и обреченно втянул воздух пересохшими губами, чувствуя, как кожа начала знакомо леденеть.
Он уже знал, что будет дальше – это будут острые иглы, вонзающиеся в тело раскаленными остриями. Как муравьи, в одну секунду выпустившие под кожу весь свой запас яда. Это будет больно, а потом он упадет в обморок. Ежи точно знал, как это бывает – в конце концов, когда-то его хватило на пару отчаянных попыток преодолеть свой страх перед любыми прикосновениями…
Нет. Не страх. Настоящую физическую боль. Наверное, доминус Сервилиэль еще и поэтому с такой легкостью доверил ему своих детей – Ежи скорее предпочел бы быструю и легкую смерть, чем даже легкое, мимолетное объятие. И вовсе не только по моральным соображениям или из-за привязанности к данным конкретным детям.
Проигнорировав слабое сопротивление, Анвар опустил глаза, и сторожку вдруг наполнили звуки лихорадочного шепота:
-Не бросай меня, пожалуйста, я же больше не выдержу, я не смогу без тебя, я сойду с ума, если уже не сошел, раз стою здесь на коленях перед своим собственным бывшим рабом… - Анвар снова поднял голову, его взгляд говорил о том, что он вполне готов к тому, чтобы начать умолять. Ежи вгляделся в надменно-красивое, переменчивое – и упрямое лицо с такой богатой мимикой. У него уже не хватало терпения выдерживать медленно ползущий по телу игольчатый холод, рождающий в голове панический, мешающий соображать страх, поэтому он только нервно выдохнул:
-Отпусти меня, ради Богов! Это болезнь, как ты не понимаешь? Я не могу, забудь обо мне, это невозможно!…
Когда Анвар вдруг начал резко вставать, русу пришлось вцепиться в его волосы, чтобы не упасть, но работорговец, кажется, этого даже не заметил. Он удерживал Ежи на руках так непринужденно, будто бы тот ничего не весил.
-Тогда мне придется умереть, - высказался Анвар самым решительным тоном, и его взгляд вновь изменился. Теперь это был взгляд – тяжело психически больного человека.
-Вот дурак! – в отчаянье выдохнул Ежи, болтающийся между небом и землей, вернее – между полом и потолком. Ледяные иглы буравили тело насквозь, как древесные жуки – старые подгнивший ствол, сердце билось как бешеное, голова шла кругом. К счастью, Анвар хоть и держал его крепко, но прикасался не к обнаженной коже, а к мягкому шелку шаровар, поэтому настоящей боли все же не появилось. Поэтому рус перевел дыхание и не слишком уверенно возразил:
-Никто не станет умирать по доброй воле…
-А зачем мне жить? Чтобы мучаться дальше? Это же хуже пыток! – заявил Анвар так безапелляционно, что Ежи невольно поверил.
Рус зажмурился и попросил прощения – у своей любимой девочки, которая оказалась очень мужественной и сильной, куда мужественнее и сильнее его самого. И у другого ребенка, тоже любимого, который умел огибать препятствия, как легкий летний ветер, даже не замечая и упорно стремясь вперед. Он сам научил их этому – потому что всегда хотел, чтобы его славные малыши были счастливы. Он и другим хотел только счастья.
Искренне хотел – но то ли из-за чудовищного совпадения, то ли по допущенной где-то им самим ошибке так и не смог никого сделать счастливее.
Более того, он всех ухитрился сделать несчастными. Его воспитанники чуть не погибли по его вине. Анвар потерял все, что имел, и оказался на месте своего товара. Из-за руса и нездорового пристрастия к наркотикам, евнух Ульбек жестоко убил ни в чем не повинного малыша Кази и погиб сам от рук озверевших наложников. И даже Ким, его верный защитник и опекун в этих стенах, несчастен рядом с Ежи, хотя и слишком добр, чтобы требовать того, чего рус все равно не сумеет ему дать…
Дни шли, а жертв становилось все больше. Видимо, Судьба – такая страшная штука, которая все-таки существует. Наверное, ему не следовало вообще появляться на свет и никогда не садиться в ту лодочку, которую когда-то так удачно перехватили пираты в холодном северном море…
«Я уже думал об этом», - вдруг понял Ежи. Это было на краю плоской белой крыши, где расстилались по мрамору ковры, дымились массивные курительницы, отпугивая больших зеленых мух, и валялись бесчисленные разноцветные подушки. Рус стоял спиной к новому хозяину и каким-то шестым чувством знал, что тот пристально смотрит на него - будто пытается распознать и отнести к какому-то виду. Так смотрят на пришпиленное к бархату необычное, удивительно красивое насекомое, еще живое и вполне могущее обладать острыми жвалами. Хотя откуда бы им взяться у того, кто всю жизнь привык быть окруженным исключительно приятными существами – молчаливыми рабами, заботливыми хозяевами и их милыми детьми?
Не было у него никаких жвал. И другой защиты тоже не было.

URL
2009-07-23 в 11:22 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Был только растерянный и усталый человек, которого пробирала настоящая дрожь при мысли о том, сколько еще жертв нужно принести на этот алтарь прежде, чем он рухнет и погребет его под своими останками?
Он даже не прыгал – не решился бы. Его просто шатнуло вниз - это был лучший способ сделать так, чтобы вокруг него перестала кружить смерть. Тогда ему повезло, внизу оказались кусты, и он выжил – а вскоре погибли Ульбек и Кази и чуть не погиб от рук Анвара их новый доминус.
И вот теперь – очередь этого молодого и взбудораженного человека с чересчур страстной натурой? Работорговец заслужил в Спальнях вполне определенную репутацию, и Ежи был уверен, что он сделает все именно так, как сказал. Рус тихо и обреченно вздохнул от горькой мысли: похоже, всем было бы только лучше, если бы он тогда погиб…
-Это неправда, - вдруг сказал Анвар, и рус перевел на него невидящий взгляд:
-Я не понимаю…О чем ты говоришь?
-Забудь все, что ты только что думал, - вдруг велел работорговец, и Ежи с изумлением прислушался к знакомым властным ноткам в его вдруг ставшем надменным голосе. Так разговаривают все хозяева, и так, наверное, Анвар отдавал приказания своему товару и их охране. Но голос тут же снова смягчился:
-Мне не нравится, когда ты грустный. Ты лучше всех, и я намерен доказать тебе это. Если, конечно, останусь жив. Тебе решать.
Ежи опустил глаза и страшно удивился, услышав свой собственный глухой голос:
-Хорошо, я согласен.
-Повтори, пожалуйста, а? – после минутного молчания попросил Анвар. - Я не уверен, что не сплю и у меня не галлюцинации.
Прозвучало вполне серьезно, но Ежи только прерывисто вздохнул – и все-таки он псих. Впрочем, это неважно, рус уже был готов на все, лишь бы остановить вихрь разрушенных жизней, который неизбежно возникал вокруг него, словно он был солнцем над Великой пустыней и распространял смертоносные для всего живого лучи.
-Я согласен, - махнув на все рукой, повторил он. А лицо Анвара вдруг стало таким довольным, что рус невольно улыбнулся:
-Тогда отпусти меня, ладно? Это действительно болезнь, я не лгал. Если ты мне не веришь – то зачем все это?
-Все, что ты захочешь, Еши-эфенди, любое желание…Эй, погоди… Значит, я не смогу тебя поцеловать? – дошло до Анвара. Лоб работорговца прорезала нехорошая, возмущенная морщина, он открыл рот, будто собираясь что-то сказать. И, словно вспомнив, закрыл его обратно, обиженно моргнув длинными, черными ресницами.
-Боюсь, что не сможешь, - рассеянно покачал головой Ежи и очутился на земле. Анвар воспользовался своей богатой мимикой, чтобы выдать одну из самых лучезарных улыбок, на которые был способен.
-Ну и ладно. Думаю, суть все-таки не в этом, верно? Я просто хочу быть рядом с тобой, - несмотря на улыбку, в голосе Анвара сквозила обида. Рус поспешил оправдаться:
-Я же согласился, правда? Дай мне немного времени. Может быть, потом я привыкну, и мне будет легче, - Ежи сказал это, и его передернуло. Хорошо, что Анвар, похоже, слишком счастлив, чтобы что-нибудь замечать. Но - Боги, как можно быть таким лжецом? Легче не станет никогда, уже проверено, это можно считать окончательным фактом и самой несмешной шуткой Судьбы. Ежи устало опустился на скамейку - ноги не держали его, и он уцепился руками за влажные от росы доски.
Его пугала новая жизнь в Спальнях. Пугал Анвар – даже больше, чем новый доминус. Но, похоже, дружить с тигром – его единственный выход. И оставалось лишь надеется, что рано или поздно тигр не решит, что пришло время перекусить.
А в Валатерре было так спокойно….
-Расскажешь мне о себе? - придумал он тему, и остаток ночи они провели в мирных разговорах. Вернее, разговаривал воодушевленный Анвар – он рассказывал о двух своих замечательных братьях, о не менее замечательных матерях, об отце, которого Ежи видел, находясь в их доме в качестве дорогого и качественного товара, сулящего хорошие барыши. О своем любимом деле, в котором он знает толк и уже давно заслужил уважение других. О породистых лошадях, которые занимали его время между работой, вечерним кальяном, красивыми рабынями и здоровым, крепким сном. О своем счастливом детстве на пыльных улочках Эль-Рийяда среди чайхан и арыков...
Анвар рассказывал, сам не замечая, что выкладывает всю подноготную – так, будто из этого богатства ему уже ничего не было нужно. А все, что ему было нужно, – отмалчивался, сонно моргал и мягко улыбался, пытаясь приручить тигра беззащитным видом.
А утром пошатывающийся, но все еще бесшумный Хамед отпер дверь ключом и шикнул на собутыльников – рядом Миджбиль слишком громко травил осоловело хлопающему ресницами Фьяниру байку о том, как они с ребятами, нахлебавшись настойки, совершили ночную вылазку за Великую стену, заблудились среди песчаных барханов, и Омар сказал…
-Ох, да заткнитесь вы! – не выдержал Хамед. – Шайтан знает что несете! Сейчас разбудите наших голубков и пеняйте тогда на себя!
Три темноволосых головы, в волосах одной из которых в утреннем солнце была заметна седина, осторожно заглянули внутрь. Анвар спал, привалившись к стене и разомкнув губы, а рядом лежал Ежи, осторожно опустив голову работорговцу на колени. Вид у спящего руса был уставшим как никогда. Одному Элю было ведомо, что ему пришлось пережить в эту ночь. Хамед довольно улыбнулся, разглядывая, как пальцы Анвара легко касаются края женственного шелкового халата руса.
-Вот это называется «выиграть вчистую», - пробормотал он. – Великий Эль, как это было просто!
-Да? А как ты это сделал? – поинтересовался Миджбиль чересчур громко для утренней тишины. – Если честно, я подозревал, он его убьет! – выдав последнюю фразу, Бени-Бар-Кохба вдруг пошатнулся и оперся о вовремя подставленную руку своего юного протеже. Который виду не показал, что ему тяжело, а только непонимающе нахмурился:
-Кто и кого?
-Думаю, никто никого, - удивленно взглянул на него Миджбиль. – Кажется, они всю ночь трепались. Не думаю, что Ежи настолько идиот, чтобы так сразу…
-Я не это имел в виду! - вспыхнул Фьянир, вырывая руку. Миджбиль выпрямился, величественно встряхнул роскошной шевелюрой и с видом: «Не хочешь – ну и не надо» повернулся к Хамеду:
-О, я понял! Ты узнал что-то от Анвара? Он поговорил с отцом? Шайтан, ну ты даешь, приятель! Демоны – и то не такие хитрые!
Лесть подействовала на Хамеда одухотворяющее. Он сладко заулыбался:
-Да папаша нашего психа и сам почти ничего не знал! Купил Куколку у полузнакомого сида и, разумеется, попытался расспросить. Куколка ему рассказал только самое главное. До того, как стать объектом вожделения нашего психопата, он воспитывал сидовских отпрысков. И была там какая-то темная история… Оно и ясно. Куколка – и вдруг воспитатель! Да это же ходячий соблазн! Вспомните Лассэля – ну, и когда он свое упускал? Я слышал, сиды – они как базарные воры, сперва зубы заговорят, а потом – единственную козу уведут. Или вовсе в темном углу за пару динаров прирежут… - Хамеда продолжало нести, но Миджбиль вдруг потерял нить рассуждений друга.
Это было знакомое состояние, и оно не слишком нравилось Бени-Бар-Кохба – будто где-то вдруг снова заворочалась жутковатая Пустота, которая всегда была готова прийти на место любви и дружбы. Странно, а ведь он почти не ощущал ее все последние дни – с тех пор, как их стало трое, и они начали веселиться. Нахмурившись, Миджбиль бросил взгляд на Ежи – слабо улыбавшийся во сне рус казался похожим на хрупкую статуэтку, которые продают приезжим на Эль-Рийядском базаре Или не таким уж хрупкую? Скорее, горный хрусталь – твердый, чистый и прозрачный. Везунчик, грязь к таким не прилипает… Миджбиль тряхнул головой, рассеянно моргнул и заставил себя сосредоточиться на разговоре.
-Жили они долго и счастливо, прямо как в сказке, но в один прекрасный момент у них там все разладилось, - продолжал чесать языком мадьяр, не подозревая, что какое-то время его не слушали. – Кажется, братик и сестричка пытались друг друга прикончить или что-то вроде того, словом, наш Куколка оказался – не поделенным инжиром. Вот я и подумал – может быть, на него подействует обещание покончить с собой? У него на совести уже есть парочка жизней, вряд ли ему захочется заполучить еще одну на память. И я – опять оказался прав, верно? И главное, жертв нет и все довольны. Как ты, Миджбиль-эфенди, и заказывал…
-Кажется, ты этим гордишься? Это же чистый шантаж! – не выдержав, громко фыркнул Фьянир. Он нахмурился – на лбу появилась некрасивая складка. Миджбиль открыл рот, чтобы предотвратить неизбежное, но не успел – язык Хамеда повернулся куда как стремительней:
-Хочешь справедливости – да еще и без жертв? Парень, да ты явно жизнью не обломанный! Когда насмотришься на дерьмо, то и сам уже не утонешь… - мадьяр замолчал, понимая, что, кажется, настойки на этот раз было слишком много. Но Фьянир только спокойно пожал плечами, уже слишком широкими для его возраста:
-Пока я плавал, был знаком с одним сыном конунга – хуже сволочи было еще поискать. А ведь у него было все – и богатство, и почести, и отец, если что пойдет не так. Но ему – просто нравилось унижать, убивать, насиловать... Так что - каждый отвечает за себя, лично я так соображаю.
Фьянир улыбнулся так лучезарно и победно, словно и впрямь стоял на палубе драккара, раскачивающегося на волнах под ударами ветра, и добавил:
-Если по существу – чем это ты такой особенный? Я был на плантациях. Поверь, хорошего мало. И знаешь, что? Это совершенно не мешает мне оставаться человеком.
-Значит, мало ты там был. А меня, я так понимаю, ты в люди записывать отказываешься? - подозрительно легко усмехнулся Хамед и обязательно добавил бы что-нибудь еще, но тут вовремя вмешался Миджбиль, всерьез испугавшись беззлобного тона мадьяра – так хищник делает вид, что сыт, чтобы жертвы не разбежались под всей поляне...

URL
2009-07-23 в 11:23 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Если будете ссориться, то лучше подальше отсюда, - предупредил Бени-Бар-Кохба, опуская правую руку на хрупкое обнаженное плечо приятеля, а левую – на локоть, торчащий из жилетки Фьянира.
Сразу же ощутив, как от этих двоих льется тепло – настоящее, живое, ничуть не потерявшееся среди передряг их разных, но одинаково непростых жизней. Миджбиль счастливо и тихо вздохнул. Хамед и Фьянир – были единственными, кто день за днем вытаскивал его из состояния душевной прострации.
-А не то Анвар с Ежи проснуться и будут сильно нами недовольны. Возможно, пострадает чье-нибудь смазливое личико, - добил Бени-Бар-Кохба своих коллег по развлечениям последним весомым аргументом, достойным лучших лионских адвокатов. Причем и Хамеду, и Фьяниру, уже порядком насмотревшимся на то, как Анвар неадекватно реагирует на милые шутки, о которых его забыли предупредить, аргумент показался не лишенным некой логики.
Поэтому великолепная троица, последний раз бросив взгляд на мирно дремавших на скамье тигра и оленя, покинула сторожку и направила стопы в сторону Спален - дабы усладить свои вкусовые рецепторы последними глотками настойки, еще остававшимися в комнате Миджбиля после общей попойки.



Место отправления: Троллеборг, Карс
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Октябрь сего года.
«Здравствуй, дорогой кузен.
Знаешь, бывают дни, когда чувствуешь потрясающую легкость. Она наполняет твое тело, щекочет нервы и заставляет совершать безумные поступки. В такие дни хочется радоваться жизни, смеяться над пустяками и летать, забыв о том, что твои крылья – всего лишь заботливо выведенный родителями элемент декора. Красивая декорация, что куда важнее содержимого, и в мире людей, где красота продается и покупается, и особенно у нас, за Валом. В тебе есть порода, Лас, и ты много путешествовал. Значит, должен понимать это так же остро, как я, - хваленая внешность сидов, великосветская манера держаться, правильная и плавная речь, изящные обороты, все это – мощное наступательное оружие. Иногда, если под рукой нет мощных магических артефактов, - единственно доступное. И очень часто бывает так, что внутри красивой скорлупы задыхается, так и не развившись, крылатое существо, способное летать. Мы все живем в страхе остаться без своего любимого оружия, а это так же жалко смотрится, как и любая другая трусость.
Но бывают – действительно бывают дни, в которые просто не замечаешь своей искусственности, как будто скорлупа трескается под ударами крошечного, еще несмелого клюва. И это – счастливые дни, поэтому их не должно быть много, иначе легко разучиться их ценить.
В один из таких дней я получила твое первое письмо. Ты интересно пишешь, Лас, но делаешь это так, будто не описываешь свою жизнь, а сочиняешь длинный, сложный роман про одного равнинного эльфа и его забавную восточную зверюшку. Нет-нет, я вовсе не считаю, что ты лжешь – ты всегда был довольно практичен и знаешь, что тебе выгоднее честно выполнять нашу сделку: ты описываешь все, что случилось с тех пор, как ты покинул Валатерру, и тем самым разбавляешь монотонность наших с Дэви странствий, а я – информирую тебя о нашем с братом месторасположении.
Просто я не уверена, что за свою жизнь ты сказал хоть слово правды. Я имею в виду не ту правду, которую говорят потому, что ее хочется сказать, и не ту, которую говорят потому, что кому-то хочется ее услышать. Нет, я говорю о другой, болезненной Правде – из-за которой глупые люди теряют свои глупые жизни, за которую сражаются и умирают, пока мы наслаждаемся тихим, размерным ритмом биения двух сердец Тирнанн-Огг – наших великолепных, чудесных, насквозь пропитанных магией Городов. Для нас такая Правда – просто опасна, она растет внутри, и распухает, и может занять всего тебя, как это делает с бочкой дрожжевое пиво, которое мы с Дэви пьем здесь, в Карсе, за ужином. И если ты спросишь, почему мы выбрали именно Карс, я только пожму плечами – а почему бы, собственно, не Карс?
Сиду неважно, где он находится, - где бы он не находился, он всегда остается в Тирнанн-Огг. Это не страна за Валом принадлежит нам, это мы принадлежим ей, она нежно обнимает нас прохладой уличных базилик и жарким очарованием пейзажей плантаций, веселыми мозаиками и торжественной красотой, строгим белым мрамором доменов и расслабляющей, чувственной роскошью садов вокруг. Мы даже не замечаем, когда эти ласковые объятия становятся стальными. Я тоскую по родине, Лас, как и ты, но, в отличие от тебя, не могу вернуться туда в любой момент. Нам разрешено появляться в Городах только с дозволения отца, о чем не знает ни одна живая душа, но это полудобровольное изгнание иногда делает тоску почти невыносимой. В такие времена мы с Дэви срываемся с уже обжитого места и переезжаем в любую другую страну. Перед нами уже давно не стоит вопрос «куда»?
Впрочем, как и вопрос «зачем?» – либо у меня, либо у брата находится безнадежно готовый ответ: «А почему бы и нет!».
Моя Правда состоит в том, что я ненавижу собственного брата – за то, что он лишил меня моей страны и, к несчастью – с этим я бы еще смогла смириться, не только ее... Он знает об этом, потому что при всей своей ненормальности никогда не был дураком. Более того, его разумности и логике можно только позавидовать – если бы именно они когда-то не привели нас к изгнанию. Должно быть, он учитывает мою ненависть, когда строит дальнейшие планы – как некий факт, который можно как-нибудь использовать. Я никогда не могла понять странные выверты хода мыслей Дэви, потому не знаю, что он собирается делать с этим и с обидой на тебя. Могу только предположить, что следует сделать тебе для того, чтобы жить долго и счастливо со своим диким восточным зверьком.
Бежать, Лас. Как можно дальше, как можно тише и незаметнее. Исчезнуть, как под гладью воды исчезает воспоминание об уроненном в нее кольце.
Позволь, для пояснения своей мысли я расскажу тебе одну историю: кажется, нам было всего около шестнадцати лет, когда отец как раз начал собирать зверинец, где были и пятнистые леопарды, и огромные рогатые ящерицы, и даже белый медведь, привезенный с далеких Рыбацких островов. Отец мог себе это позволить – в конце концов, на нас работало около пары сотен рабов, к тому же он - старший из рода и ему принадлежит вся собственность домена. Однажды во время семейного ужина под сводами атрия Дэви, который любил бывать в зверинце, вдруг заявил, что был бы не прочь получить в свое распоряжение что-нибудь похожее на крысу, только с кисточками на ушах и с пушистым хвостом.
Брат просто страдал от скуки, но отец совершил свою обычную ошибку - со смехом сказал, что такого зверя как «белкокрыса» в природе не существует и вряд ли когда-нибудь появится. «Это невозможно», - ясно выразился он. А Дэви сжал губы, и тогда я еще слишком мало знала эту привычку, чтобы обратить на нее внимание.

URL
2009-07-23 в 11:23 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
В тот день брат впервые заперся в своем таблинии, и мне пришлось развлекаться одной, хотя мы договаривались поиграть после ужина в «треугольник» с нашим воспитателем. А на следующий день он попросил у отца книги по списку и несколько пар диких пасюков.
В тот момент нам едва лишь исполнилось шестнадцать, а потом еще пятьдесят лет мы, все остальные обитатели домена, расхлебывали последствия. Пятьдесят лет – дорогой кузен, ты не находишь, что это слишком много? Любые попытки отвлечь брата от его, мягко говоря, странной затеи заканчивались плачевно – Дэви толком не умеет злиться, он редко выходит из себя и еще реже кричит, вместо этого - сжимает губы и становится весьма язвительным. Тебе удалось вывести его из себя – и в этом ты выиграл, Лас. Он не стал сразу предпринимать что-нибудь из своего репертуара - ему просто было необходимо собрать ресурсы, потраченные на вспышку.
Видишь ли, кузен, ему пришла в голову замечательная мысль, что получит достойное потомство от белки и крысы он не сможет. Мысль, в общем-то, вполне нормальная – ненормальны выводы, которые он из нее сделал. Потому что дальше Дэви рассудил так: если нельзя соединить белку и крысу, то, возможно, надо взять что-нибудь одно – и просто переделать? Брат всегда был со мной откровенен – ему просто не с кем было больше поделиться. Поэтому он разговаривал со мной, но не могу сказать, что была от этого в восторге.
Если честно, чем дальше, тем больше мне казалось, что мой брат – чокнутый с воспаленным бредом вместо нормальных мыслей.
Сперва он долго думал о магии дроу - наши Отцы меняют формы всего существующего с достойной фокусника ловкостью. Но потом откинул эту мысль – заставить темных эльфов поделиться своими секретами было бы большой самонадеянностью. А человеческие маги могут разве только наложить более-менее прочную иллюзию, видимость желаемого, или совершить кратковременную метаморфозу, что ни в коем случае не устраивало настырного братца.
Ему был нужен вполне определенный зверь, которого не существовало в природе. Так Дэви в первый раз показал свою широкую натуру и умение целиком отдаваться делу - из глупого детского упрямства ухитрился сделать невероятной силы трагикомедию.
Комедия состояла в том, что этими тварями был заполнен весь домен, они беспрепятственно ползали по узорным коврам и мраморным полам атрия, встречались на мягких лужайках и в висячих садах перистиля, говорят, однажды их видели даже в банях. Словом, их расплодилось столько, что рабы не успевали отлавливать убежавших. Пришлось специально отрядить одного из них по имени Марко, чтобы приглядывать за зверинцем. Я до сих пор с ужасом вспоминаю, как боялась ходить между мраморных колонн галерей. Если бы одна из крыс вдруг упала бы мне за шиворот туники, я бы, наверное, умерла от страха и отвращения. Отцу нравилась страсть Дэви к наукам, которую он не наблюдал у юношей его возраста, однако, вскоре он тоже начал входить в помещения с опаской. Что касалось Дэви, то ему все было нипочем – он называл этих тварей «мои нежные детки», пародируя нашего воспитателя, и глаза у него при этом нехорошо блестели.
А трагедия, Лас, заключалась в том, что брату удалась его затея. Не сразу и не без труда, но - в нашем домене, в отцовском зверинце сейчас живет белое пушистое создание. Его зовут Уран, оно очень похоже на обычную крысу, вот только имеет в придачу беличий хвост и кисточки на ушах, и надо сказать, особо счастливым при этом не выглядит. Если тебе интересно, позже я расскажу, как именно появилось на свет это уродливое создание, ставшее навязчивой идеей брата – и кошмаром моей юности. Ты найдешь эту историю странной – но, честно говоря, она не намного более странная, чем твоя.
Остальной выводок крыс был, кстати, тут же безжалостно уничтожен, в чем, собственно, нет ничего удивительного – ни одна из них не была по-настоящему нужна моему упрямому братцу».



Они обменялись поцелуем, Тапи утомленно откинулся на подушки, а Ветка заложил руки за голову и посмотрел на потолок.
Потолок посмотрел на Ветку, и, кажется, оба остались вполне довольны друг другом: потолок был чистым, сводчатым и белым, по углам – изысканно задрапированным бархатными занавесями. Ветка – удовлетворенным и чрезвычайно уверенным в себе. «Самонадеянным», - фыркнул бы Тапи, если бы ему хотелось говорить.
Но говорить не хотелось - лежать между разгоряченным кровью, ирландским виски и сексом Веткой и подушками, никуда не спеша, оказалось - весьма приятной вещью. Это было очень похоже на счастье - такое же настроение охватывало его во время «кухонной лихорадки»: зеленые кошачьи глаза начинали оживленно сиять, движения становились точными и быстрыми, а пальцы действовали ловко, как у опытного пианиста. Наверное, хорошо, что Стеф не видел его в это время, а то, пожалуй, приревновал бы к кастрюлям и сковородкам… Хотя ревность к чему-либо или кому-либо – явление Ветке ничуть не свойственное.
Только однажды он сделал попытку убедиться. Это было не так уж и сложно - Саншу Фронтеро при виде золотых пожал плечами и, улучив момент, когда Стеф входил в залу «La Lune» своей обычной решительной походкой, храбро облапал хозяина. Тапи оценил усилия в пару золотых к обещанной премии – не каждый день тебя целуют красивые парни, ничуть не смахивающие на геев. К тому же если б Ветка действительно что-нибудь почувствовал – поступок баска можно было бы приравнять к самоубийству. И отработанные золотые пошли бы - на его собственные похороны.
В общем, это было глупо, и не только потому, что его все равно ждала неудача. Сир Лиона и герцогства Иль-де-Франс и плечом не повел. Он просто спокойно подошел, поздоровался с хозяином и разом насторожившимся оборотнем, после чего заказал – что бы вы думали? Именно, свои дурацкие фрикадельки. Как будто бы ничто другое в этом мире его вообще не интересовало. Маневр провалился с треском, как и полагается плохому спектаклю. Мэтр прищурил недовольные глаза и устроился на подушке так, чтобы было удобнее изучать сыто молчащего Ветку.
-Ты уже говорил с отцом? – спросил тот, словно отметив движение рядом.
-Да, мы успели перекинуться парой слов до ужина, - рассеянно кивнул мэтр, устало откидывая со лба длинные, светло-рыжие пряди.
-Он согласен? – освободив одну руку, Стефан тоже пригладил растрепавшиеся темные волосы, продолжая пялиться в потолок так, словно о чем-то сосредоточенно думал.
-Ну, с моим обожаемым папочкой так сразу и не скажешь, - усмехнулся Тапи. - Он, видишь ли, у нас - шутник. Как-то раз пошутил, что не будет против, если я поживу в Лионе. Признался, конечно, но тогда я уже был хозяином «La Lune».

URL
2009-07-23 в 11:24 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Да уж, забавно, - скептически заметил Ветка и, сам не заметив, почти повторил фразу дракона: - Ну что ж, будем надеяться, твой отец знает, что делает.
Тапи с минуту полежал молча, а потом настороженно поинтересовался:
-Ты еще не передумал? Я про ребенка. Сам говорил, это неестественно…
-А почему я должен передумать? - Ветка прикрыл глаза. – Если я что-то решил, то обычно своих решений не меняю. Я думал, ты в курсе.
Тапи приподнялся на локте и внимательно взглянул в его сторону. Помнится, огни, вырывающиеся из окон «La Lune» были странного, оранжево-синего цвета…
-Поэтому и опасаюсь, - пробормотал он с тяжким вздохом, созерцая вальяжно раскинувшегося на кровати сира Лиона и герцогства Иль-Де-Франс. А Ветка неожиданно признался:
-Да, и я тоже.
-Что? - Тапи высоко поднял брови и изумленно хмыкнул. – Надо же. А я-то верил, ты ничего не боишься, даже собственной совести. Особенно последней.
-А что, я - не человек? – Стефан издал смешок и поправился: - То есть, теперь-то уже, конечно, не человек. Словом, тебе, мой милый, придется переехать в Призрачный замок. Так, мне кажется, будет лучше всего.
-Да ну? Это с какой еще радости? – поразился Тапи. - Что, снова сюрпризы? Мы, кажется, это уже проходили - я не стану одевать женскую одежду и не отдам «La Lune» никому. И если ты ехал сюда, рассчитывая на то, что я расслаблюсь, можешь сразу…
-Я ее и не возьму, - равнодушно прервал его Ветка. – Даже если сам попросишь. На кой черт мне сдалось нерентабельное предприятие? Ладно, не заводись, я шучу. Ну, подумай сам – у меня слишком много… гм, недоброжелателей. Может, хоть теперь мне перестанут приходить в голову нехорошие мысли. Например, о том, что случится, если кто-то решит, будто ты – неплохой способ на меня надавить. А рано или поздно это произойдет. Не я один такой умный. Ты же не хочешь заставить меня выбирать? – он медленно повернул голову к Тапи и открыл глаза – холодные, как сталь.
И тот проглотил родившееся «Хочу, мне было бы весьма любопытно знать, что ты выберешь». Потому что понял – никаких иллюзий, никакого самообмана, каменная стена не рассыпалась и не рассыплется, пока Боги командуют этим подлунным миром.
С минуту они молча мерили друг друга взглядами, а потом мэтр пожал плечами:
-Как всегда, разумно. Вот только я никуда не поеду. И не вздумай навязать мне своих отморозков в качестве телохранителей. Если что, буду защищаться сам – между прочим, я неплохой маг, ты об этом помнишь?
-Ага. По кулинарной части. Тортами в них станешь швырять? – язвительно уточнил Ветка, и Тапи разозлился окончательно:
-В кого «них»? У меня в Лионе – врагов нет. Разве что типы из «Мефистофеля»… Знаешь, что мне кажется? У тебя просто паранойя, и я не стану переезжать в Призрачный замок потому, что не хочу каждый день видеть тех, кто называет меня «куртизанкой»! И мне действительно нравится моя спальня. А если она не нравится тебе – что ж, с удовольствием устрою ремонт, только платить за него будешь ты!
- Хоть два ремонта. Ребенок все равно будет жить в Призрачном замке, - сказал Ветка так, как будто это было дело решенное, и Тапи замолчал, чтобы не бросить в ответ что-нибудь возмущенное, что навсегда прекратит их и без того непростые отношения.
В комнате повисла нехорошая тишина – казалось, даже воздух сгустился, осев на тяжелых портьерах. Мэтр лежал, закрыв глаза и тщетно пытаясь призвать сон, который не хотел приходить – вулинский организм вовсе в нем не нуждался. К тому же Стефан явно был оскорблен в лучших чувствах – он тоже отвернулся и какое-то время возился с книгой, не зажигая свечи. Впрочем, даже если б он был человеком, свеча бы уже не понадобилась – за окном поднималась свежая, цвета крови, заря, покрывшая осенние вересковые холмы розовыми пятнами. Когда солнце уже начало приобретать здоровый дневной оттенок, Ветка отложил книгу, вздохнул, устраиваясь удобнее, и затих.
А через пять минут - с повторным вздохом повернулся к Тапи и обнял обеими руками, для надежности закинув согнутую в колене ногу на бедро мэтра – так, словно стремился никогда его больше не отпускать. И досадующий на себя за разлившуюся по телу дремоту, Тапи почти сразу уснул - сон пришел сам собой, будто где-то рядом прогуливался песочный человечек из лионских сказок.
Ветке, несмотря на вчерашние мрачные мысли, тоже спалось хорошо. Проспав что-то около четырех часов и открыв глаза, он усмехнулся – прямо перед ним на подушке, озаренное ярким дневным светом, сидело Дитя Цветов. Прозрачные стрекозиные крылья покоились на светло-зеленом шелке, слегка подрагивая – будто пикси в любой момент был готов вспорхнуть в воздух.
-Не ковыряй в носу, - строго сказал Ветка, зевнув в конце фразы. У него было отличное настроение. Даже странно – хорошее настроение редкий товар, который с возрастом становится все сложнее купить, точно одна за другой закрываются поставляющие его лавки.
Но когда рядом был Тапи – все становилось чуть проще. Похоже, их тела уже настолько привыкли друг к другу, что источали тепло и уют, даже когда хозяева были в ссоре. Вулин задумчиво хмыкнул и добавил:
-Это неприлично.
-Что значит «неприлично»? – похлопал ресницами фейри. Стефан лениво потянулся. Тело отреагировало блаженным чувством пресыщенности. Дернув уголками узких губ в полуулыбке, Ветка заметил:
-«Неприлично» - когда не выполняются правила.
-А что такое «правила»? – в сапфировых, без зрачков глазах зажглись искорки, словно пикси действительно пытался – или пыталось понять. «Не имаго» - сказал Тапи. Значит, это все-таки скорее насекомые, чем животные, и это создание – слишком мало, чтобы с ним можно было говорить серьезно. Тем не менее, он попытался:
-Отличный вопрос. Правила – это то, что нельзя нарушать.
-А что будет, если их нарушить? – заинтересовалось Дитя Цветов. Упираясь кулаками в кровать, Стефан рывком сел - словно ему доставляло удовольствие напрягать и без того сильное тело. Потревоженный пикси взмыл вверх и завис в паре дюймов от лица Ветки.
-Плохо будет тому, кто это сделал, деточка, - предупредил Стефан, усмехаясь, и обернулся, чтобы взглянуть на Тапи.
Откинутое покрывало и смятая простыня свидетельствовали о том, что совсем недавно последний был здесь. Ветка разочарованно нахмурился – Тапи очень любил моменты, когда они просыпались вместе и тянулись друг к другу для первого утреннего поцелуя, и никто не должен был вставать и срочно куда-то идти. Вероятно, он все еще расстроен из-за вчерашней ссоры. Значит, придется найти и успокоить чем-нибудь многообещающим. Стефан давно понял, что давить в случае, когда имеешь дело с Тапи, - так же бесполезно, как и кричать.
А вот запутать и вынудить принять верное решение – может сработать…
«Тик-так» - вдруг с опаской сказали механические часы в голове вулина, и Ветка, сощурившись, застыл рядом с постелью, держа в руках белоснежную шелковую рубаху.
Он всегда знал, на что способен. Он знал и то, что его часы работают – гениальный шедевр, ради которого была прожита непростая жизнь, сперва человеком, а затем – вампиром. Но, кажется, та деталь, которая неожиданно в них завелась, ничуть не подходила к остальным и была даже опасна. Это если вспомнить слухи, что приходили из надежных источников и не могли не наводить на тревожные мысли. Когда штабной народ болтал языкам, он и не подозревал, насколько предположения близки к правде.
А ведь было и то, о чем болтающие вампиры попросту не располагали сведениями. Ветка отгонял от себя даже воспоминания о собственных расходах – сам не замечая, Тапи заставил его порядком опустошить казну Призрачного замка. Только на один бассейн, полный анжуйского, была угрохана сумма, которой хватило бы, чтоб заткнуть рот всему особняку Шерпантье. Анжуйское было высшего сорта – Ветка не признавал иного. Каждый их совместный поход в «Мефистофель» стоил немалые деньги, а сколько раз они бывали там, чтобы «лучше изучить конкурентов»? И все остальное, не говоря уж о поездке в Эйре. Следовало бы призадуматься - но он каждый раз откладывал на потом мысль о том, что его личная бухгалтерия давно уже стала тройной: одну, легальную, знала королевская казна. Второй заведовала Николь и ушлые ребята из Штаба.

URL
2009-07-23 в 11:24 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Третью – истинное положение дел - не знал никто, кроме самого сира. Теперь, когда рядом не было Руди, совершать растраты стало совсем легко. А думать о том, как он опять докажет свое превосходство, хотя бы финансовое, одному хитрому Урожденному с темно-золотыми волосами, было – очень приятно.
Ветка недовольно потряс головой. Что все это значит и какие последствия может возыметь – сейчас для подобных размышлений совсем не место. В конце концов, он приехал сюда за сыном и связями, у него будет время подумать, когда вернется в Призрачный замок, развалиться на кожаном кресле в своем кабинете среди бумаг, и молчаливая, аккуратная Николь принесет ему свежий кофе с малой толикой крови…
-Ох, ну вы даете! - звонкое и ошеломленное восклицание раздалось со стороны двери, и Ветка неторопливо повернул голову в ту сторону.
В глазах рыжего мальчика, если и похожего на Тапи-старшего, то – весьма отдаленно, читался шок. В руках отпрыск Колума сжимал большую стеклянную банку. Стефан невозмутимо пожал плечами:
-Сам виноват. Мог бы постучать.
-Я же не знал, что вы тут голыми спите! – воинственно заявил Тапилафьяма-младший. – Между прочим, в двенадцать лет еще рано знать о половых извращениях! Так говорит Пруденс…
-Но ты же – в курсе, верно? Кстати, с чего ты вдруг такой стеснительный? Это – уж точно не семейное, - насмешливо заметил Ветка, застегивая черный атласный жилет. - Может, ты просветишь, где носит твоего замечательного братца?
-Я и сам бы хотел знать, - пробурчал Тапи-младший, старательно избегая смотреть на заканчивающего утренний гардероб взрослого вулина. – Он обещал утром зайти и посмотреть мои дневники наблюдений. И не пришел! Предатель… Ага, вот ты где? – накинулся он на фейри. Ветка иронически хмыкнул – взгляд ребенка вспыхнул нездоровым зеленым светом.
Его брат тоже так умел. Особенно, если дело касалось его ненаглядных кастрюль и сковородок. Да что там говорить, добиться такого взгляда от Тапи совсем нетрудно – достаточно упомянуть, что еда любимых конкурентов из элитного «Мефистофеля» - вполне пригодна к употреблению.
- Быстро марш в банку! – скомандовал Тапи-младший. – Я тебя еще не исследовал! Мы же договорились!
-Фигушки! Об этом мы не договаривались! – заупрямилось Дитя Цветов, ища защиты за спиной Ветки. – Сам сиди в своей банке! Скучно!
-А здесь, стало быть, веселее? – Тапи-младший мельком оглядел смятую постель, его капризные яркие губы дернулись, складываясь в гримасу отвращения. Ветка поймал насупленный взгляд и ухмыльнулся:
-Вот уж точно, общая сумма разума в мире – величина постоянная, а население все растет, – с этими словами, заставшими Тапи-младшего настороженно похлопать ресницами, он сгреб недовольно пискнувшего фейри и сунул его в детские ладони. С такими же тонкими и длинными, как у Колума и Тапи-старшего, пальцами. А затем - молча вышел из комнаты, заставив несносного мальчишку подвинуться с угрюмым выражением лица.
Заботливая Пруденс накрыла ему завтрак, воспользовавшись другим сервизом – на фарфоровых тарелках были искусно нарисованы совы, очень похожие на живых. Кроме рыжеволосой служанки и высокого, широкоплечего вулина в жарко натопленной кухне никого не было - видимо, в этой семье не приняты совместные трапезы. Что ж, они многое теряют, решил Ветка, с удовольствием дегустируя местную пищу.
Доев омлет с ветчиной и запив сливками, он откинулся на спинку высокого стула. Может, Пруденс знает, где носит Тапи – который не мальчик и не дракон?
-Не имею представления, - ответила служанка, выставляя перед Веткой тарелку с горячими, еще дымящимися кукурузными лепешками. Голос у Пруденс был хриплый, навсегда испорченный трубкой с крепким табаком, говорила она по-лионски, но с отчетливым ирландским акцентом.
-Я не стану указывать молодому хозяину, что ему делать. Да и без пользы, все равно ведь сделает, как сам захочет, - в ее голосе прозвучало явное осуждение, и Ветка задумчиво поинтересовался:
-Вам ведь это не нравится, верно, Пруденс?
-У нас так не принято – чтобы обсуждать хозяев, - незамедлительно ответила Пруденс, метнув в сторону Ветки таинственный и даже слегка жутковатый взгляд странно блестящих голубых глаз. Стефан невольно вспомнил, что Фелисити всерьез считала, что в роду у их служанки были колдуны. Помедлив, та добавила:
-Но ежели хотите знать мое мнение, они непременно схлопочут неприятностей, хоть я за младшеньким и приглядываю. Совсем как без родителей паренек растет. Хозяева его на свет произвели, но на этом, вроде как, и закончили. Разве повозятся иногда, как со щенком. И сами себе не очень-то нужны, - Пруденс махнула рукой. – Старший-то у них совсем распущенный, делает, что вздумается. Хлебнете вы еще с ним… Да все они такие, я уж знаю, не одних хозяев поменяла. Кровососы из Пейла – право слово, ничем не лучше!
Ветка наклонил голову, изучая женщину взглядом.
-Неужели в окрестностях Дан-Лэрри так много вампиров? – полюбопытствовал он.
-Хватает, - Пруденс оглянулась на дверь и привычно смахнула с глаз вспотевшие от жара в очаге пряди морковного цвета. Ей явно хотелось поговорить – должно быть, Колум с Фелисити обращали на нее не больше внимания, чем друг на друга или на собственных детей. Ветка отхлебнул кофе и почувствовал, как по телу разлилась бодрость: напиток был сделан с учетом специфики питания вампиров – туда явно добавили крови, чтобы получить эффект. Однако, какие они тут все заботливые!
-Пруденс, а вот вы нас ни капли не боитесь? – уточнил вулин. Пруденс открыто удивилась в ответ:
-Так а чего бояться-то? Про вас не знаю, не могу судить, а они же - ну как ребенки малые! Особливо ежели такими на свет появились. Смерти им нет – значит, и страха тоже. Не люди они. Я так думаю, каждая тварь - должна знать свое место, а то никакого порядка не будет. Взять хотя бы молодого хозяина – он у них первым был и, по всему видать, любимчиком. Вот они ему всю-то жизнь – как чего захочет, сразу на блюдечке с каемкой, а так – только испортить можно… Извините, коли чего не так сказала, - вспомнила служанка свое место в этом доме. А Ветка, имевший большой опыт общения с любыми категориями населения, довольно кивнул:
-Не стоит извиняться. Я полностью разделяю вашу точку зрения, Пруденс, страх – основа порядка, - он отставил пустую кружку, поблагодарил болтливую служанку и отправился в комнату, освобожденную, как он и надеялся, от детей и пикси.

URL
2009-07-23 в 11:24 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ближе к обеду Ветка начал всерьез беспокоится. Книга попалась интересная, к тому же ему всегда не хватало времени спокойно пролистать пару-другую модных романов, чтобы поддержать разговор – хотя бы с теми же снобами из Призрачного замка. Но ближе к финалу, когда героиня уже попала в трепетные объятия возлюбленного, Стефан вдруг почувствовал настоящую тревогу.
Или это была интуиция – или он просто не привык долго сидеть на одном месте. К тому же вчера он планировал совместную прогулку по окрестностям - было бы справедливо по достоинству оценить достопримечательности этой страны крепкого виски и вездесущего вереска. Помимо всего прочего, Ветке очень хотелось прояснить для себя один интересный момент - в Лионском королевстве Призрачный замок располагался глубоко в лесу, вдали от столицы и человеческого жилья. Ну, не считая пары запуганных деревушек, где вампиры уже давно навели свои собственные, пожалуй, чересчур безжалостные порядки. Кроме того, замок возвышался прямо среди непролазной чащобы и зарослей вьющегося шиповника, сквозь который без многочисленных мелких ранений не прошел бы ни один человек. А вампиры – проходили спокойно, словно колючие заросли сами расступались перед ними, переставая цепляться за плащи, путаться под ногами и лезть в лицо. Такой уж это был шиповник – и без дроу тут явно не обошлось, к тому же их стараниями замок становился виден – только после захода солнца.
География местности, где он сейчас находился, слабо соответствовала функциям защиты, предписанным Призрачным замкам. К ней не предрасполагали ни открытая территория - большие, лишенные укрытий холмы, ни отлично заметная тропа среди торфяных болот. Его было видно отовсюду - оставалось непонятным, как дроу собирались защищать здешний вампирский род от непрошенных гостей с факелами и претензиями на расовую гегемонию. Рассказы о смутных временах, когда каждый мог погибнуть, оставшись горсткой пепла на костре, из-за человеческой неприязни ко всему, что их кушает, передавались из одного поклонения вампиров в другое, и вряд ли даже этот благословенный уголок Ойкумены избежал печальной участи быть просеянным сквозь сито человеческой гордыни и злобы…
Посмотрев за окно и осознав, что время уже – далеко за полдень, вулин отложил книгу. Поиски позволили ему методично осмотреть оба крыла замка - при ближайшем рассмотрении они понравились Стефану еще больше, потому что выглядели вполне обжитыми. Тогда как в лионском аналоге Призрачного замка все еще попадались глухие тупики и неисследованные места, забитые ветхой мебелью и барахлом. Ветка был не самого высокого мнения о предыдущей хозяйке – например, в свое время он потратил уйму сил, чтобы привести после Дары в порядок почти пятисотлетнюю бухгалтерию.
Однако, тщательно прочесав замок, он так и не нашел Тапи. Зато без труда обнаружил Колума – разумеется, в лаборатории. Судя по всему, сир диаспоры Эйре не покидал это помещение со вчерашнего дня, но кое-что все-таки изменилось - на подоконнике окна под самым потолком сидела его обворожительная жена. И хотя вампиры не мерзнут, она зябко куталась в ярко-красную шерстяную шаль, задумчиво разглядывая что-то за витражным стеклом.
Просто семейная идиллия, не хватало только язвы дракона, вредного мальчишки – и Тапи, который куда-то потерялся. Это уже начинало действительно настораживать. Ветка нехорошо прищурился – но не успел ничего сказать, как его опередила Фелисити, и голос у хозяйки замка был самый приветливый:
-Стефан, дорогой, я как раз намеревалась попросить Пру приготовить на ужин Пирог Счастья. По традиции внутрь него она кладет крошечные подарки, они приносят счастье тому, кому попадутся. Забавно, не находите?
Не ответив, Ветка разглядывал женщину со странным чувством. Она не могла не видеть, что гость начинает злиться – но у последнего создалось четкое ощущение, что даже поднявшийся над Призрачном замком смерч не сумеет вывести Фелисити из состояния душевного равновесия. Жена Колума остро напоминала вампиров и людей, с которыми Стефан Ветка имел дело по мафиозной линии в Шамборе. Все они были аристократами, то бишь людьми спокойными, приветливыми и - невыносимо равнодушными. Даже когда они совершали преступления или делали откровенную гадость, то обязательно - с самым невозмутимым выражением лица. Памятуя о подслушанном вчера разговоре, Ветка холодно ответил:
-Спасибо за заботу, но я только что позавтракал. И вообще, сыт. Я ищу вашего сына. Его нет уже полдня, и я беспокоюсь, - он отвел взгляд от безмятежного лица женщины и в упор посмотрел на Колума. – Может, вы знаете, где он? Или это какая-то страшная семейная тайна?
В светлых глазах, поднятых навстречу откровенно раздраженному взгляду Ветки, мерцала ласковая хитреца. Это было слишком смело и слишком открыто – как вызов. Позволил себе невежливую усмешку, Стефан выжидающе замолчал.
-Конечно, знаю, молодой… хм, человек, - Колум поискал свободное от колб место. – Да вы присаживайтесь. Как говорят местные - в ногах правды нет. Правда, артрит вам тоже не грозит, и это утешает,– обаятельно улыбнулся вулин, а его жена вздохнула:
-Какая ужасная погода! Боюсь, Патрик не сможет привезти индюшку к ужину. Должно быть, застрянет у О'Нилов, выпьет пару пинт виски, и до утра мы его уже не увидим.
-Слушайте, а может, хватит ломать комедию? – прямо поинтересовался Ветка, усаживаясь на диван, оказавшийся продавленным. – В жизни не поверю, что вы друг друга не слушаете!
-Ох, неужели Фелис ошиблась, и индюшка - не самое удачное начало разговора? - отразил издевку Колум. Опытно так отразил, даже весело, и Ветка хмуро ухмыльнулся – сейчас отец Тапи уже не казался таким добродушно-рассеянным хозяином вампирского рая.
Непредсказуемость – вот как бы Стефан определил содержимое зрачков Колума, еще более непонятных, чем смеси в большинстве из его реторт. Таких людей в лионской мафии начинали бояться еще до того, как они успевали совершить что-нибудь грандиозное. Потому что если они все-таки вылезали из своей привычной раковины и начинали что-нибудь делать - то с размахом, достойным пары строчек в свитках древлехранилища Тампля. Ветка был уверен в этом так же, как и в том, что его самого считали – одним из этих самых опасных персонажей страниц истории лионского преступного мира.
И как он мог не заметить опасности раньше? Не иначе, влияние Тапи с его вечным: «Папа умный, он все придумает»! Колум тем временем развел длинными, жилистыми руками:
-Вы тоже ошибаетесь. Это далеко не простое искусство – слышать, когда говорят самое важное, и не слышать всего остального. Ему… хм, учишься с возрастом. Да вы же сами живете с моим сыном! Значит, должны понимать…
-Я с ним не живу, я у него ночую, - отрезал Ветка. - Впрочем, сейчас это совершенно неважно. Гораздо важнее другое - куда вы, собственно, дели своего сына?
-Снег идет, - не в тему заметила Фелисити со своего каменного подоконника. Губы, так же изящно и капризно изогнутые, как у Тапи, сложились в задумчивую улыбку. - Интересно, почему? Здесь так редко бывает снег… А помнишь, Кэл, когда мы праздновали помолвку, тоже все время шел снег?
-Считаешь, это как-то связано с обрядом, дорогая? Да нет, не думаю, – с интересом глянул на нее Колум. Стефан, которому уже поднадоели загадки, бесцеремонно вмешался:
-Простите, что помешал вам обсуждать такой существенный вопрос, как погодные условия, но - с каким именно обрядом?
-Обрядом помолвки, конечно, - бесхитростно ответил Колум. – Вы же вчера обменялись кольцами? Так что, если Фелис права, снег будет идти все сто лет.
-Сто лет? А п-почему именно сто? – с трудом собрался с мыслями Ветка. Нехорошее предчувствие постепенно вызревало в твердую уверенность – тут дело нечисто. Похоже, Тапи – еще не самый ненормальный представитель этой безумной семейки…
-Столько требуется для обряда, - пояснил самый ненормальный ее представитель, а Стефан, окончательно плюнув на вежливость, осведомился:
-Ну и какого черта это значит?
-Это значит: такой ритуал, - пояснил отец Тапи. – Так поступают все вампирские рода здешней диаспоры, а вы – все-таки на нашей территории. После помолвки невеста должна скрыться и не показываться жениху на глаза в течение ста лет. И если он ее дождется, то получит родительское благословение – а с ним, по поверью, благословение Богов…
- Жених? Невеста?! А, так это – одна из ваших шуток? – осенило Ветку. – Тапи меня предупреждал… Я мог бы сообразить и сам: умные люди не станут заниматься такой чушью. Так где он на самом деле?
-Мы не люди, - поправил Колум. Кажется, он, наконец, был абсолютно серьезен, и Стефан тоже сосредоточился, внимательно глядя в странные, выцветшие глаза урожденного вулина. И по мере того, как тот говорил, узкие и обычно строгие губы Ветки все больше ползли уголками вверх в изумленной усмешке.
-Кажется, у вас несколько неправильное представление. Мы - урожденные вулины и отличаемся от вас гораздо больше, чем вы думаете. У нас две руки, две ноги, два глаза, внутри, в принципе, тоже, что и у всех, но только – мы никогда не были людьми. Мы даже не знаем, что это такое. Наша жизнь течет куда спокойнее…. Это заставляет… хм, держаться особняком. К счастью, у нас есть Эйре.
-Большинство моих друзей – урожденные. Нам здесь хорошо, - добавила его жена, а Стефан заметил:
-Ближе к делу. Что из этого следует?

URL
2009-07-23 в 11:25 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Для нас сто лет – вполне приемлемый срок. Ну хотите, считайте это – проверкой на верность, - предложил Колум. – Вы спрашивали насчет прошлых любовников Тапи? Не стоит волноваться – еще ни один из них не выдержал испытания.
-Невероятно! – расхохотался Ветка, не выдерживая. И сам удивился: прозвучало довольно нервно. - Вы вправду верите в то, что тут наговорили? Да вы вообще в своем уме? Какой нормальный мужчина пойдет на это? Да еще – поверьте, мне очень дорог ваш сын, но – ради другого мужчины?
-Они тоже так говорили. Странно, наш замок казался им тюрьмой, из которой они хотели вырваться. Но в вас я верю, вы были – весьма убедительны в роли жениха. Заодно мы получим неплохой шанс узнать побольше об избраннике сына до свадьбы, - самым дружелюбным тоном подытожил Колум.
-П-подождите секунду… А кто вам сказал, что мы – жених и невеста? - дошло до Ветки. Он ухмыльнулся:
-В этих рассуждениях есть одна логическая неувязка: как вы правильно заметили, ваш сын – не дочь. О какой свадьбе идет речь?
-Не вижу препятствий и даю свое благословение, - сделав неожиданно грациозный жест рукой, отмахнулся Колум, а Фелисити, воспользовавшись паузой, вставила:
-Это наш принцип, Стефан. Свободный выбор – единственное, чем дорожат Урожденные. Иначе в нашем существовании было бы слишком мало смысла.
-Что вы называете «свободным выбором»? И это – после того, как вы первыми начали меня шантажировать? - неучтиво оборвал ее Ветка, а Фелисити передернула ухоженными плечами:
-Ну, дорогой, при чем же тут шантаж? Вы только представьте, какую свадьбу можно будет отпраздновать через сто лет! Пру приготовит замечательный праздничный ужин, мы позовем всю диаспору и музыкантов из Дан-Лэрри. Я попрошу нашего милого друга Тапилафьямуэлеонориана достать бутылочку старого выдержанного бургундского из своих запасов, а потом Кэл сделает вам хорошенького мальчика - или прелестную девочку, он умеет.
-Сумасшествие! – с оттенком восторга в голосе пробормотал Стефан, переводя взгляд с одного на другую. – Боги, да они в самом деле в это верят!...
-Может, мы кажемся вам чудаковатыми, но вы к нам привыкнете, - словно успокаивая, ласково пообещал Колум. – Поживете пока в замке. А через сто лет – возьмете моего мальчика в жены и будете жить с ним долго и счастливо. В отличие от других счастливых пар, вам не грозит умереть в один день, - улыбнулся он.
-У меня нет ста лет, – Ветка пришел к однозначному выводу, что ехать в Эйре с самого начала было безумием.
Как и приходить год назад в одну из лионских забегаловок лично. Надо было отправить Руди – вот пусть бы и разбирался. Так нет же, приспичило прогуляться самому!…
- Я – сир лионской диаспоры и не могу оставлять ее без присмотра. И у меня свои планы на ближайшие сто лет. Жизнь не остановить, даже если ты – не совсем жив. Почему вы этого не понимаете?
-Это - ваш свободный выбор, Стефан, - развел руками Колум. «Да он же просто издевается!» - осенило Ветку. Вулин решительно поднялся, его глаза горели холодным серебристым огнем.
-Я уезжаю немедленно. Последний вопрос – Тапи выбирал сам?
-Вы же знаете моего сына, - судя по тону, извинился Колум. Ветка поклонился и сухим, официальным тоном произнес:
-Тогда спасибо за прекрасный обед. Надеюсь, мы получили обоюдное удовольствие от общения.
-Без сомнения, - заверил его Колум, с любопытством разглядывая разозленного вулина. Ветка молча отвернулся и быстро вышел, чтобы ненароком кого-нибудь не придушить. В конце концов, достойно проигрывать – это тоже умение, которое приходит с возрастом и опытом. Только пройдя несколько поворотов, он, наконец, позволил себе остановиться и прорычать нечто из лексикона портовой матросни.
Цирк уродов. Твари с дружелюбными улыбками, паразитирующие на местных жителях. Нелюди с извращенным сознанием, привыкшие к вседозволенности настолько, что уже ею пресытились…
«Да, но сейчас с ними не стоит ссориться» – подсказало что-то Ветке. Сир Лиона и герцогства Иль-Де-Франс зло сжал губы. Ну что ж, если эти урожденные лицемеры считают, что можно так поступать с гостями, ему остается только откланяться.
А уже потом, когда все раздробленные диаспоры Лионского королевства окажутся в его властных руках, – кто мешает изменить планы и начать свой путь к цели именно с этой благообразной с виду страны? И спросите хоть кого в Лионе, Стефана по прозвищу Ветка - никто не назовет «умеющим прощать».
Слово «беспощадный» - будет куда вернее.
Разглядывая каменную стену, прикрытую древним гобеленом, Ветка нахмурился – это сквозь бешенство незаслуженной обиды вдруг тупо кольнула ноющая боль.
Он подождет.
Стефан Ветка умеет ждать долго. Он может сделать свою месть кровавой и жестокой, или, по желанию - тонкой и изысканной. То есть, отомстить со всем искусством, которое практикует лионская мафия, много чему научившаяся в свое время у заезжих темноморцев – больших любителей носить по улицам кинжалы с желобком для яда….
Но ведь это также означает - что, когда он размашистым уверенным шагом входит в переполненную залу одного из модных лионских кафе, никто больше не улыбнется ему навстречу так, словно действительно рад видеть? Никто не сморщит точеный нос и не прищурит вспыхнувшие глаза прежде, чем бросить ему в лицо какую-нибудь откровенную дерзость? Никто не заставит его отказаться от первоначальных замыслов и не подвигнет сделать дорогой, красивый и бессмысленный жест, запустив при этом руку в казну вампиров лионской диаспоры аж по самый локоть? Никто не уговорит его – боги, какая авантюра – поехать к родне, чтобы завести – только подумать – ребенка!....
Стефан восхищенно покачал головой. Невероятно – нюхом чуявший ловушки, обходивший препятствия или сбивающий их напролом, никогда не проигрывающий Ветка оказался так одурачен, что рискнул своим авторитетом, положением, мечтой – и ради кого?
Тапи был великолепен.
Вампиры из Шерпантье считали его рыжеволосой куртизанкой мужского пола с выхоленным телом, способным выманивать из настоящего мужчины деньги и поблажки. Конкуренты полагали Тапи пробивным типом. Урожденные, живущие в Лионе, отзывались о Тапи с уважением, которого Ветка у них никогда бы не заработал, – как к одному из своих. Руди, прекрасно умевший «думать сердцем», ненавидел хозяина «La Lune» всей душой. Посетители боготворили его как властелина кухни, а персонал был готов перегрызть кому угодно глотку, лишь бы остаться работать под началом улыбчивого, очень старого создания с мордашкой восемнадцатилетнего художника из богемных кварталов Пти-Карро.
Стало быть, за всем этим чудовищным фарсом, в котором Тапи выступал в роли первосортной шлюхи, ежедневно нуждающейся в самых дорогих подарках, скрывался - самодовольный и самодостаточный тип, способный на тонкий расчет и поглядывающий на весь окружающий мир людей снисходительно и свысока, так же, как это делали его отец и мать? Хладнокровный и достойный противник? А он, Стефан по прозвищу Ветка, все это время он всерьез считал, что это – такая красивая и многообещающая игра…
На самом деле это была война – за выживание и без права на поражение. И первым эту войну объявил отнюдь не Тапи. Так чего теперь жаловаться на то, что кто-то один из них двоих – безнадежно проиграл?
-Похоже, я - идиот, - мрачно признался Ветка самому себе, рассматривая ветхий, как мир, гобелен на стене с тоскливой злобой.
-Ты это понял? Ох, я так рад за тебя! - согласился Тапилафьяма-младший. Как обычно, он ничуть не скрывал своего присутствия, просто занятый своими невеселыми мыслями Ветка не сразу его заметил. А когда заметил – раздраженно поинтересовался:
-Тебе чего? Подслушивал и пришел позлорадствовать? Настоящий отпрыск своего отца!
-Хочешь меня оскорбить? Вряд ли у тебя выйдет, я не в настроении, – обнадежил ребенок, подходя ближе с достойным уважения хладнокровием. Потому что сейчас вывести Ветку из себя – заняло бы пару секунд, а там и до очередной пощечины было недалеко…
-Мне нужно с тобой поговорить. Это насчет брата. Кажется, я знаю, где он может быть, - не слишком уверенно предположил Тапи-младший, похоже, ничуть не опасаясь злого, как черт, вулина. - Есть у нас рядом одно место… В общем, если тебе уже надоело стоять здесь и разговаривать с самим собой, могу туда отвести.
-С чего бы вдруг такая любезность? – Ветка чудовищным усилием воли заставил себя успокоиться. Еще не хватало, чтобы этот распущенный ребенок видел его злость.
Впрочем, злость была единственным чувством, которое не вызывало закономерной опаски – он не привык испытывать острые эмоции, это могло плохо кончится. Например, как тогда в комнате Тапи, когда принесли голову Руди, и он проспал ровно трое суток. Такое бывало с ним и раньше, правда, очень редко – поскольку, как уже упоминалось, он весьма редко давал волю чувствам.
А вместе со спокойствием пришло странное ощущение – будто он что-то упустил в своих рассуждениях, какую-то важную деталь, которая может дать шанс на то, что все не так плохо, как кажется. Пока он думал, рыжий мальчишка вредно выпятил губы:
-Я видел, как он на тебя смотрел, и я – не идиот. Меня от тебя тошнит, ты – большой, грязный подлюга и когда-нибудь обязательно его обидишь. Но мне не показалось, что брат хотел бросить тебя на сто лет. Вряд ли отец сумел его убедить – ты не знаешь, какой он упрямый. Они говорили что-то насчет Вересковой пустоши…

URL
2009-07-23 в 11:25 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ну, почему, очень даже знаю… Значит, все-таки подслушивал? Пруденс права – у вас с братом никакого воспитания! – Ветка расхохотался - это выходило скопившееся внутри напряжение.
-Нормальное воспитание, - обжег его угрюмым взглядом Тапи-младший. – Нам всегда все разрешают и никогда ничего не запрещают. В этом-то все и дело, - он гордо вздернул подбородок. С довольно симпатичной ямочкой посредине, которой у его старшего брата не было.
-Мне с детства говорили, что каждый имеет право на собственную жизнь. А Пру сказала – они не правы, и надо жить по общим правилам, если я хочу, чтобы другие меня уважали. Но я все-таки верил родителям – как и полагается нормальному ребенку… И вот теперь – такое чувство, что меня обманули. Я не знаю, как папа сумел заставить Тапи уйти, я не все слышал, они разговаривали тихо и, кажется, не вполне понимали друг друга… Я боюсь, папа как-то вынудил брата сделать то, что ему не нравилось. Если так – он ошибся, и мне придется эту ошибку исправлять, - решительно закончил мальчишка и выжидающе уставился на Ветку.
-Ты слишком серьезный для своих лет, я бы на месте твоих родителей обеспокоился, - Стефан снова задумался и вдруг – радостно ухмыльнулся, заставив Тапи-младшего насупиться с искренним недоумением.
Не зря утверждают, что злость мешает мыслить разумно. Именно по этой причине Ветка старался избегать эмоций в серьезных делах. Теперь, когда мозги работали в привычном холодном режиме, логическая мозаика оказалась собрана.
И открывшаяся ему истина изумляла своей простотой.
Ради «La Lune» Тапи пошел на открытую ссору с сиром местности, где в недобрый час решил расположить свое дурацкое кафе. Ради нее был готов ссориться с ним и сейчас, когда они уже давно делили постель и рабочие графики. Ради нее пошел на убийство, поджог и Боги знают еще на что.
И теперь Стефан должен поверить, что он добровольно бросил свои кастрюли и сковородки на целых сто лет? Да еще ради глупой, никчемной традиции? И это сделал блистательный мэтр Тапилафьяма – существо, которому всегда было искренне, глубоко и сверху наплевать на то, кто и что о нем говорит, если, конечно, дело не касалось его кулинарных талантов и репутации заведения?!...
Кажется, кто-то в этом замке темнит – и делает это весьма убедительно.
-Вересковая пустошь далеко отсюда? – уточнил Ветка. Тапи-младший дернул плечом:
-Пустяки, час пешком. Если лететь – тогда быстрее, но лучше, наверное, этого не делать, а вдруг кто-нибудь увидит. Не хочу, чтобы отец решил, будто я ему не верю… Сперва нужно убедиться, - ловко разобрался со своей совестью мальчишка.
-Целый час наедине с отпрыском вашей семейки? Боги, за что мне это? – Стефан махнул рукой, сверкнув обручальным кольцом (еще одна дикая шуточка Колума) и своим собственным, массивным золотым перстнем с красным камнем – символом сира диаспоры Лиона и герцогства Иль-де-Франс.
– Думаю, пока в замке есть Николь, там все будет в порядке, – вслух подумал он. – Нет, лучше сделаем вот как: я продемонстрирую свой отъезд, возьму в деревне двуколку и доберусь до Дан-Лэрри. Потом прилечу обратно. Встретимся в восемь вечера за холмом, который длиннее остальных. И учти – я не доверяю тебе еще больше, чем ты мне. Усек?
-Вполне. А ты точно не передумаешь? В Вересковую пустошь - экскурсий не водят,– забеспокоился Тапи-младший, с подозрением наблюдая подобную активность.
Ветка свысока посмотрел на мальчика.
-Я своих решений не меняю, - заметил он. - Только в исключительных случаях и по четвергам. А, к твоему сведению, сегодня – среда.



Фаиз, не спеша, брел по саду, полному ленивых в жарком и влажном воздухе ящериц с малахитовыми гибкими спинками и птиц, прячущихся в изумрудно-зеленых зарослях. У него были стройные, по-молодому выносливые ноги с удивительно нежной кожей и загадочно тонкими лодыжками, обутые в легкие сандалии. Яркая трава отзывалась на бесшумные шаги юноши легким, едва слышным шорохом. Полы просторного халата цвета неба бились по ветру, а на лице Фаиза застыла мечтательная, словно нездешняя улыбка.
Ему было хорошо - голова с самого утра оставалась удивительно свободной: ни переживаний, ни особенных мыслей, только отрешенность, свойственная отшельникам и маленьким детям. Подобной отрешенности могли бы позавидовать берберы из Гор Девяти Сомнений, где было полно ветхих, запущенных хижин, прилепленных к скалам, и в них жили молчаливые и суровые люди. Они пасли коз и несли бремя своего существования так размеренно, точно совершали некий ритуал. Будто бы вообще оказались в этом мире невзначай и всего лишь пережидали жизнь, ничуть не огорчаясь случайной смерти от кинжала разбойника, сабли эмирской пограничной охраны или арбалетного болта контрабандистов.
И для них не было никакой разницы - убить эмирского охранника или скинуть в пропасть труп незадачливого контрабандиста. Ни один поступок не казался им важнее другого.
Как и у них, у Фаиза не было никаких причин находиться в саду в жаркий солнечный полдень. Он уже привык жить именно так – всегда только наблюдал, легкими и неслышными шагами проходя мимо событий, случавшимися порой с другими наложниками. Так, словно рассматривал замысловатые арабески на потолке спальни или любовался рисунками из книг. Никто из обитателей гарема не подозревал, что добрый и, тем не менее, равнодушный юноша уже давно не видит в них людей.
Для него все они были - лишь картинки, не соединенные друг с другом и не имеющие прошлого и будущего. Фаизу так было проще, и он не собирался навязывать свою точку зрения остальным. Вполне достаточно, что со временем на него перестали обращать внимание, занятые своими играми, больше похожими на бесконечную войну друг с другом и с миром. Войну, в которой Фаиз оставался вечным дезертиром, но не из-за страха или осторожности. Просто ни одна война еще никому не принесла победы без потерь, а последних всегда – как разноцветных, скользких камешков в любом из здешних сладкоголосых ручейков. Так в книгах с сафьяновыми обложками писали умные люди, которые не боялись совершать ошибки, считая их жизненным опытом.
Фаиз умел учиться на чужих ошибках. Он даже не собирался пытаться. И те случайные картинки, которые он имел возможность наблюдать, неслышно скользя между огромных, узловатых карчаганов, зачастую оставляли его совершенно равнодушным.
Сперва он, никем не замеченный, прошел мимо Анвара и Ежи. Бывший работорговец и его бывший раб уединились в одной из укутанных в зеленую листву беседок, сверкающих самоцветами на острой крыше. Анвар опытной рукой, будто придавая товарный вид, расчесывал длинные, непонятного цвета волосы Ежи. Мягкие и блестящие, словно за ними ухаживали с самого рождения, пряди льнули к смуглым ладоням, а млеющий от этих нежных, щекочущих прикосновений работорговец старался никоим образом не прикоснуться к их хозяину. Ежи доверчиво расположился рядом на парчовой подушке и, кажется, начинал привыкать к тому, что его ни на секунду не выпускают из поля зрения.

URL
2009-07-23 в 11:25 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Фаиз остановился полюбоваться. Бледнокожий, светловолосый и светлоглазый рус невольно притягивал взор своей мягкой, ненавязчивой экзотичностью. Что касается Анвара - счастье заставляло его тихо улыбаться, и лицо работорговца, лишенное привычной высокомерной мрачности, было почти угрожающе ярким и выразительным. Казалось, оно даже светилось – как полуденное солнце.
Наверное, у них все будет хорошо – Фаиз угадывал это каким-то внутренним чутьем. Так же, как уже давно знал – у него самого никогда ничего хорошего не будет. Юноша еще раз скользнул взглядом по Анвару и Ежи, словно чтобы, перед тем, как вновь пуститься в путь, запомнить и сохранить в памяти случайно увиденную картинку с двумя молодыми и красивыми людьми. Фаиз не разделял мнение остальных – ему искренне нравилась эта пара. Они были совершенно разными, но удивительным образом смотрелись рядом - как два кусочка разных картинок, вдруг подошедшие друг к другу.
Оба – красивые, оба – испуганные, запутавшиеся и не знающие пока, что им делать дальше. Оба – удивленные тем, как им хорошо сидеть, почти не разговаривая, в тени беседки и тратить свое время на то, чтобы просто молча наслаждаться близостью.
Фаиз улыбнулся, задумчиво покачав головой - Повелитель часто балует своих наложников подарками, вероятно, ему просто нравится видеть вокруг красивых людей. Комнаты Спален всегда наполнены прихотливыми нарядами, богатым выбором косметики, украшениями работы лучших мастеров Синего Дворца, а преданные Повелителю евнухи упорно трудятся для блага своего господина. К тем, кто по каким-то причинам отказывается ухаживать за собой сам – они заходят в комнаты по двое-трое, открывая дверь при помощи тяжелой связки ключей, которая всегда висит у Масрура на поясе. А поскольку странный выбор Повелителя даже создал на рабовладельческих рынках некий особый участок, где многие жадные до калифской щедрости торговцы конкурируют между собой, изыскивая все самое необычное - то у остальных евнухов вместо ключей на поясах висят плети с рукоятями из драгоценных камней и надежные кинжалы. Фаиз ни разу не видел, чтобы кто-то из евнухов забыл свое оружие или не стал бы за ним следить. Видимо, боялись здешних своенравных обитателей – Керим или тот же Миджбиль при желании могли запросто превратить простой кинжал в грозное оружие.
Но и это еще не все. Быть евнухом – кроме прочего, означало иметь тонкий вкус: для каждого из наложников в Спальнях подбиралась соответствующая одежда. Например, Кериму никогда не возбранялось расхаживать повсюду в одних простых шароварах, лихо перетянутых бахромчатым кушаком. Кожа у Анвара была светлее, чем у Керима – как почти у всех Бени-Бар-Кохба, но и его дышащее сильной, жадной до удовольствий молодостью тело тоже не просило ничего большего, чем широкие, тяжелые шаровары из парчи и вытканный полудрагоценными камнями, расшитый жилет. Все это смотрелось очень дорого, и в этом была своя правильность: безукоризненному телу – богатый наряд.
Рус был одет в блестящий, светлый атлас и подпоясан зеленым атласным кушаком с изумрудами, отчего смотрелся как арийская девушка, приготовленная под венец. Видимо, такую приправу к ежедневной порции удовольствий потребовал Повелитель, и евнухи в точности выполнили приказ.
Улыбка погасла на лице Фаиза – медленно, как умирает осенью бабочка. Он знал, что никогда не решится, но чем дальше, тем больше ему хотелось спросить: каково это – жить в отражении зеркал? Когда каждый новый любовник нужен всего лишь как отражение себя самого?
Каково это – никого не любить, кроме собственного отражения?
Юноша снова бросил взгляд на полумрак беседки - Анвар сосредоточенно возился с русыми волосами и жемчужными заколками, а проходивший мимо Махмас, потерявший где-то своего женственного братца, при виде подобной идиллии только изумленно поднял тонкие брови:
-Готовишь его к спальне Повелителя? – насмешливо прокомментировал он. Анвар не особо прижился в Спальнях, его недолюбливали, и Махмас не упустил свой шанс:
- Ты хоть знаешь, что евнухам уже отдан приказ его привести? Они не пришли до сих пор только потому, что ссорятся – чья очередь поднимать задницу от бассейна. О, кстати, вот и они!
Фаиз отрешенно наблюдал за тем, как по лицу Анвара пробегает молчаливая, медленная тень - так темнеет небо перед грозой. Как он невольно касается рукой шеи, как будто о чем-то вспомнив. И как полуобернувшийся Ежи кладет ладонь на его смуглое колено и поглаживает, словно успокаивая. При этом лицо у руса такое, будто он еле сдерживает болезненную судорогу. Фаизу не слишком интересно, почему, он, как всегда, просто наблюдает - губы Ежи шевелятся, у него тихий голос, и юноша не может разобрать ни слова.
С минуту мрачный, как смерть, Анвар молча смотрит на руса, а потом - работорговец буквально парой движений сметает на нет созданное на голове Ежи великолепие, раскидывая по сторонам пряди и улыбаясь Ежи солнечной улыбкой, плохо скрывающей отчаянье:
-Забудь, Еши-эфенди. В натуральном виде они выглядят лучше…
Фаиз неслышно шагнул вглубь зарослей. Ему не хотелось видеть очередную душераздирающую сцену. Ему хотелось слушать, как играют друг с другом травы и цветы, как резвятся в зарослях птицы и животные, как шумит хрустальная вода, перекатывая крошечную, гладкую гальку и напоминая витиеватый стихотворный мотив. Неожиданно взметнувший его волосы легкий, нездешний ветер с привкусом соли заставил высоко поднять голову и унес из головы последнюю мысль – интересно, что рус придумал сказать бешеному молодому человеку с глазами, как у разозленной Призрачной кошки, чтобы убедить беспрекословно отдать себя в руки евнухам? Что-нибудь вроде «Не позволяй им сломать себя снова»? Или что-то, понятное только им обоим?
Юный наложник вздохнул и рассеянно провел рукой по ярким кончикам травы, которая в дальней части сада росла, как ей самой того хочется, и была ему почти по кушак. Тонкие, гибкие пальцы, привыкшие разворачивать пергаментные свитки и ощущать тепло страниц, украшенных киноварью, тут же стали влажными. Гадать не имело смысла. Некоторые картины лучше оставлять незавершенными, от этого они становятся еще красивее. А подсматривать и подслушивать – ну, ведь надо же чем-то занять себя в ожидании конца месяца - того самого дня, в который ему еще раз суждено убедиться в том, насколько прочной может быть нить, привязывающая к другому человеку.
А когда это время наступает – о, тогда болезненное, сладостное чувство вспыхивает настолько ярко, что об остальных людях напрочь забывается. Это похоже на сияющее в полдень ослепительное солнце – и это единственная реальность, в которую хочется верить. Но Судьбы не избежать - потом приходит первый день нового месяца, а с ним - не менее болезненное отрезвление.
Каждый раз он заново понимал, что вчерашняя томная поволока в жгучих карих глазах была – едва лишь более чем удовольствием от любования самим собой в его, Фаиза, любви. Как в ясном, сияющем, идеальном зеркале. И каждый раз – он чуть не сходил с ума от боли, а хрупкая, неспособная выдержать таких резких перепадов душевной температуры душа буквально плавилась под напором слишком сильных эмоций.
Когда Фаиз очнулся от размышлений и поднял голову – то обнаружил, что в саду стало еще жарче, солнце прочно заняло место на самой высокой точке ярко-голубого неба, а губы окончательно пересохли. Наложник свернул туда, где под мостом сверкала на солнце ослепительными бликами холодная вода. Это было довольно безлюдное место, и ему никто не должен был помешать. Он дошел до ручья у Ворот Жизни и опустился на колени, чтобы притронуться кончиками пальцев к блестящей поверхности и убедиться в том, какая она приятно ледяная. Но и здесь его ждала неудача – буквально через пару секунд он услышал негромкие голоса, доносившиеся из-под самого моста, выгнутого горбом над утопшим в яркой траве ручьем.
Там у воды устроились, развалившись среди черных валунов, испрещенных щелями, где по ночам отдыхали светляки, сразу двое - вальяжный, как сытая пантера, Миджбиль и его юный протеже Фьянир, которого, казалось, никогда не оставляет напряжение. Во рту обоих были длинные, замысловатые и узорчатые трубки из красного дерева, поэтому в воздухе приторно-сладко пахло дымом – легкий наркотик, не иначе.
-Я не хочу об этом думать, но не думать – представь, не выходит, - в голосе Фьянира попеременно звучали глухое раздражение и искреннее недоумение. – Нас всего двое – кто угодил сюда недавно… Так почему все-таки он, а не я? И почему я даже не попытался вмешаться? Ты видел его лицо… Я должен был хотя бы попробовать, а я промолчал. Просто промолчал – так, будто меня и не касалось…
-Если бы ты попробовал, вышло бы только хуже, - заметил Миджиль, слушавший подростка-карсца очень внимательно. Фаиз с грустной улыбкой мысленно прибавил про себя: слишком внимательно для его обычной дружелюбной рассеянности. Вот уж кто, наверное, ближе всего к нему по образу мыслей – Миджбиль ничуть не напоминал человека, которого интересует что-либо кроме способов убить скуку. Тем временем Бени-Бар-Кохба продолжил.
-Во-первых, у тебя бы ничего не вышло. Ты плохо знаешь Повелителя – если ему что втемяшится в голову, то любые доводы – просто бесполезны. Во-вторых, он очень мнительный. Это могло бы обернуться бедой не только для вас двоих… Повелитель болен. Будем надеяться, Ежи повезет, и с ним ничего не случится, - сказал Миджбиль таким тоном, словно сам себе не верил. – Он уже прыгал с крыши, у него был шанс, так что теперь будет жить. Меня если честно больше беспокоит Анвар, чего-то он вялый, как ишак в жаркий день. Как бы плохого не вышло…
Губы Фаиза снова тронула грустная улыбка. Слухи в Спальнях разносятся быстро, к тому же у Фьянира с Миджбилем был Хамед, а у Хамеда – верное стадо евнухов. Фаиз не очень понимал мадьяра – в стадах нет ничего хорошего, даже если они бегут за тобой. А вот если Хамед, как он не устает утверждать, действительно доволен своим положением, то почему сейчас он стоит, прислонившись виском к опоре моста – так, чтобы эти двое его не заметили?

URL
2009-07-23 в 11:26 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И выражение лица у него – далеко не счастливое.
Из-под загнутых носов мягких и удобных туфель Фаиза скользнул проворный бурундук. Юный наложник опустил голову, невольно позволяя вновь отвлечься от происходящего. Сил удивляться уже не было, но истосковавшийся по ответу ум раз за разом тщетно пытался задавать все новые вопросы. Каково это – никогда никого не любить? Просто не замечать, что на свете есть еще кто-то, кроме себя?
Но при этом - отчаянно нуждаться в других людях, в зеркалах, перед которыми можно вволю полюбоваться своим сиянием, своей харизмой.
-Это еще не все, - Фьянир сидел, подтянув к себе ноги и уткнувшись в колени подбородком. Сейчас, со своей сединой в висках и напряженной спиной, он был особенно выразительным – сын северных морей, лишь случайно оказавшийся здесь, в восточных землях. – Когда я услышал, что они заберут Ежи, я подумал: «Боги! Какое счастье, что не меня!». Я всерьез обрадовался… До тех пор, пока не понял – что радуюсь чужому унижению. Никто никогда не мог назвать меня трусом. И вот теперь я впервые понял, что я – оказывается, попросту недостойный человек!
-Ты – очень хороший человек, - никогда еще Фаиз не слышал в голосе Миджбиля столько убежденности, и это заставило его изумленно поднять голову.
Миджбиль бывал серьезным очень редко. Даже когда они все вместе отправились к Ульбеку спросить, зачем ему понадобилось убивать маленького мальчика, на лице сына заговорщиков играла улыбка, полная святой уверенности в правильности их решения.
–Кто-нибудь другой на твоем месте даже не стал бы задумываться, - добавил Бени-Бар-Кохба, изменив позу и размяв рукой затекшую шею. - Иногда ты меня всерьез восхищаешь… Нет, правда, послушай. Мы здесь привыкли скрывать правду за веером слов, это как разминка для ума. Ну, что-то вроде шахмат. Ты всегда честно говоришь, что думаешь, и когда ты говоришь, мне кажется – каждое твое слово сверкает как клинок, отбивающий удар. Ты понимаешь, о чем я?
-Никогда не умел лгать, - нехотя признал Фьянир, сунул трубку в рот и внезапно подозрительно сузил глаза. Одарил соседа синеглазым взглядом подрастающего волчонка и снова принялся крутить трубку между пальцев. – Если только тебе самому стоит верить… Любишь честность? Тогда почему ты рядом с Хамедом? Я не хочу тебя обижать, но про таких людей, как он, у нас говорят «треснувший орех»», потому что им нельзя доверять.
-Надо рассказать Хамеду, ему точно понравится, - смешливо фыркнул Миджбиль. Губы подслушивающего мадьяра презрительно скривились - вероятно, подразумевая не своего единственного друга, а того, кто устроился между камней в опасной близости с ним.
А Фаиз снова задумался: как это вообще можно сделать – привлекать и отталкивать одновременно, никогда не отпуская до конца и никогда не давая приблизиться?
Безумно жаркий день – и безумно много мыслей. Глядя на бурундука, усевшегося на землю прямо рядом с его ногами, Фаиз вдруг почувствовал себя очень беспомощным. Это было несправедливо. Ему хотелось спросить у Хамеда, как можно так поступать с живым человеком – по недомыслию, по глупости или по исключительному себялюбию? Повелитель не может не знать, как это больно – когда не хочешь никуда уходить, но оставаться – просто больше нет сил. Они любят одни и те же стихи, например, Хафиза с его полной Луной и терпким вином жизни, тогда – почему все повернулось таким странным, нехорошим образом?...
-Не все так уж просто, – неожиданно серьезно ответил Миджбиль. Он задумчиво хмыкнул и вынул изо рта трубку. Вытряс ее, тщательно постучав о камень, и вновь умело набил щепоткой травы из разноцветного мешочка, прицепленного к кушаку халата. – Ты когда-нибудь сталкивался с Пустотой?
-Ты же знаешь, я не привык разгадывать ваши загадки, - хмуро сказал Фьянир, а Хамед настороженно замер в своем укрытии. У него были тонкие, изящные руки, которыми мадьяр, словно в задумчивости, поглаживал опору моста. Пожалуй, можно было бы спугнуть его с шпионского пункта и действительно спросить - раз уж сегодня был такой странный день, в который что-то шло не так, как обычно. Но Фаиз не стал делать и этого – очень похоже, что и циничному, злому на язык тридцатилетнему наложнику не чуждо ничто человеческое, даже если он всерьез намерен отрицать это перед остальными и самим собой.
Гибко потянувшись и подставив солнцу другой бок, Миджбиль, по обыкновению, рассеянно кивнул:
-Я объясню. Мне не слишком нравится говорить о ней, да, в общем-то, я никому и не рассказывал, но почему-то мне кажется, что тебе можно… Я верю тебе, поэтому и расскажу. Пустота – это когда страшно хоть на секунду закрыть глаза, потому что все может исчезнуть. Когда не знаешь, остается ли что-нибудь за твоей спиной, если ты отворачиваешься. Как будто на самом деле ничего и нет, да, наверное, никогда и не было, и я никогда не был в пустыне и не видел барханов, меня никогда не пытались убить и я не убивал сам. Моих отца с братьями никогда не казнили на помосте, сломав им позвоночник, руки и ноги и оставив умирать. Повелитель никогда не перебирал на ложе мои волосы так, будто они из драгоценных нитей. Я никогда не любил женщину, у которой самые прекрасные глаза на свете и родинка на правой щеке, и она никогда не любила меня… Я как гнилой кусок дерева в воде, который бултыхается где-то между поверхностью и дном, то выплывает, то – снова тонет. Иногда мне лень даже шевелиться, чтобы проверить – все ли еще я существую?
-Идиотская страна. Надо же, ни облачка, - Фьянир запрокинул голову и обозрел ясную голубизну небесного покрывала. Выражение лица у него было мрачное и задумчивое одновременно. – Ты уверен, что говоришь нормальные вещи?
-Я уже давно не могу понять, безумен я или нет. Да и, в общем-то, мне все равно. Я выкрутился - просто научился жить с нею бок о бок, - Миджбиль сполз спиной вниз по камню, тоже уставившись в небо. – Она прячется за моей спиной, и я почти счастлив, что сумел заставить ее бояться. Но бывают дни, их можно назвать «плохими днями», когда она вновь начинает двигаться. Каждый раз я боюсь, что она сметет все мои заслоны. И вот тогда я понимаю, что не справлюсь один.
Ни говоря ни слова, карсец внимательно взглянул на Миджбиля и отвел взгляд. Бени-Бар-Кохба вздохнул и почесал подбородок, который уже давно не видел щетины благодаря стараниям евнухов.
-Когда я был ребенком, мы с Наставником играли в бумажных воинов на бумажной карте – я родился вторым сыном в семье, и меня с детства обучали воинскому искусству, сперва – с помощью обычной игры. Я помню, что меня всегда поражало то, с какой легкостью я мог заставлять бумажных людей гибнуть, сотнями или тысячами, штурмуя крепость, которую заменяла шахматная фигурка. У тех, кем я командовал, не было лиц, они не менялись, даже когда умирали в бою или я рвал их на игрушку для кошки, - Миджбиль от души затянулся трубкой и продолжил:
-Оглянись вокруг. Здесь все – не взаправду, даже этот ручей – его вырыли так, чтобы он приносил прохладу в жаркий день, принесли валуны и бережно обнесли травой, сделав идеальным местом для полуденного отдыха. Этот прекрасный мир построил для себя Повелитель и те, кто был до него. Попадая сюда, сам становишься ненастоящим. Словно в тебе что-то умирает, оставляя наедине с Пустотой, которая только и ждет момента, пока ты не расслабишься и не закроешь глаза, стерев твое лицо из памяти настоящего мира. Нас тоже можно порвать или выбросить, и если Повелитель все еще не сделал этого, то только потому, что его война – продолжается. Ты прав, нас трудно назвать нормальными, мы сделаны из той же бумаги, что и остальное…

URL
2009-07-23 в 11:27 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Миджбиль сделал паузу и, поскольку Фьянир молчал, переваривая услышанное, вдруг улыбнулся:
-Только не Хамед. Он, безусловно, живой и собирается быть живым дальше. Поэтому он мне так нужен – Пустоту нельзя победить, не имея рядом надежного союзника, который привык цепляться за жизнь – как плющ за ствол дерева. И я уверен – он может предать весь мир, но никогда не предаст меня. А какое мне дело до всего мира, если он – всего лишь бумажная карта? Хамед – мой друг, а иметь надежного друга – порой даже важнее, чем любить прекрасную женщину.
Словно выдохнувшись, он замолчал, а Фьянир озадаченно нахмурился.
-Не могу понять, ты прав или нет, - пробормотал он сумрачно. – Одно знаю точно. Если бы меня не оглушили, я бы умер в бою и попал туда, куда попадают воины и герои. Теперь я могу только мечтать об этом… Неважно. Так как ты собираешься с этим справляться? - странно, но в голосе карсца Фаиз уловил заинтересованные нотки. Так, будто тому было не так уж безразлично, кто сидит с ним рядом. Фаиз посмотрел туда, куда смотрели эти двое – на небе действительно было ни облачка. Он провел рукой по вспотевшему лбу – пальцы дрожали, и это было не более странно, чем весь предыдущий день.
-Как что? Сражаться дальше, разумеется, - спокойно пожал плечами Миджбиль. – Только это я, собственно, и умею. Наш народ всегда был сначала воинами, а уже потом – правителями. И пока идет битва – еще ничто не потеряно. Даже если приходится сражаться с самим собой. Думаю, при наличии Хамеда и… м-м, тебя, у меня неплохие шансы. Думаешь, мне стоит принимать ставки? – на сей раз, у Миджбиля вышла обычная жизнерадостная улыбка, и Фьянир только махнул рукой.
-Еще шутишь... Нет, вы здесь все – на голову повернутые!
А мадьяр на своем наблюдательном пункте закрыл глаза. Тень от его длинных, то ли подведенных, то ли самих по себе ярко-черных ресниц принялась дрожать на щеке. Кроме тени, дрожала жилка на смуглом виске – так, словно Хамед о чем-то мучительно думал, внезапно целиком отдавшись мыслям так же, как и сам Фаиз. А потом внезапно вновь открыл умные глаза, полные кукольного равнодушия, и шагнул под мост, словно нарочно наступив на хрустнувшую ветку.
-Смотрю, твои запасы неисчерпаемы, Миджбиль-эфенди? - раздался его голос с обычными язвительными интонациями. – Какой знакомый запах! Ну, если вы еще в состоянии слушать, то у меня к вам есть дело. Я вчера все-таки поговорил кое с кем и, заметьте, без жертв. Правда, пришлось выдать военную тайну – помнишь тот лаз в стене, Миджбиль? Боюсь, к евнухам нам путь теперь заказан, ну да ладно, как-нибудь обойдемся. И вот что у меня вышло…
Фаизу стало неинтересно подслушивать коварные планы троицы, в которую непонятным образом был принят молодой карсец. Двигаясь совершенно бесшумно, он отыскал уютную полянку рядом с беленой стеной, где красной глиной было написано, что некий Мурраба – собачий сын. А это указывало не только на, мягко говоря, странное происхождение оставшегося неизвестным Муррабы, но и на то, что полянку редко посещают даже евнухи.
Наложник устало опустился на траву, вытянувшись во весь рост. Солнце слепило ему глаза, поэтому он закрыл их согнутой в локте рукой. Он не собирался ничем заниматься, просто лежал и вспоминал: раньше, когда еще не раздавался по всему зданию Спален громогласный смех Керима, а между кустов не мелькала черная кошечка-подросток, любопытно двигая ушками на каждый звук, еще до того момента, как в его жизнь вторглась тоскливая скука, Повелитель иногда оставлял его у себя на ночь. Просыпаясь утром, Фаиз любил разглядывать гордое лицо – особенно ему нравилось то, как улыбались полные, красиво очерченные губы. Судя по этой улыбке во сне, Повелителю было так же хорошо и чудесно рядом с ним, как и ему самому…
Если на тебя обрушиваются беды, первым делом начинаешь искать причину и рано или поздно обнаруживаешь ее в самом себе. Любовь настигла его неожиданно, как болезнь, которую не излечить даже при помощи волшебного мумие. Фаиз тревожно пошевелился, его лоб прорезала складка, но тут же исчезла, уступив место другим воспоминаниям.
Повелитель всегда был очень добрым – наверное, поэтому юный наложник сам не заметил, как попал в лабиринт из искусно расставленных зеркал. Когда-то ему позволялось оставаться в комнатах Розового дворца сколько угодно, его хозяин только смеялся, когда маленький Фаиз пытался поднять тяжелую, украшенную самоцветами, парадную саблю, украшавшую стену в покоях возле самой кровати. Фаиз еще не понимал, для чьих голов предназначалась эта сабля – впрочем, не хотел понимать и после, когда уже знал историю про казненного лично Повелителем наложника, пытавшегося подсыпать ему яд в кувшин. Еще Повелитель мог читать книгу, одной рукой рассеянно поглаживая заснувшего на его коленях мальчика, а однажды, когда Фаиз проснулся, то увидел, что спит на отрезанном рукаве халата – куда-то спешивший хозяин не хотел его будить. Тогда он приложил рукав к лицу и долго-долго вдыхал знакомый запах, мечтая о дне, когда подрастет, и Повелитель (в конце концов, далеко не все рабы и евнухи умеют хранить молчание) прижмет его к себе, чтобы поцеловать и взять на этом роскошном ложе.
Рабы глупы, он бы не стал сопротивляться – как можно сопротивляться человеку, которого так сильно любишь?…
Слабая улыбка тронула губы настоящего Фаиза, лежащего посреди поляны, в тени от беленой стены с хулительной надписью. В тогдашнем поведении Повелителя не было ничего странного. Должно быть, он и впрямь искренне любит детей и животных, которые достаточно непосредственны, чтобы выражать свою преданность открыто, не пряча ее за льстивыми словами и улыбками.
Или до тех пор, пока они не в состоянии удержать в руках тяжелое оружие и не представляют никакой опасности. Фаизу было немного жаль – и не кого-нибудь, а Цини, ныне живущего в комнате, смежной со спальней самого Повелителя. Нет, он даже был бы рад убедиться, что все его рассуждения – глупая фантазия, и сердце хозяина способно любить.
Но ведь рано или поздно придет день, когда калифская кошечка будет вынуждена повзрослеть, чтобы убедиться – как убедился когда-то он.
Отняв руку от лица, Фаиз понял, что уже давно плачет – скулы были влажными, словно от утренней росы. Вот только утро – то утро, когда он лежал рядом с огромным, идеально вылепленным природой телом и даже почти не дышал, боясь разбудить, никогда уже не вернется. Если бы сейчас он увидел рядом с собой Повелителя, который бы улыбнулся ему и сказал: «Салам, радость, как спалось?», то уже вряд ли бы поверил. И это было правильно - так или иначе, человек не должен жить в вымышленном мире. Пора признать - ни одно живое существо не способно быть рядом с Повелителем без того, чтобы не играть роль самого обычного зеркала. С его стороны было весьма наивно сперва думать о нем как о защитнике и герое, потом – как о заботливом любовнике, а затем – и вовсе как о возлюбленном.
И только под конец понять – если ему кто и нужен, то только он сам.
Испугавшись собственных мыслей, Фаиз прижал дрожащие – уже крупной, нервной дрожью – пальцы к вискам. Происходило что-то странное – словно его собственная война заканчивалась поражением, и даже взращенная в себе привычка оставаться равнодушным, что бы ни случилось вокруг, уже не помогала. Это началось еще вчера - Анвар сам подошел к нему, и взгляд у него был тяжелый. Он прямо спросил: «Хочешь, я расскажу тебе одну историю?». Фаиз не знал, кто надоумил его и зачем, он молча выслушал все – и про то, как Анвар попал в гарем, не поделив с хозяином всей страны свой собственный товар, и про то, как Повелитель обманул его, сказав, что Ежи умер, разбился, спрыгнув с плоской крыши, и про попытку убийства, и про пыточную, и про их сделку с Повелителем, и про то, что Повелитель никогда не отпускает Анвара из своей спальни без оргазма, словно задавшись целью унизить как можно больше. Фаиз молчал, слушал и смотрел на то, как в ярких, светло-карих глазах бывшего работорговца вспыхивают золотистые отблески ненависти, отчего они становятся очень красивыми.
Потом поблагодарил и ушел, не оглядываясь. Оглядываться уже не имело смысла – Анвар только подтвердил то, что Фаиз знал и без него. Разноцветные кусочки мозаики собрались в цельную картинку, в центре которой находился – Повелитель, окруженный сотнями зеркал, который поворачивал их так и сяк, искусно играя с чужими жизнями, вызывая любовь или ненависть по собственной прихоти, и все для того – чтобы любоваться собой в бесчисленных отражениях.

URL
2009-07-23 в 11:28 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
У каждой чаши – должна быть последняя капля, не так ли?
Глубоко вздохнув, Фаиз почувствовал, как дрожь, сотрясавшая уже все его тело, постепенно затихает. Прошлое отступало, теряясь в дымке, и он снова понимал, где находится. В носу уже щипало от яростных запахов цветочного великолепия, которое для Него создавали Его садовники.
Его садовники.
Его остальные рабы. Его наложники. Его подданные. Каждый без исключения человек в этой стране.
Пальцы Фаиза добрались до спрятанной в кушаке вещицы раньше, чем он успел сообразить. И осторожно вынули - желтоватый кусочек сахара, который он стащил из комнаты Чийгиза.
Просто взял - сразу после того, как туарег исчез под странное молчание окружающих, обычно – больших любителей посплетничать. Тогда он, разумеется, понятия не имел, что это яд – слухи о том, что произошло, поползли по Спальням намного позже, и то - исключительно благодаря Хамеду. Поступок Фаиза не имел никакого отношения к покушению на Повелителя. Вряд ли юный наложник вообще смог бы толком объяснить, зачем он это сделал. Наверное, желание сохранить те из картинок, которые показались наиболее красивыми, потому что пока вещи, которые он брал у остальных и прятал в своей комнате, как бурундук утаскивает в нору орехи, находились там, можно было время от времени перебирать их и вспоминать о тех, кто держал их в своих руках.
Некоторых из этих людей уже давно нет рядом – например, Кази умер, так и не узнав, что яшмовый перстенек, подаренный кем-то из хозяев, украл у него тот, кто лежал на соседней циновке с раскрытой на коленях книгой и мечтательным видом. Если хорошо поискать, в комнате Фаиза можно было найти и другое: украшенный драгоценной бирюзой черепаховый гребень Лассэля - дорогая вещь, изготовленная специально для высокомерного и требовательного сида. Тюбетейка, с виду совсем простая, но не без изящества вышитая одним из мастеров Синего Дворца – когда-то она принадлежала Кериму. Кожаный шнурок с драгоценными бусинками с шеи Райлиса – женственный, смешливый брауни всегда любил глупые безделушки. Прядь колючих, непокорных и темных волос Родриго - наваррец спал, подставив мужественное тело солнцу, и даже не заметил, что лишился части своей прически. Сточенное перо – в конце концов, Джакомо все же удалось выпросить у Повелителя европейские письменные принадлежности…
Принадлежавшие Повелителю вещи хранились отдельно, в особом месте – о нем не знали даже любопытные евнухи. Среди них был отрезанный рукав халата, иногда Фаиз засыпал, прижимая его к влажной от слез щеке, и ему всю ночь снились хорошие, разноцветные сны.
Наверное, так бывает в жизни, когда на тебя обрушивается все сразу. И выстоять можно, только если ты – лицемерная тварь, как Хамед, или исключительно живучая особь, как Керим. Или если ты Бени-Бар-Кохба, как Миджбиль, и умеешь сражаться бесконечно, просто ради принципа.
Но ведь он – не Бени-Бар-Кохба, и не обязан быть сильным, верно? Наверняка, это будет быстрая смерть – в конце концов, яд изготавливался с расчетом на то, чтобы дать убийце шанс бежать от охраны, вдобавок его готовили для более высокого, массивного и сильного человека. Как раз хватит для одного тонкого юноши. Очень надеясь на то, что ему хватит смелости – сердце вдруг подпрыгнуло, как испуганная лань, Фаиз медленно сжал вспотевшую ладонь, перевернул ее горстью вниз и приготовился разжать.
И чуть действительно не разжал кисть, когда услышал знакомый голос с неуловимо властными нотками, который прозвучал вполне спокойно:
-Великий Эль, ну не дурак ли? Я видел, как люди умирают от яда. Ты не сможешь удержаться, и все вокруг будет в содержимом твоего желудка. Ты задохнешься или поскользнешься на нем в агонии и расшибешь себе лоб. В этом месяце жарко, а Масрур слишком толст, чтобы выносить жару – так что тебя вряд ли найдут быстро. Может, повезет - поваляешься пару суток. Надеюсь, тебя не удивит, что трупы самоубийц тоже разлагаются? И еще мухи и зверьки… В общем, красота необыкновенная. Ты ведь не рассчитываешь, что я захочу это видеть? Слава Элю, у меня и других забот хватает. Да я выкину тебя из головы раньше, чем твое тело превратиться в пепел! – насмешливо заключил голос.
Содрогнувшись, Фаиз застыл, крепче сжав в руке безобидный с виду кусок сахара. Разумеется, он не хотел умирать так, это было бы слишком ужасно. Нет уж, надо поискать другой способ, чтобы уйти легко, оставив мир столь же равнодушным к себе, как и при жизни, и не вызывая у него отвращения…
А в следующую секунду он чуть не задохнулся, забыв дышать и не будучи в силах пережить огромную, всепоглощающую волну, поднявшуюся от сердца до сознания. Как если бы и не было трезвомыслящих рассуждений до этого. Будто бы Анвар никогда не тревожил дух юноши своими россказнями.
Словно заново пришел конец месяца – и можно было забыть обо всем, отдаваясь чувству, имени которого он не знал, потому что слово «любовь», как и любое другое слово, мало что объясняло.
-Но как…Повелитель, вы уже не больны? – потерянно проговорил наложник, поднимаясь на локте и оборачиваясь – чтобы расширенными в изумлении глазами увидеть того, о ком он грезил все двадцать девять дней в любом из месяцев и кого меньше всего ожидал увидеть здесь, в самом заброшенном уголке сада.
-Значит, книг начитался? Трагедии не хватает? Шайтанов сын, ты меня разочаровываешь! - навстречу Фаизу потянулись мускулистые, красивые руки с унизанными многочисленными перстнями пальцами, и этого действительно оказалось - слишком много для одного уставшего семнадцатилетнего юноши.
Он молчал все время, пока его раздевали и ласкали языком – везде, где тело ощущало потребность быть прожженным дотла огнем страсти. Повелитель не забыл ничего – ни нежно-коричневых сосков, ни узких пальцев ног, вздрогнувших от нежданных прикосновений, ни судорожно разведенных бедер. Едва сдерживая рыдания, вглядываясь в знакомые глаза, полные кофейной поволоки, Фаиз молча принимал чужую страсть и лишь вздрагивал в сладострастной судороге каждый раз, когда полные, резко и красиво очерченные губы начинали теснее сжимать его возбужденную плоть, а бархатный язык прикасался к самым чувствительным местам так легко и трепетно, как этого не сделали бы крылья бабочки. Он поверил только когда почувствовал внутри себя долгожданное тепло - никто другой не умел делать это так сильно и ласково одновременно.
Только он – Повелитель Мира Правоверных от запада до востока, законнорожденный сын Феи Бога Эля и предыдущего калифа Аль-Мамляка-Бхарата, взрослый и могучий человек, который когда-то кормил его с ладони сладким шербетом, не скрывая умиленной улыбки …
-Я люблю вас, Повелитель, - наконец, признался Фаиз, закрывая глаза дрожащими ресницами и позволяя чужой, желанной силе полностью войти в него. И был совершенно обескуражен, когда ему ответили – низким, хриплым от страсти голосом:
-И я люблю тебя, моя радость.
Фаиз только невнятно простонал что-то в ответ, обхватывая напряженными ногами блестящую от пота поясницу. То, что он почувствовал - было почти счастье.
Но – почти.
Потому что сквозь невыносимую муку блаженства юный наложник сразу понял – он знает этот голос. Он мог бы принадлежать Повелителю – но, увы, не принадлежал. Широко распахнув глаза, Фаиз в немом шоке наблюдал, как Ким, словно уловив его сомнения и остановив движения внутри него, терпеливо обводит кончиками пальцев смуглую грудь, лихорадочно вдыхающую переполненный благовониями воздух, и вновь разводит машинально сжатые ноги в стороны. Взрослый, могучий, ласковый мужчина. Такой же наложник, как и он сам.
Ким.
Не Повелитель.
Должно быть, кто-то на этой поляне, прямо среди уютного, безнадежно бумажного мирка Спален, сошел с ума. Или в трубках Миджбиля было достаточно наркотика, чтобы оказаться опьяненным одним только дымом? Что ж, это объяснение ничуть не хуже остальных.
-А что ты здесь делаешь?… - растерянно выдохнул Фаиз, и это было все, на что его хватило. Тем не менее, он получил вполне удовлетворяющий, короткий, в духе Кима, ответ:
-Не бойся. Я никогда тебя не обижу, мой любимый.
«И ведь не обидит» - понял Фаиз. Выглядевший на фоне солнца большой и темной фигурой, Ким упирался ладонями в землю, каждая стальная мышца отчетливо вырисовывалась на темной поверхности кожи. Фаиз всем телом чувствовал, как великан сосредоточен и нарочито медлителен - будто бы он изо всех сил старается доставить стройному юноше под ним как можно больше удовольствия. И это было как раз тем лекарством, которое требовалось измученной душе.
Ким был тем, кто присматривал за детьми, следя за тем, чтобы они чувствовали себя счастливыми. Ким взял под защиту Ежи и опекал его до тех пор, пока Анвар не убедил руса в своей безопасности, а потом – отошел в сторону и не стал мешать. Ким, не делая из этого для себя особой заслуги, пытался сделать так, чтобы люди рядом улыбались чуть чаще, чем обычно.

URL
2009-07-23 в 11:28 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Бывший наемник никому не желал зла – в этом сильном и спокойном существе жила особенная справедливость, которая утверждала: мне хорошо – когда всем вокруг хорошо. Он и в наемники-то, наверное, пошел из-за этой справедливости: защищать свою страну от туарегов – согласитесь, вполне благородная задача? И Фаиз, уже точно зная, что сошел с ума, был странно благодарен Киму, просто за то, что он есть, такой хороший и добрый – настоящей, внутренней добротой, которой никогда не было у Повелителя Мира. Окончательно прекратив сопротивление, юный наложник закрыл лицо согнутой в локте рукой и больше уже ничего не видел до тех пор, пока его не подбросило в захлестывающем оргазме.
А затем открывать глаза уже и вовсе не захотелось. Если бы он весь день носил на своей спине тяжелые камни, то вряд ли ощущал бы себя более вымотанным.
-Я люблю тебя, - пробормотал Фаиз. Он уже не сам знал, к кому обращался, и только сильно надеялся, что завтрашний день расставит все по своим местам. И может быть, тогда снова понадобиться яд, сейчас – просто отброшенный в траву в желании крепче обхватить тонкими юношескими руками прижимающееся к нему огромное тело.
А может быть, уже и не понадобиться. Пока рядом этот надежный и сильный человек, можно не сомневаться – что бы ни случилось, к нему придут на помощь. Он всегда будет под защитой, потому что Ким не обидит его – и, если Ким рядом, никто не обидит. Вполне возможно, думать так – просто слабость, но ведь он не Бени-Бар-Кохба, и не обязан быть сильным.
Тяжелая и добрая рука Кима – или все-таки Повелителя? Нет, лучше уж не открывать глаза и не проверять, – гладила его по влажным от пота волосам, пока Фаиз умиротворенно не вздохнул, проваливаясь в лишенный сновидений сон, где не было места предательствам и разочарованиям.



Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс
Ноябрь сего года.
«Моя любезная кузина, приветствую от всего сердца и спешу сообщить, что был безмерно рад получить твое письмо. Оно убедило меня в том, что ты пребываешь в добром здравии и не слишком спешишь обижаться на судьбу, которая забросила тебя так далеко от родины в компании мыслей и одного «безумца с воспаленным воображением». Увы, не могу быть до конца уверен в последнем: твои реплики кажутся тщательно продуманными, а письменная речь на то и письменная, чтобы в ней передавать собеседнику слова – и ничего кроме слов. В то же время многое остается за краешком бумаги. Если бы я сейчас видел твои чудесные глаза, сестренка, я бы смог с большей уверенностью сказать, так ли уж непоколебимо спокойствие моей прекрасной собеседницы.
И только ли тоской по Валатерре вызван чересчур серьезный для молодой сиды тон письма.
Надеюсь, ты простишь мне эту небольшую вольность, а также то, что я собираюсь попросить тебя впредь быть несколько осторожнее. На сей раз конверт, столь ароматный, будто его содержимое написано на лепестках нежной лилии цветочными чернилами, появился прямо в моем любимом кресле, что едва не привлекло внимание Айна. Не то, чтобы я всерьез скрываю от него нашу переписку – впрочем, я ведь обещал говорить правду? Придется признать – да, именно этим я и занимаюсь. Зная твою разумность, я догадываюсь, какую правду ты потребуешь в следующем письме. Дабы не затруднять тебя лишними вопросами, могу признаться сразу – я просто не знаю.
Никогда еще я не был столь неуверен в собственных мотивах – почему мне так не хочется раскрывать тайну пахнущих твоими чарующими духами конвертов человеку, которого я люблю? Конечно, нас с детства учат никому не доверять – потому что как можно доверять тому, кто ради сохранения своей репутации и репутации рода пойдет если не на все, то на многое? Но, думаю, в настоящее время дело вовсе не в этом.
Ближе всего к истине следующее предположение: кажется, я всерьез беспокоюсь, что меня сумеют отговорить от того, чтобы продолжать действовать. У Айна бывает такой загадочный взгляд, точно непроницаемые и темные зрачки вобрали в себя всю глубину мудрости таинственного народа, живущего почти на краю нашего плоского мира.
Словно он никогда и не был ребенком.
Я вовсе не хотел обидеть тебя и, возможно, я совсем тебя не знаю - но лишь только потому, что нечасто видел вас в те времена, когда жил в Городе. И тебя, и твоего брата я помню лишь по праздничным обедам в домене дяди или когда тетушка Друззиэль приводила вас в гости. Вы казались обычными детьми, поэтому не вызывали во мне ни малейшего интереса, разве что легкое удивление – до недавнего времени никто и никогда не видел ни одного из вас на улицах, и это выглядело немного странным.
Впрочем, поскольку твой отец занимает важный пост, ему прощаются многие странности, да, собственно, никому не было дела – вас просто как бы не существовало в общественной жизни нашего рода. Из всего вышесказанного я делаю вывод, что твои познания в светской жизни сидов весьма ограничены, поэтому ты вполне могла и не слышать об Адиаэль Лары-Орданс.
Ее отцом был дроу, что позволило ей стать родоначальницей собственного клана, в который сейчас входят несколько ветвей Это само по себе вызывает уважение, а, кроме того, сия особа – ровесница Валатерры, а значит, самая старая из равнинных эльфов в обоих Городах. Честно говоря, кого бы я ни спрашивал, все затруднялись в том, чтобы назвать точное количество ее лет. Достоверно известным оказалось лишь то, что последние пятьсот из них она жила затворницей.
Собственно говоря, ее вообще никто не видел – кроме тех, которые по какой-то причине были допущены в наглухо закрытый для посетителей личный домен. Но и они хранили молчание, ссылаясь на клятву, которую им пришлось дать. Должно быть, поэтому Адиаэль всегда окружали странные слухи – говорили, она коварна, обольстительна, загадочна и надменна… Я не находил в этих эпитетах больших отличий от среднестатистической горожанки и надеялся только, что живая легенда не выжила из ума, как это делают человеческие старики.

URL
2009-07-23 в 11:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Как оказалось впоследствии, выжила – ровно настолько, чтобы допустить в свой домен эльфа моложе ее лет на тысячу. Признаться, я был сильно удивлен и не мог найти в своем воображении причины, по которой женщина-легенда захотела бы это сделать. В любом случае, направляясь к ней, я заключил сделку со своей совестью – она не должна была вмешиваться, что бы не произошло во время моей встречи с Адиаэль.
А я, в свою очередь, обещал забыть все, что там произойдет, помня только о том, что все сделанное мною – сделано ради Айна. Даже если мне придется предать – я предам его только ради него самого.
Перешагнув порог, я торжественно произнес слова, которыми клялся перед лицом Бенедикта, Бога Смерти и покровителя нашей расы, хранить молчание обо всем, что увижу. А затем принялся ждать, с любопытством рассматривая обстановку, которая не так уж сильно отличалась от привычной: похожие на гроздья винограда магические шары едва освещали мягким светом большое помещение с мозаичным мраморным полом и колоннами. Я сразу отметил, что хозяйка домена, по-видимому, так же любит сумрак, как я – царство канделябров и тяжелых портьер. Возможно, у нас найдется и еще что-нибудь общее?
Навстречу мне, словно под дуновением невидимого ветра, колыхнулись занавеси из тончайшей ткани, названия которой я не знал и которая, скорее всего, была сотворена Городом специально для этого домена по желанию его хозяйки. Многочисленные драпировки скрывали ведущие на верхние этажи мраморные лестницы. И везде по изящным колоннам, камину и стенам спускались вьющиеся живые ветви плюща, будто артерии на гладком белом камне.
Словом, я не нашел бы в жилище Адиаэль ничего особенно странного - обычная обстановка атрия, предназначенного для гостей и семейных обедов. Это - если бы не сухие бабочки, бережно развешанные на тонких золотистых нитях под потолком так, что с моим ростом я почти задевал о них головой. Их было много - сотни бабочек и ночных светляков, все до одного – безжизненные и хрустящие ломкими крыльями. Они легко покачивались на невидимом сквозняке и издавали шорох, к которому ухо привыкало быстро. Но среди этого царства мертвых насекомых я вдруг ощутил себя как в неком жутковатом сне. Потому что просто не был в силах вообразить себе - что же должно твориться в голове у существа, придумавшего для своего домена такие странные украшения?
До этого меня не слишком волновала мысль о том, почему Адиаэль стала живой легендой. Теперь ответ был очевиден: потому, что она осталась единственной сидой, которой исполнилось больше, чем одно тысячелетие. В тот момент, наполненный еле слышным зловещим шуршанием и хрустом, я всерьез задумался: где сейчас могут быть ее ровесники? Разбрелись по миру, пресытившись размеренной жизнью, наполненной чередой долгих бесед, праздников, танцев, игр и состязаний, которыми полон досуг жителей двух Городов в уютном окружении Вала? Или покончили с собой, наполнив бассейн душистой водой с ароматом левкоев и приказав верному рабу перерезать себе горло острым кинжалом?
Что рано или поздно ждет меня самого, когда мне исполниться тысяча лет? А спросить было не у кого - здесь были только я и засушенные насекомые. И вскоре я понял, что более не в силах выносить эту тягостную атмосферу мертвой красоты.
"Приветствую Первую из Рода. Почему вы ответили на мое письмо, Великолепная? – громко спросил я, обращаясь к мраморным стенам и драпировкам. – Мне сказали, последнее время вы никого не принимаете".
"Слава Махаона из рода Хаунга-Минори-Секунда дошла даже до моих ушей. Поскольку я не имею отношения к городским делам, мне нет необходимости цепляться за условности. Я сочла, что в этих разговорах больше лестного для тебя, чем наоборот», - прозвучало в воздухе приятной волной.
Это был удивительно глубокий, спокойный голос с нотками мягкого скепсиса. Мне показалось, его хозяйка любит долго размышлять прежде, чем предпринять какое-либо действие. В нем не было привычных для женщин нашей расы интонаций, призванных обольщать всех на своем пути, но тем самым он интриговал еще больше. А бабочки вторили словам своей хозяйки шорохом, заставляющим нервничать.
Я закрыл глаза и сосредоточился – для этого мне пришлось представить себе Айна после его занятий с саблей. Блестящие на смуглых висках капли пота, невозмутимый взгляд, разгоряченное тренировкой тело, неожиданно небольшие босые ступни, мягко крадущиеся по ковру так, как это сделал бы хищный зверь…
Мои ноздри уловили изменения раньше меня, они азартно встрепенулись, и я невольно улыбнулся – гуляющий по атрию прохладный ветер принес с собой аромат приятных духов. Утонченным нюхом - наши с тобой родственники любят роскошный парфюм, не так ли? - я уловил среди тонкой смеси ароматов возбуждающую ноту мускуса. Меня это порадовало: в кого бы не превратилась за годы одиночества и изоляции Адиаэль, в первую очередь она оставалась женщиной, а я – красивым мужчиной, которому ради собственной защиты пришлось научиться соблазнять чуть ли не раньше, чем играть в шахматы. Красота и искусство обольщения делают женщин (а порой и мужчин) – весьма уязвимыми… Я шагнул вперед и остановился напротив одного из круглых лож, расположенного посреди залы. Ложе было застлано блестящими мягкими шкурами и такой воздушной с виду тканью, словно ее сплела плеяда лунных пауков.
"Неужели это лесть, Великолепная? Вы льстите – мне? Это еще более невероятно, нежели то, что вы согласились меня принять", - усмехнулся я, может быть, чересчур самоуверенно. Хозяйка странной залы ответила вполне серьезно:
"Судя по тому, что я о тебе слышала, ты вполне в состоянии отличить лесть от комплимента. Лесть насквозь лжива, она – удел неискушенных. Комплимент основан на правде, которая лишь чуть преувеличена, поэтому приятно ласкает слух и располагает к доверию. Порой с помощью комплимента можно сделать намного больше, чем правдой или лестью. Впрочем, мне ли учить того, кого называют Махаоном?".
"Думаю, мне все же есть чему у вас поучиться. Никогда не слышал столь изысканной речи", - ответил я комплиментом, а интригующий голос уточнил – кажется, его обладательница улыбалась:
"Сомневаюсь, что ты пришел учиться», - наконец, уловив направление, откуда доносились слова Адиаэль, я обернулся, признаваясь:
"Мне нужна помощь, Великолепная", - я прикрыл глаза рукой, ослепленный сиянием.
В проеме в стене, которого еще минуту назад не было, окруженная голубоватым светом, стояла женщина в длинном, до пят лунно-желтом платье, с высокой прической – и уже по фигуре было заметно, что она обладает весьма волнующей фигурой. Я прищурился, пытаясь разглядеть остальное, - признаться, меня разбирало вполне понятное любопытство. Так и не выходя на свет, Адиаэль заметила:
"Помощь – не самый дешевый товар в вашем мире", - в ее голосе вдруг проскользнуло что-то вроде легкой грусти, и я поспешил поправить со всей любезностью:
"В нашем мире, Великолепная".
"Не уверена", - безразлично сказала Адиаэль и, наконец, покинула свое укрытие.
Задумывалась ли ты хоть раз, сестренка, что происходит с сидами, когда они стареют? Вряд ли, ты еще слишком молода и полна энергии. Не сочти за лесть, будь ты мужчиной и человеком - вполне вероятно, твое судьбой стало бы завоевание земель в угоду какому-нибудь правителю. Ты, малышка, - прирожденный боец, а Адиаэль, будучи образцом женственности, – либо не обладала бойцовскими качествами, либо их растеряла. Понимаешь, она была очень стара.

URL
2009-07-23 в 11:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И именно поэтому совершенна: высокая, с волосами, будто выгоревшими на солнце - тот необычный в наших краях цвет, который иногда появляется, поскольку все мы - далекие потомки дроу. Когда мы прибавляем к имени эпитет «экселенес», мы подразумеваем древность рода или высокий пост, но в случае с Адиаэль этот эпитет был – той самой Правдой, о которой ты писала, сестренка. В облике Первой из Рода не было ни одного недостатка – длинные, узкие ступни, уютно покоящиеся в сандалиях из благородной кожи, божественные лодыжки, умопомрачительно стройные ноги, обвитые сложным переплетением тонких золоченых ремешков. Крутые округлые бедра, тонкая талия, свободная осанка женственно изгибающейся спины, достойная кисти живописца грудь и гордая шея, украшенная одной-единственной нитью речного жемчуга. Идеальное по пропорциям лицо с прямым носом и кожей неожиданно светло-пепельного оттенка – еще один из признаков того, что ее непосредственным предком был темный эльф. Блестящие алые губы ярко контрастировали с абсолютно белыми, ровными зубами, когда она улыбалась, и что это была за улыбка!… Впервые за мою жизнь я чувствую острую нехватку слов - потому что нет таких слов, которые могли бы описать совершенство.
И еще у нее были прекрасные глаза - как только я увидел их, то забыл об остальном и какое-то время просто очарованно рассматривал редчайшую среди сидов, изысканную, прозрачную, чистую и выразительную голубизну. Она была чудесной – и в то же время пугающей, придающей глазам отсутствующий оттенок, словно за двумя прекрасными самоцветами скрывалась зловещая и бессмысленная пустота окраски льда. Ничего удивительного, что мне понравилась их хозяйка – возможно, теперь я бы пошел на сделку с совестью с чуть большим удовольствием…
Чтобы отвлечься, я снова представил себе Айна. Самые лучшие красавцы и красавицы мира поблекли бы рядом с величием несравненной Адиаэль. Но Айн, которого показало мое воображение, был удивительно мужественным, с напряженными, влажными от пота и глянцевито блестящими мускулами плеч, с разомкнутыми влажными губами, из которых вырывается тяжелое дыхание, а в зрачках - плещется острое удовольствие. Уже с более ясным разумом я вновь посмотрел в сторону самой древней сиды в Валатерре.
Адиаэль улыбалась, не отводя от меня своего странного взгляда. Потом она просто подняла руку, чтобы поправить волосы, – и я вновь зачарованно проследил за этим движением. Ее ногти отливали в неверном магическом свете, как будто были сделаны из перламутра, а пальцы казалось еще более тонкими от тяжести крупных и тусклых от времени перстней. Несмотря на запах магии, буквально пронизывающий эту странную, шуршащую парой сотен сухих крыльев комнату, я все же интуитивно почувствовал, какой древней и могучей силой веет от этих украшений.
«Посмотри наверх, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда», - голос у Адиаэль оставался все такой же глубокий и спокойный. Она спросила:
«Что ты видишь?».
«Насекомые, яркие и сухие», - ответил я правду, радуясь уже тому, что понимаю, о чем она говорит. Я будто разорвался на две половинки – одна из них хотела оказаться с Адиаэль прямо сейчас. Сорвать имитирующие одежду шелка, отливающие оттенками лунно-желтого, и сжать в объятиях изумительно тонкую талию, опрокидывая сиду на голубые меха.
А вторая часть, еще не забывшая ветер над Гангом и скользящую по волнам «Марию», молчала, объятая ужасом: на этом свете не должно быть такой красоты, это невероятно и неправильно, когда опытный, знающий себе цену трехсотлетний сид вдруг в один момент теряет голову от одного только вида изгибов женского тела.
«Вы хотели намекнуть на что-то, Великолепная?» – собственный голос вдруг стал низким, словно пытался соблазнить вне зависимости от желания хозяина.
«Я хотела бы понять, не ошиблась ли я, выбрав тебя, - уронила Адиаэль. – Для этого тебе придется ответить на один вопрос. Мои бабочки помогают не забыть о тех, кто снаружи, как бы порой не хотелось. Сумеешь угадать, чем они напоминают мне других сидов?».
«Слишком легко», - усмехнулся я, делая шаг вперед. В ушах Адиаэль, которые были той самой идеальной формы, которую можно унаследовать только от отца-дроу, я разглядел проткнувшие их насквозь маленькие, совсем простые золотые сережки – и это открытие чуть не свело меня с ума. Мне хотелось подойти как можно ближе, осторожно прикусить нежную кожу и попытаться языком расстегнуть каждую из них, освободив обворожительные мочки из злотого плена. Но все же я постарался сохранить хладнокровие:
«Эти бабочки – прочно привязаны. Они не могут летать, а бабочка, которая не летает, - мертва. Мы привязаны к нашим Городам. Здесь рождается наша магия. В мире за Валом она угасает со временем, как вянет цветок, если его не любить и не ухаживать за ним каждый день. Здесь все одинаковые, и взрослые, и дети, мы все равны перед своим происхождением. За Валом – столько полукровок и низших рас, которые живут по своим диким обычаям, что наше тонкое восприятие не может выносить их слишком долго. Наконец, здесь – единственное место, где нас любят. Нас любят сами Города, даже воздух здесь пропитан этой любовью - той, которой нам не досталась от выбраковавших нас предков. Зато они подарили нам Города, и только в них мы чувствуем себя уютно…».
«Многие сиды так ни разу и не пересекают Вал, - эхом откликнулась женщина. – А те, кто пересекает из любопытства – рано или поздно возвращаются. Я путешествовала, но, как ты и сказал, не смогла делать этого долго. Мир снаружи – чужой и холодный, там столько грязи и уродства, что меня заставила вернуться обычная брезгливость. Итак, ты прав, я и сама так думаю - мы привязаны к нашим Городам, и, вероятнее всего, когда-нибудь и ты осознаешь это. И сам не заметишь, как приедешь на время – и затем останешься. Все возвращаются… кроме тех, кто ушел навсегда. Но вот странность – чем больше я живу, тем больше мне почему-то кажется, что это делает нас мертвыми уже при жизни. Значит, мы несчастны и сами этого не понимаем?».
«Это второй вопрос, Великолепная. И он не такой легкий, как первый», - я беспомощно развел руками, чувствуя, что окончательно утонул в обволакивающем аромате духов Адиаэль и уже не в силах отвести взгляда от беззащитной ложбинки между грудью и шеей, где переливалась крошечная хрусталина на золотой цепочке. Голова у меня просто шла кругом. Не поверишь, но на какую-то секунду мне стало почти все равно, существует ли на свете Айн.
Теперь я знаю, как стареют сиды – они становятся идеально, просто вызывающе красивыми и невероятно чувственными, и в то же время – леденяще холодными. Рядом со спокойной, словно мертвая бабочка, Адиаэль я не только сгорал от желания, но и ощущал себя слишком живым. Честно признаться, это ощущение до сих пор пугает меня и завораживает одновременно.
«Увы, я еще не настолько опытен, чтобы ответить на него», - добавил я, наконец, позволив себе сделать то, чего мне так хотелось в последние пятнадцать минут – сжать в объятиях и медленно опустить ничуть не сопротивляющуюся Адиаэль на ложе.

URL
2009-07-23 в 11:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Возможно, наш пьедестал – обычный кусок гранита, не имеющий исторической ценности? - задумчиво предположила сида, не мешая мне целовать гордую шею. – Возможно, никакого пьедестала нет, а есть только привязанная нить, которую мы научились не замечать? Может быть, наши предки слишком сильно заботились о нас, поэтому мы никогда не научились летать? Но ты ведь тоже рос в городах. Я слышала, ты не появляешься в Валатерре невероятно долго для большинства из наших сородичей. И ты не выглядишь несчастным… Может быть, я ошиблась - и ты никогда не вернешься. Как ты сумел избавиться от своей нити? Что нашел взамен? Я пыталась понять, но, видимо, это не приходит с возрастом… У меня есть то, что тебе нужно, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда.. Мы можем заняться любовью, если хочешь, но это не будет частью сделки. Ты получишь свою информацию - если поможешь мне понять».
Замерев, я застонал, уткнувшись в лунный шелк и чувствуя, как волнующе пахнет тело покорно лежащей подо мной женщины. Это было невероятно. О том же самом спрашивал меня твой брат. Они словно сговорились, как будто так трудно понять – невозможно объяснить то, что не нуждается в объяснениях.
Я мог бы рассказать ей про старые сапоги. Про то, что никакое унижение, родовая гордость или взращенное в нас с детства презрительное отношение к низшим расам не играют роли, если любишь их представителя. Про ветер над Гангом. Про то, что по ночам Айн прижимается ко мне, как ребенок, которому страшно остаться в одиночестве, и я могу часами лежать, слушая, как ровно бьется во сне его недолговечное человеческое сердце, а горячее дыхание обжигает мою кожу.
Я действительно мог бы – но, боюсь, этого бы оказалось слишком мало. Поэтому я ничего ей не сказал. Мы не стали заниматься любовью – наваждение, охватившее меня при виде столь совершенной красоты, схлынуло, как если бы великолепная Адиаэль больше не видела нужды в том, чтобы демонтрировать свое очарование. Возможно, она поняла, что мне нужно от нее что-то другое, так что мы просто сели по разные стороны зала, каждый на своем ложе, Сида принялась говорить – и ее спокойный тон не изменился ни разу, когда поведала мне свою историю под шорох пары сотен мертвых крыльев.
Она рассказала об озере, которое есть в горах неподалеку от Вала - так высоко, что ночью камень там холоден, как лед, а днем становится раскаленным от солнечных лучей. Вода в озере – хрустально-прозрачная, приятно прохладная, но совершенно мертвая и обладает природным свойством кружить голову – говорят, что тот, кто погрузился в озеро, получает перед смертью наслаждение, равного которому не существует в мире живых. Адиаэль сказала, что не знает точно, но подозревает - все ее ровесники остались там, потому что на дне озера тела сохраняются вечно в своем первозданном виде. Я нашел ее предположение не лишенным некой логики: вскрывая себе вены, сильно рискуешь в агонии забрызгать одежду кровью, а красивое лицо непременно превратиться сперва в страшную маску, а затем, с течение времени, – в обычную труху, от которой удовольствие получат, пожалуй, только могильные черви.
Каждому сиду хочется оставаться прекрасным – даже после смерти. Это своеобразная гордость – окончательно проиграв в борьбе за собственную жизнь, после смерти показать свое превосходство над всеми остальными расами, населяющими этот подлунный мир.
Адиаэль рассказала мне о том, как долго ей пришлось идти к мысли отправиться на поиски Источника Истинного Наслаждения – или лучше назвать его Источником Вечно Юных Мертвецов? Сперва она ждала, пока окончательно не наскучат привычные развлечения, которыми живут и будут жить Валатерра и Патрия. Потом – пока не была удовлетворена тяга к экзотике – другим местам, другим расам, другим обычаям. Затем – пока не ушел, попрощавшись, сид, которого она любила – чтобы получить свое последнее, истинное наслаждение и остаться лежать на дне мертвого озера прекрасным нетленным трупом.
«Я уверена, что сейчас он мертв. Перед тем, как уйти, он подарил мне Талисман, ради создания которого провел несколько лет у отца. Подземелья дроу – не самое приятное место в мире, по крайней мере, он не любил о них вспоминать, - Адиаэль указала на крошечную, ничуть не бросающуюся в глаза хрустальную подвеску на своей шее. – Талисман приносит владельцу везение, это мощная и старая магия, многие бы отдали за нее несметные богатства. Такие вещи дарят только перед смертью. Но я все равно ждала, когда он вернется - пока не поняла, что это бесполезно».
Далее она просто жила – пока не приелись красивые юноши и девушки, имена которых она забывала сразу же после того, как те покидали ее гостеприимное ложе.
И еще долгие долгие-долгие годы добровольного заточения, когда ставшая легендой женщина часами рассматривала коллекцию мертвых бабочек и размышляла о том, почему она больше не может быть счастлива? Почему, когда она собирается что-нибудь сделать, ее останавливает вопрос: «Зачем?» - и ответа на него она не находит, как ни старается.
Каждый раз ее охватывало ощущение, что земля медленно крошиться под ногами, и новый день был – как шаг, приближающий к пропасти. Вернее, к моменту, когда ей не останется ничего иного, как написать завещание, оставив домен и плантации старшему наследнику из рода. И, скинув тонкий шелк, вступить в прокладную, безжизненную воду Источника Истинного Наслаждения. Оборвать легенду смертью, такой же непонятной и бессмысленной, каким стало все остальное. Адиаэль не сделала этого только потому, что через твердый грунт спокойной и холодной безжизненности – ибо то, чем она занималась, мало походило на жизнь – все еще пробивался последний росток надежды на то, что однажды все измениться.
Она показала мне единственную вещь, которая продолжала поддерживать в ней интерес к жизни. Я ожидал чего угодно, но только не старинного, крупного перстня с зеленым, отнюдь не драгоценным камнем, одного из многих, украшавших ее пальцы. С пугающим спокойствием она объяснила:
«Я никогда не видела своего отца и ничуть от этого не страдала. Я знаю, что даже сейчас многие из сид охотно идут на совокупление с дроу. Получить от них потомство считается - чем-то вроде ритуала по призванию счастья для своего рода. Это почетно, у сиды сразу растет авторитет среди друзей и подруг, да и все вокруг начинают смотреть на нее другими глазами... И мало кто помнит, что для дроу дети, которых они пытаются получить с помощью наших женщин, – всего лишь вопрос выживания. Тех из новорожденных, кто оказался похожим на них, они все еще забирают к себе, не так ли? Если бы у дроу было достаточно своих детей, боюсь, мы были бы окончательно забыты. К счастью, во мне изначально оказалось больше материнского, и я осталась дышать свободным воздухом Валатерры. В те времена, когда я появилась на свет, мы еще были честны перед собой, и я не питала иллюзий, что когда-нибудь увижу своего отца. Тот, чье семя дало мне жизнь, лишь один раз поинтересовался дочерью – при вести о моем рождении он оказался щедр и оставил в наследство немалое количество небесполезных вещей. Трудно назвать бесполезной магию дроу», - безо всяких эмоций заключила Адиаэль и величественно взмахнула рукой, демонстрируя кольца
«Я использовала почти все, кое-какие из них сохранили мне жизнь во время путешествий за Валом. Но одно, с зеленым камнем, – я так и не решилась попробовать в действии. Мне объяснили, что им лучше пользоваться только в крайнем случае. Не знаю, сохранился ли у вас обычай: в мои времена сиды носили с собой тайное оружие, например, зашитый в одежде яд. Мы предпочитали покончить с собой, чем подвергнуться позору. Это кольцо создано нашими предками как раз для таких случаев – никто не знает, в какое место оно тебя забросит. Я долго носила его на пальце как обычное украшение, но теперь, думаю, пришло время повернуть камень. Возможно, там я найду какой-нибудь ответ – или же мне останется идти в горы и искать Источник. Если тебе нужна информация - ты станешь моим сопровождающим, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда, и либо я пойму, отчего тебе так нравиться жить среди тех, кто ниже тебя по происхождению, либо ты проводишь меня к озеру. Мне нужен попутчик, чтобы хватило гордости не передумать. Если ты будешь рядом – я не передумаю», - последнее заявление сиды прозвучало вполне честно.
Она подняла на меня свои замечательные глаза, и я содрогнулся, поняв, что ледяное спокойствие в них и в глубоком, красивом голосе – не более, чем опустошенность и невероятная усталость. Значит, вот что ждет меня через несколько сотен лет – не меняясь телом и лицом, год от года становясь только прекраснее, окончательно утратить нить с собственным миром и с самим собой. В человеческом понимании – безнадежно, невозвратимо постареть…
«Итак, надеюсь, сделка кажется тебе честной?» - уточнила Адиаэль, задумчиво рассматривая кольцо. Я почти силой заставил себя встряхнуться и оторвать взгляд от играющего отблесками в свете магических шаров зеленого камня.

URL
2009-07-23 в 11:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Разумеется, это была честная сделка. Конечно, я дал согласие и лишь попросил несколько дней – мне нужно было поговорить с Айном и заодно отвести от себя любые подозрения в том, чем я занимаюсь. Когда я увидел моего любимого человека по возвращению в Дублин, на яхту, по закону – небольшую территорию, принадлежащую Тирнанн-Огг, мне понадобилось много усилий, чтобы скрыть свою радость и не дать лишнего повода для подозрений. К тому времени день уже почти закончился - я провел в Валатерре не так уж много времени, человеческие маги давно освоили нехитрую науку делать деньги на гораздо более хитрой – делать телепорты.
Айн принимал ванную – он вышел мне навстречу на палубу в одном халате, не успев высушить волосы, с которых стекали крупные капли воды прямо на смуглую грудь и шею. Халат плотно облегал сильные плечи и гибкую спину, и во всем облике Айна чувствовалось едва уловимое напряжение, словно он уже начал беспокоиться. Должно быть, так оно и было, если первый же поцелуй показался мне больше похожим на сладострастную, изощренную месть.
«Мне нужно уехать, - сказал я, когда мы уже засыпали в каюте, и в горле слегка горчило от выпитого хереса. – Поживу немного в Валатерре, мама хочет, чтобы я показался родственникам. Не расстраивайся, солнышко, это ненадолго. У меня осталось слишком мало средств на счету, а я привык жить на широкую ногу. Я полный идиот, если собираюсь бросить тебя ради денег, да?».
«Я боюсь, это не единственная глупость, которую ты собираешься совершить», - после паузы ответил Айн. Сейчас у него были не загадочный, а сонный взгляд, словно он весь день находился на ногах и очень устал. Должно быть, очередной прием у сэра Эпплби, который я пропустил, а жаль - у Хью отличные погреба, полные прекрасных образчиков творений виноделов всего мира. Впрочем, сонливость Айна только играла мне на руку, как и мое умение ответить в нужный момент ничего не обязывающей шуткой - я лишь непринужденно рассмеялся, легонько кусая любимого за мочку уха:
«Думаю, с точки зрения моей матери, сейчас я делаю – просто непростительную глупость!».
«Я не знаю, кто из нас дурак… В любом случае, люди смертны, и ты ничего не сумеешь с этим сделать», - неожиданно проявил Айн проницательность, а затем прижал меня к себе, даже не пытаясь уйти от щекочущих прикосновений моих волос, и закрыл глаза.
«Это мы еще посмотрим», - к счастью, мне хватило разума не озвучить свою мысль вслух, но я был полон решимости действовать дальше и найти выход из всей этой запутанной ситуации во что бы то ни стало. Засыпал я вполне счастливым, успев всерьез порадоваться тому, что среди дублинских жителей ничуть не модно увлечение энтомологией, и в нашей покачивающейся на волнах спальне нет ни одного мертвого насекомого».



Их было ровно тридцать – красивых, гордых лодок, которые назывались ладьями, что было очень похоже на слово «ладить». Да и то верно, кораблики были ладные, сноровистые, похожие друг на друга, надежные и вполне способные провести пару недель в открытом море, с укрытиями для лучников и гребцов, к тому же каждая – с небольшим тараном на килевой балке. Что было особенно удобно для боя на воде, но ничуть не пригождалось, если они брали штурмом какой-нибудь небольшой город. По лионским меркам – и не город вовсе, а просто обнесенную частоколом деревушку, где жили либо люди из недружественных русских племен, либо - синеглазые и светловолосые карсцы.
С последними приходилось труднее – обычный житель карской деревни сражался до последнего и умирал героем. Но – все-таки умирал, а ладьи уплывали обратно в свое княжество, груженые припасами, хмелем, пушниной, украшениями и доспехами.
И впереди всех – плыла выкрашенная в ярко-красный цвет ладья с человеком на борту, которого, конечно, звали вовсе не Стефан, но очень похоже.
Таких, как он, на Рыбацких островах было довольно много: обычно они начинали карьеру в дружинах, где обучались воинскому делу, все больше – на практике. Затем, если оставались живы, рано или поздно уставали подчиняться и начинали искать себе собственную рать – среди охотников и наемных воинов разных племен. Собрав дружину и раздобыв вооружение, они предлагали услуги по защите небольшому племени или городу – после чего, наконец, получали возможность заняться настоящим делом: воевать с соседними князьями, пиратствовать на море и захватывать небольшие села. Защищать вверившийся им город от подобных жадных до грабежа банд, налагать дань на мирные племена - словом, развлекаться от всей широкой души.
Человек по имени не Стефан, но очень похоже, прошел точно такой же путь, что и многие до него, с одним исключением – предпочел подумать прежде, чем начинать развлекаться. Подобрав в дружину людей отважных и не брезговавших насилием, он принялся размышлять: какому из городов предложить свои услуги?
Город следовало выбирать побольше – такой, чтобы собирал вокруг себя множество мирных племен, зависевших от торговли. Тогда брать дань везде, где не сильно сопротивлялись, было бы можно в особо крупных размерах, не размениваясь на грабеж полудиких деревушек. Выбор оказался невелик - на побережье Рыбацких Островов с их изрезанной береговой линией и огромным количеством фьордов обнаружилось всего три стоящих города, которые, кроме деревянного частокола, имели земляной ров, насыпь и даже посад.
В Плескове, славившемся тем, что принимал людей любых племен, жили хозяйственные люди: они делали ладьи и рыболовные снасти, пряли, ткали, готовили напитки – пиво, брагу и хмельные меды. И продавали все это дело карсцам, которые важно расхаживали по узким улицам, бряцая мечами и вызывая любопытство озорных плесковских девушек. В результате среди местного населения было много детей со светлыми волосами и синими глазами, которые быстро учились считать деньги и продолжали традицию, сбывая товар своим собственным отцам.
Своих князей плесковчане меняли, не задумываясь, лишь бы им больше пообещали. Продавать и покупать было у них в крови, и чувствовать себя товаром человеку по имени не Стефан, но очень похоже, не слишком-то хотелось.
В Искоростене, городе охотников, жили люди дремучие, мало кому доверявшие. У них были свои обычаи – например, праздновать развеселую тризну по ушедшим в мир иной воинам, в конце которой из-за крепчайшей браги гостей уже трудно было отличить от покойного. А также - драться друг с другом на мечах на потеху зрителей и красть невест у ручья. Они не ведали грамоты и не умели вести счет на берестяных грамотах, а за убийство не брали виру, признавая только один закон – «око за око и по зубам».
В общем, характер дремучих людей был таков, что раза три в год где-нибудь обязательно начинался пожар. Город выгорал дотла, и деревянные стены приходилось постоянно обновлять. Вряд ли хоть один князь чувствовал бы себя вольготно в столь неспокойной обстановке.
В Киеве водился народ гордый и ученый, точно знающий, как нужно молиться Богам, сколько на свете существует басен и былин, любящий порядок во всем – например, в том, какой праздник за каким праздновать. Порядок, собственно, и стал тем, что пообещал киевлянам человек, которого звали не Стефан, но очень похоже.
Гордые киевские люди, прищурившись, почесали бороды, пожали плечами и разошлись по домам готовиться к очередному празднику. Их вполне устраивал новый князь: во-первых, он никогда не пировал только с дружиной, созывая народ отовсюду и выставляя бочки с брагой на княжеском дворе. Во-вторых, он вообще весьма редко бывал в городе, предпочитая бороздить просторы северного моря со спущенным флагом в поисках торговых карских, камелотских, зурбаганских и плесковских кораблей.
Чаще – последних, потому что порой шнеки рунных рыцарей защищали драконы, в больших количествах проживающие на территории горного Камелота, да и сами рыцари были не лыком шиты. Карские драккары сами частенько спускали флаги, переставая принадлежать своей стране и становясь конкурентами русских князей – больших специалистов по вопросам пиратства. Корабли магов из Зурбагана вообще предпочитали летать по воздуху или передвигаться Кощей знает как. А вот одна или даже несколько ладей – ничего не могли поделать против тридцати таких же.

URL
2009-07-23 в 11:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ну, и в-третьих, прошлого князя все равно нашли в канаве с перерезанным горлом как раз накануне того дня, когда в городе объявился новый претендент. Повторить его участь желающих не нашлось, а жить без князя – все-таки непорядок. Словом, никто особо не жаловался – и в Киеве стал княжить со своей дружиной человек по имени не Стефан, но очень похоже.
И у него было тридцать красивых, гордых ладей, сработавшаяся команда головорезов и еще один захваченный в плен рыжий чужеземец под боком - с мерзопакостным характером и тощим, ухоженным телом, которое в полутьме каюты, когда они оставались один на один, очень быстро становилось мягким и податливым. Правда, не так давно его пришлось выбросить за борт – парни из дружины сильно настаивали, а киевскому князю вовсе не улыбалось проснуться с мечом в груди и умирать, пока его же собственные дружинники хладнокровно делят новые сафьяновые сапоги…
-Стоп, где-то я это уже слышал, - отметил для себя человек, которого, конечно, звали не Стефан, но очень похоже, и который уже давно привык откликаться на это имя и прозвище «Ветка».
И резко открыл глаза, ровным счетом ничего не увидев, что для существа, стоявшего на высшей ступеньке вампирской иерархии, было явлением, мягко говоря, слегка непривычным. При попытке шевельнуться, левая рука отозвалась ноющей болью, будто бы он ее отлежал. Так, это уже совсем что-то новое, вернее – хорошо забытое старое, откуда-то из человеческого прошлого. Стефан понял – пока он… спал?... что-то случилось, и это «что-то» ему - очень не нравится.
-Тапилафьяма?- осторожно позвал он, и голос буквально увяз в глухой, удушливой темноте. Нахмурившись, Ветка обшарил взглядом выплывшую из темноты деревянную, покачивающуюся перед глазами стену. Чертов ребенок! Куда он мог подеваться? И почему стены шатаются? Почему его подташнивает? Почему, в конце концов, темно?...
Что вообще нужно сделать, чтобы вампир - и не просто вампир, а вулин, которого и убить-то нелегко, - ничего не видел в темноте? Или… или он уже не вулин? Нет, невозможно, этого не лечат даже зурбаганские маги!...
Стефан, у которого за пару секунд накопилось слишком много вопросов, снова закрыл глаза и принялся вспоминать, надеясь хоть как-то прояснить ситуацию.
…Заросшие вереском холмы, привычные для глаза жителя Эйре и непривычные – для обитателя Лиона, тянулись с двух сторон как два огромных моря, по которым ветер гнал темно-синие волны. Холмы меняли высоту и окружность, дорога между ними то сужалась до узкой расщелины, то расширялась так, что по ней могло пройти небольшое стадо коров. Настойчиво шумел вереск, а с неба падал зернистый снег и тут же таял, не достигая их голов.
По пути они не встретили ни одного человека или вампира. Тапи-младший шагал молча, сосредоточенно морща лоб. Молчал и Ветка – он приходил в знакомое состояние, когда мысли похожи на клубок растревоженных змей, а тело напряжено и готово к действию.
Он всерьез собирался победить. Значит, следовало быть очень осторожным: с верующими – сильным, с друзьями – теплым, с любовницами – горячим, с врагами – гибким. Отступать, наступать, действовать маневренно, жить этой безумной игрой, полной череды бесконечных стратегий и бесчисленных тактических приемов, но все это – с сухим сердцем и холодным разумом, чтобы не совершать глупые ошибки на пути к победе.
-Вересковая пустошь, - наконец, подозрительно тихо сказал Тапи-младший, указывая в сторону огромного поля, сплошь заросшего вереском. Как, впрочем, и другие поля вокруг. Разница была только в том, что здесь дорога делала поворот в сторону, словно игнорируя коварное место. Ветка вынужденно сощурился – удивительно, но вампирское зрение подводило. В глаза словно попал песок, отчего затерявшееся между холмов одинокое поле казалось размытым, неверным и даже слегка нереальным…
Приглядевшись, вулин понял, что в отличие от остальных холмов, вереск здесь ведет себя очень странно - не раскачивается под порывами ветра, не шумит и никак не пытается привлечь внимание.
-Что это за место? – обернулся он к стоящему рядом Тапи-младшему. – Смахивает на ловушку.
Мальчик медленно повернул голову. Взгляд у него был странно отсутствующий – весь в Колума, ядовито подумал Стефан.
-Здесь когда-то стоял замок баргула, так что может случиться всякое, - зловещим тоном предупредил Тапи-младший.
-Замок кого? – не понял Ветка. Ему определенно не нравилась Вересковая пустошь, но он не собирался сдаваться, еще не успев ничего предпринять. – Это что-то связанное с Богами, я не ошибаюсь? – с трудом припомнил он.
-Ты вообще-то читать умеешь? – покачал головой юный умник. – Впрочем, откуда тебе взять зурбаганские манускрипты… Ну, слушай. Есть Великое Единое. И есть некая сила, назовем ее «божественной», хотя что это – науке пока не известно. Существует теория: если дать этой силе застояться – она взорвется, как скопившийся болотный газ. Поэтому Боги работают, не покладая рук: раздают гейсы, собирают молитвы, дают силу жрецам, проклинают, благословляют и все в этом духе. А еще есть баргулы и кроуны, которые к Богам не относятся, но тоже работают на наш мир. Когда в нем становится тихо и спокойно, как в могиле, - где-то возникает баргул и приносит ужас и смерть. А если мир сотрясается в войнах, появляются кроуны и творят добро. Это если вкратце.
-Банально, - заметил Ветка, внимательно оглядываясь по сторонам. – Зло, добро… Сплошные жреческие байки.
-Ага, вот только папа с ними сталкивался. И предупреждал никогда на них не рассчитывать, - возразил Тапи-младший. - Если ты будешь умирать раненый в придорожной канаве, а в мире не будет ни войн, ни эпидемий, то кроун пройдет мимо, даже не взглянув. Отец говорил, им важно не зло и не добро, а только - гармония. Вряд ли они вообще живые существа…
-Твой брат называл таких «созданиями», - кивнул Стефан. – Ладно, пойдем, чего зря глаза продавать… Постой, а что стало с этим замком? Что-то я его не вижу.
-Папа сказал – улетел, потому что где-то в мире стало слишком тихо, - отрешенно ответил Тапи-младший. – Если, конечно, не шутит.
-Он у вас, я погляжу, большой шутник, - буркнул Ветка, и мальчик ехидно согласился:
-Этот может. Нам туда… Наверное. Здесь вообще-то никто не ходит.
-Значит, мы будем первыми, - Ветка решительно вступил в вересковые заросли и вдруг остро почувствовал, что нарушил границы чьих-то владений. По крайнее мере, тишина вокруг сгустилась внезапно, не дав времени опомниться. Следовало признать – баргул или не баргул, но это и впрямь было – очень необычное место.
Они долго шагали молча между неподвижными вересковыми зарослями. Впереди, позади и сбоку огромное небо опускалось на холмы выгнутой чашей, оно было надежно укрыто в серые неподвижные облака, из которых непрерывно сыпало и сыпало мелкое снежное крошево. Мальчишка держался рядом, ему явно было не по себе – зеленые глаза расширились и блестели, он часто облизывал губы и осторожно оглядывался. Его тонкие черты лица заострились еще больше, и он стал очень похожим на Тапи, когда того что-то беспокоило.
И еще ему было всего лишь двенадцать лет, о чем быстро забывалось ввиду правильной речи и привычки много болтать на недетские темы. Досадливо поморщившись, Ветка нашел ладонь ребенка и взял ее в свою, заслужив одновременно сердитый и благодарный взгляд.

URL
2009-07-23 в 11:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Потом и это исчезло - ощущение в руке хрупкости чужих пальцев, извергающее снежинки небо, переменчивые холмы, непонятное молчавший вереск. А вместо неестественного, но все еще понятного мира появились – остро пахнущие потом шкуры, покачивающиеся стены, кромешный мрак и веселые, грубые голоса где-то совсем рядом.
Стефан недоуменно проморгался, дав глазам привыкнуть к темноте. Первая догадка казалась единственно верной: это было какое-то судно, а постоянный шум издавали - плеск весел, скрип уключин и бьющиеся о борт волны. Вулин протянул руку перед собой и осторожно пощупал то, что закрывало от него окружающий мир. Пальцы почувствовали мягкий, сухой, скрипящий под пальцами материал, и нечто очень давнее, надежно спрятанное в какой-то из причудливых шкатулок подсознания, подсказало ему, что он с головой укутан в медвежьи меха. А язык людей, которые разговаривают, смеются и матерятся рядом – его родной. На Рыбацких островах на нем общаются и плесковчане, и охотники из Искоростеня, и жители Киева, и даже заезжие карсцы, словом, все - кроме, разве что, саамов-рыбоедов и дикой чуди. Хотя пара крепких словечек показались Ветке незнакомыми. Надо будет запомнить – для коллекции….
Если это – действительно судно, то треплется и громко ржет, видимо, команда. Вот у кого и следовало выяснять, что случилось.
Ветка с трудом приподнялся, отшвырнул шкуру и попытался привыкнуть к качке, от которой его здорово подташнивало. Погода была неспокойной - ладью беспощадно бросало то вверх, то вниз, а, несмотря на то, что острова назывались Рыбацкими, Стефан родился – даже не в Киеве, а в плесковском Ремесленном конце. Его отцом был кузнец, и к морю их семья имела самое далекое отношение, разве что после смерти отца жила одно время у бабки в рыбацком поселке. Там-то он и встретил Тапи… И, помниться, когда перебирался в Лионское королевство, заплатив карским торговцам целое состояние за место на драккаре, его тоже все время укачивало.
Вулины, конечно, морской болезнью не страдают, да и голова отчего-то просто раскалывается – судя по всему, с вулинством ему придется временно расстаться. С трудом стоя на широко расставленных ногах и все еще надеясь, что просто продолжает видеть сон, Ветка мутным взором уставился на подлетевшего рослого парня в бьющейся на ветру меховой куртке, с рассыпавшимися по плечам каштановыми волосами, которым могла бы позавидовать любая девушка, кучерявой бородой и отчаянными синими-пресиними глазами.
- Едрицкая сила, Стень, ну ты и здоров дрыхнуть! Так всю победу и продрыхнешь! – сообщил бородач, отчего-то радостный, как наваррский спаниель. Даже вид у него был счастливо-расхристанный, и Ветка машинально протянул руку, чтобы поправить сбившийся набок ярко-красный, обвязанный вокруг шеи платок.
-Побеждать в таком виде – не уважать свое оружие, - прокомментировал он, хотя бородач ему понравился – из таких выходят отличные, исполнительные соратники, ибо думать сами они не привыкли и посему скушают любую чушь.
-И потом, ты что – пьян? Никакой дисциплины. Кто у вас здесь командует?
-Ты командуешь. А как иначе, ты же у нас князь! - беззаботно высказался бородач, а Ветка сдвинул брови. Ну что ж, он так и предполагал – если уж он попал в сказку, кем ему еще тут быть?
-А по какому поводу гуляем?
-Едрицкая сила! А чем здесь еще заниматься, неделю же в море!- откровенно удивился бородач, и Стефан вздохнул: а он-то думал, что уже попрощался с Рудольфом Де Ла Блезе. Ощущение сходства стало еще сильнее, когда бородач махнул рукой:
-Да понял я, понял. Это все из-за рыжего шлюха… э-э, шлюхи? Ну, земля пухом… то есть, вода прахом… Едрицкая сила! Короче, я пытался их отговорить. Стень, ты же мне жизнь спас, помнишь, нас в лесу чудины нагнали? Я помню… Но и ребят можно понять: все-таки ты мужик, а связался, чуть не забыл, куда и зачем мы плывем!
-С этого места поподробнее, - потребовал Ветка, чьи глаза при виде веселых, разноцветных, как на ярмарке, парусов на фоне сине-зеленых небесных и морских просторов, нехорошо сузились, выпуская наружу стальные лезвия мыслей.
Ладей было ровно тридцать – он сосчитал.
-Удивительные люди. Неделя в море – и где только брагу достают? - заключил Ветка и взялся за бородача, которого звали не Рудольф и даже не похоже, а – просто Федор. Повторяя через каждое слово свое любимое выражение, Федька осчастливил его множеством подробностей относительно настоящего положения дел. Но чтобы свести концы с концами и понять, где собака зарыта, Ветке понадобилось еще полчаса размышлений.
Он молча сидел на носу ладьи. Перед его взором огромные водяные валы играючи опрокидывали друг друга, порождая беспорядочную качку. Просторы казались бескрайними, а холодная высь неба была царством чаек и альбатросов. К нему подходили люди, спрашивали, пытались что-то узнать. В конце концов, бородач с русским именем, оказавшийся воеводой, отогнал всех, заявив, что человеку следует побыть в одиночестве, в конце концов, у него похмелье, а они, как дураки, лезут. И принес темно-красный плащ с горностаевой опушкой, чтобы князь не простудился и не встретил победу с распухшим носом.
Стефан закутался в плотную, теплую ткань, проникся осознанием того, как нелепо выглядит, и принялся размышлять серьезно, начав с самой простой версии: в том месте, куда его привел Тапилафьяма-младший, растет какой-то особенный вереск – подобно бхаратским наркотикам, он умеет вызывать галлюцинации. Должно быть, сейчас он мирно спит посреди недвижимых холмов. Тогда вполне объясним замок баргула, который, по словам Колума, «улетел» с поляны.
Ха, да с такой травы – у него весь Шамбор куда-нибудь «улетит», да еще золотыми за полет заплатит! Едрицкая сила, придется все-таки жениться на Тапи – а как иначе получить в свои руки эту милую полянку? Шутка, конечно… но не без доли рациональности: с какой радости он, по рассказам воеводы Федора, выбросил Тапи в воду? Вообще-то, это должна была быть женщина. Легенду о разбойнике, бросившем в море свою возлюбленную, кстати, чудинку, а посему – вряд ли рыжую, Стефан слышал еще в далеком детстве, но так и не догадался спросить, назвал ли отец его в честь этого разбойника или это всего лишь совпадение.
Кстати, насчет совпадений. А ведь разбойник, которого звали так же, как его – Степаном или Стенькой, никогда не был князем. И у него не могло быть знаков отличия на бортах ладей. Да и он, Стефан по прозвищу Ветка, сын кузнеца из Плескова и рыбачки из маленького прибрежного поселка, никакого отношения к княжеским дружинам не имел…
Ветка дернул уголками губ – улыбка вышла совсем неласковой. Тошнота почти прошла, мысли прояснились, и он сумел нащупать нужную ниточку раньше, чем выдвинул версию о том, что сидит где-нибудь в Призрачном замке, пуская слюни на дорогой шейный платок, а умница Николь, как всегда, спокойно и заботливо кормит его из ложечки свежей кровью.
Была другая легенда – жители Рыбацких островов обожали сочинять долгие, трогательные былины про настоящих героев. Сия героическая личность действительно княжила в Киеве, но добиться этого было вовсе не так просто. Обычно города приглашали князей или соглашались, когда последние предлагали им услуги своей дружины. И очень редко, почти никогда не случалось так, что князь входил в город сам - с многочисленной, превосходно вооруженной ратью, с обнаженным мечом и в походном плаще.
И уж совсем редко – чтобы горожане отступали перед чужой мощью и покорно склоняли головы перед ясным взором победителя.
Далее, согласно былине, обложив данью все, что двигалось рядом с Киевом, князь поскучал немного в своем тереме – и принялся засматриваться на соседние Искоростень и Плесков, причем не просто так, а с вожделением - как на красивую девушку. Плесковчане уже принялись бить тревогу, предчувствуя падение спроса на хмельные меды среди заезжих карских отрядов, но, к их счастью, князя вовремя отвлекли, и случилось это само собой, без какого-либо вмешательства ушлых купцов.
Князь влюбился. Как и любой циник, который на самом деле - всего лишь разочаровавшийся романтик, он влюбился сразу и без памяти. Да что там память, судя по дальнейшим событиям, мозги в этом процессе и вовсе не участвовали. И ладно бы ему выбрать кого попроще – обычную киевлянку или пусть даже карскую воительницу… Так нет же, парень умудриться впасть в беспамятство от самой Греине, драконессы и королевы близлежащего Камелота, дамы весьма небезызвестной, а говорят – и вовсе Богине, покинувшей родные пенаты, дабы поучаствовать в земных делах лично. В общем, вполне легендарной личности. Где и когда они познакомились - история умалчивает. В любом случае, королевство Камелот представляло собой древнее и мощное государство, так что губа у князя была - далеко не дура.
Королева дурой тоже не оказалась. Поэтому через посланцев дала свежему жениху решительный от ворот поворот, мотивировав это тем, что не собирается провести часть своей по-драконьи долгой жизни, будучи замужем за безродным чужаком, да еще и сыном невольницы.
В общем, дело повернулось как в известной пословице: «Слово за слово, кулаком по столу…». Князь пропустил инсинуации в сторону своего происхождения мимо ушей – в конце концов, на Рыбацких островах никогда не было рабства, а сам факт рождения от некой ключницы еще ничего не доказывал – как известно, все решает дружина. Но вот отказ спокойно кушать не стал. Целую зиму в срочном порядке набиралось многочисленное войско, были призваны даже мирные саамы и наняты за киевское золото воинственные карсцы. В итоге русские ладьи появились у берегов Камелота спустя меньше полугода.

URL
2009-07-23 в 11:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Требование у киевского князя было только одно.
Неизвестно, о чем думала королева - может, оценивала, сколько усилий приложил для того, чтобы добиться ее расположения мужчина, который по слухам был весьма недурен собой. А может быть, думала: «Вот идиот!». В любом случае, в битве могли погибнуть и русы, и камелотцы, включая ее сородичей-драконов, поэтому Греине рассудила мудро, как женщина - и пригласила князя к себе на переговоры. О чем они разговаривали за закрытыми дверьми в тронном зале королевы, кстати, имеющим отдельную дверь в ее личные будуары, осталось тайной, но довольный, хотя и не женатый победитель поплыл со своими ладьями домой и еще долго оставался князем Киева, доводя плесковчан этим фактом до состояния легкой паники.
Вот, собственно, и вся былина. Ни разбойников, ни выброшенной за борт женщины или даже мужчины там – не было. Стефан ожесточенно хмурился под бьющим в лицо колючим северным ветром, пытаясь поймать мысль, пробивающуюся сквозь усталость – которая, как решил Ветка, являлась следствием приложенных усилий в начале привыкания к человеческому телу. Он и сейчас мог совершить слишком резкое движение, рассчитывая на вампирскую ловкость - и промахнуться мимо вещи, которую собирался взять.
Выходит, кто-то хитроумный забрал из его головы две легенды, услышанные им в детстве, смешал их воедино – и, собственно, большего не потребовалось, чтобы на какое-то время выбить Стефана по прозвищу Ветка из колеи. А его и так в последнее время что-то часто выбивают из колеи - это уже становилось неприятным.
Ветка сплюнул за борт и проследил, как волны ответили взбешенным стуком о деревянные борта ладьи. Итак, скорее всего, на данный момент он является игрушкой в чьих-то руках, не слишком позаботившихся, чтобы скрыть белые нитки, которыми шита вся эта история. Из рассказа Федьки он узнал, что ладьи плывут к камелотскому берегу за драконьей княжной, а значит, похоже, он действительно попал прямехонько внутрь сказки. И это еще куда ни шло – но где-то здесь Тапи, если, конечно, его образ не подсунула Стефану собственная голова…
Мердэ… черт… то есть, едрицкая же сила! Оказывается, он прекрасно знает, что это такое - магическая иллюзия, вроде тех, которые умела плести вокруг своей жертвы опытная паучиха Индра. Тот мужик с восточной физиономией, помнится, тоже ничего не мог понять.
Итак, магия. Ветка никогда не предполагал, что придется столкнуться с нею на собственной шкуре. Для этого он был слишком осторожен и предпочитал не связываться с носителями зурбаганского гражданства. От них можно ожидать чего угодно, люди мало что странные…. Надо признать, его застали врасплох. И, вероятнее всего, это сделал Колум – он главный претендент на роль подозреваемого. В конце концов, Стефан ничего не знал о нем, кроме того, что вулин - отец его любовника, а в этом знании, когда почти каждый день видишь перед собой непредсказуемого Тапи, нет ничего утешительного.
Второй подозреваемый - баргул, чей замок, возможно, улетел вовсе не под влиянием пресловутого вереска. Или - вовсе не улетел, а притворился, что улетел? И почему это полянку, куда привел его Тапи-младший, называют «Вересковая пустошь» - может быть, потому что никого из проживающих там прежде не осталось в живых?
Ветка холодным взором посмотрел на далекую, почти невидимую линию горизонта, где бесконечная морская гладь и безбрежный пронзительный простор неба сливались в одно целое. Невероятно, кто-то не в меру наглый копался или все еще копается в его голове. Кто-то навязывает ему странную, на первый взгляд бесцельную игру – иначе не было бы странного сплетения двух легенд, от него избавились бы сразу и по-простому.
А если это делает живое существо – значит, в этом галлюцинаторном бреду тоже можно выловить рациональное звено. Это логично, раз есть игра – значит, в ней должны быть правила, которые сейчас устанавливает кто-то другой. И раз уж в качестве поля для эксперимента выступает содержимое его головы, у него остается - два возможных пути.
Первый – просто следовать правилам. Этим самым он покажет хозяину игры, что испугался – и правильно, пусть расслабится и решит, что неприятностей не предвидится. Дать ему ощущение победы - так будет легче понять цель его действий и обнаружить выход. Простейший прием, завязанный на присущей всем живым существам гордости.
Однако, есть второй путь, где не требуется особого притворства. Это – его голова, не так ли? Спрашивается, кто будет лучше ориентироваться в хитросплетении фантазии и мыслей, как не их счастливый обладатель? И если он все правильно рассчитал – то остается совершить только одно нехитрое действие…
Стефан неожиданно – по крайней мере, для Федьки, выкрикнувшего что-то вроде: «Стой, дурак!» – перегнулся через ярко-красные борта ладьи, перекинул туда же ноги и оказался в морской воде, моментально обжегшей кожу ледяным холодом. Горло сразу же сдавило тяжелым, словно металлическим обручем, в ушах раздался шум бушующих на поверхности волн, и Ветка привычно попытался сделать обычную для любого вампира вещь – перестать дышать.
И тут же почувствовал, как горло перехватило еще больше. Словно кто-то все сильнее сжимал его шею сильными, безжалостными руками. Черт, а быть человеком, оказывается, не так уж приятно! Его ладони предприняли отчаянное усилие разгрести с каждой секундой темнеющую муть. Стефан усилием воли прижал их к бокам. Умирать так умирать - и пусть тот, кто затеял с ним эту идиотскую игру, подавится своими правилами. Глаза, оставшиеся холодными, обшаривали быстро наступающую темноту, которую он никогда бы не увидел, будь все еще вулином. Когда он разомкнул губы, то разглядел огромные пузыри, вырывающиеся из его же собственных легких.
А как только воздуха не осталось - через рот и нос внутрь хлынула соленая вода.
Словно он проглотил живой огонь. Не будучи в силах даже издать крик, чтобы хоть как-то облегчить резкую боль в небе и легких, Ветка понял, что его тело само собой совершает конвульсивные движения, будто пытаясь спастись. «Если сейчас не вдохну – умру», - осознал бывший вулин с неожиданным, не поддающимся контролю ужасом.
Он и забыл, что значит – умирать на самом деле. Тогда, давно, когда острые клыки прокусили кожу на шее, заставив его судорожно проглотить образовавшийся в горле противный комок, он тоже сделал попытку оттолкнуть чужие руки. Попытка была встречена тихим ехидным смехом. Ему, сорокалетнему мужчине, для которого уже давно не существовало правил жизни и смерти, стало невыносимо страшно: если бы Дара потеряла над собой контроль или передумала - такого парня, как Стефан Ветка, ни хорошего, ни плохого, а какой получился, не осталось бы на свете.
И он вовсе не был уверен, что попадет после смерти в то самое место, о котором толковали бабушкины сказки…
Как не был уверен и сейчас. А вдруг умерший внутри иллюзии – умирает по-настоящему, и его смерть – именно то, чего добивался ее создатель? Иначе – откуда такой ужас? Стефан в панике попытался определить, куда плыть, чтобы выжить, но понял, что уже не в состоянии этого сделать – его абсолютно беспомощное тело резко швыряло волнами из стороны в сторону. Верх и низ, право и лево – этих понятий уже не существовало, все заменила темнота, в которой он мог только кувыркаться, не имея представления о направлении кувырков. Обожженную кожу горла не просто саднило – она горела от морской соли, а перед глазами плыли потрясающие по своей красоте круги. И в самый последний момент, когда сердце зашлось в лихорадочной конвульсии, легкие натянулись до такой степени, что готовы были лопнуть, и он уже чувствовал, как внутри него плещется вода, обжигая желудок и кишки, - судьба вдруг повернулось к нему лицом.
У нее было – лицо женщины.
В темноте он не увидел ничего, кроме длинных, распавшихся на отдельные пряди зеленоватых волос, которые вились в воде, как морские змеи. А потом - к зудящим от соли губам прикоснулось нечто мягкое. И сразу стало легче. Настолько, что он моментально потерял сознание, напоследок успев разглядеть перед самым лицом - бессмысленные глаза без зрачков, очень похожие на глаза Дитя Природы. Только не сапфирового цвета, а темно-зеленого - под стать окружавшей их воде.
И еще – тускло мелькнувший чешуйками огромный рыбий хвост.
Его привели в чувство с помощью хмельной браги, крепкой, как знаменитый аквитанский коньяк. Ветка сидел, закутавшись в отделанный мехами княжеский плащ, с мокрых темных волос срывались крупные капли соленой воды, сердце все еще бешено стучало, а губы были упрямо сжаты. Невидящим взглядом он смотрел сквозь Федьку, который только что заботливо всунул ему в руки большую братину в виде лебедя, до краев наполненную теплой, кисловато пахнущей брагой. А сам – сел рядом.
-Стень, послушай меня, - очень осторожно начал он, искоса поглядывая на мрачного «князя» ярко-синими (должно быть, в его роду были войны из Карса) глазами. – Я все понимаю. А ты – понимаешь, как тебе повезло? Да если бы не мавка – ох, ты всегда нравился девкам! – быть бы тебе ныне готовым покойничком. Стень, не молчи! Я… я знаю, каково тебе сейчас. Помнишь, ту чудинку, что мы в полон взяли - лет пять назад, у нее пятнадцать кос было. Ровно пятнадцать, я считал. Она ела сырую рыбу, не может быть, чтобы ты не помнил, мужики так смеялись…
-Что? – недоуменно переспросил Ветка, поворачивая к нему лицо с прорезавшей лоб озабоченной морщиной. От браги горло саднило почти так же, как до этого от морской соли. Федька ссутулился рядом, снова остро напомнив о Руди. Неожиданно начавшийся мелкий дождь барабанил по дощатым бортам ладьи, выстукивая неизвестный ритм. Хлопали наполненные ветром паруса – качка усиливалась: похоже, поднимался шторм, но, судя по спокойствию команды, настоящая буря была еще далеко.
-Стень, я еще никому не говорил… Мне она сильно по нраву пришлась, - признался Федор и решительно отобрал братину у Ветки. – Была такой молчаливой, все делала, как надо, а в глазах все время был страх. Мне только хотелось, чтобы она перестала замирать, как перепуганная птичка, каждый раз, как я к ней подхожу. И я старался… В общем, если ты не помнишь, я ее продал заезжим карсцам. Ровно за пятнадцать гривен – как кос. Кто знает, где она сейчас...

URL
2009-07-23 в 11:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты ее любил? Зачем тогда продавал? Извини, не вижу логики, - Стефан холодно взглянул на него, не желая отрываться от бешено скачущих мыслей.
-Едрицкая сила! Да какая там любовь, - невесело отмахнулся Федька. - Она сперва меня боялась, но потом вдруг стала такой ласковой… Слишком ласковой. Да если бы я хоть чуть-чуть помедлил - вертела бы она мной, как я – мясо над костром. Это – их сила, а другой у них нету… Так и твой рыжий – ведь повадки не скроешь...
-Он не рыжий. У него - волосы цвета потемневшего золота, и он - не женщина, - сухо обронил Ветка, пытаясь сосредоточиться.
Ему ясно дали понять: умереть просто и незатейливо у него не выйдет. Кто бы ни был хозяином игры, уйти без развлечений гостю никто не даст. А раз нет другого выхода - следует играть по навязанным правилам. Ну что ж, кому-то, похоже, сильно приспичило поглядеть на него в деле – значит, придется показать все, на что он способен. И пусть потом не предъявляют претензий… Приняв решение, Ветка скосил на унылого Федора повеселевшие глаза.
-Вот что, друг мой ситный. Считай, ты меня убедил, - он поднялся, с удовольствием отметив, как богато смотрится взметнувшийся на ветру плащ. – Я, вроде как, жениться собираюсь? Действительно, нехорошо как-то – поехал за девкой, приеду с мужиком. Да меня весь Киев засмеет, уж я-то знаю, сталкивался… Как далеко, ты говоришь, мы от Камелота?
-К завтрему доплывем, - радостно встрепенулся Федька, который, похоже, попросту не умел унывать надолго.
Ветка, впрочем, тоже – он предпочитал действовать. Ему пришлось приложить множество усилий, но к тому времени, как на горизонте появились белоснежные башни с гербами и флагами Камелота, отчетливо выделявшиеся на сумрачно-сером фоне гор, вся команда была трезва – хотя кое-кого из русов все еще мутило. Он собственнолично провел осмотр боеготовности и остался доволен, а затем занял уже привычное место на носу ладьи. Там его ждал трезвый и даже умытый Федор в теплом кожухе поверх кольчуги и с длинным, широким мечом, спрятанным в обтянутые мехом и украшенные серебром ножны. Каштановые пряди воевода убрал под тонкую, плетеную полоску кожи, обвязанную вокруг головы. Морщась на холодном северном ветре, он молча ткнул пальцем в парусник, быстро приближающийся к их выстроившимся в боевой ряд ладьям.
Если бы Ветка не знал, что на таких маленьких, стройных судах с квадратным парусом на Западе путешествуют знатные особы, он бы, наверное, решил, что над ним издеваются: слишком уж хрупким выглядел карф. На самом деле они обладали двумя преимуществами: быстроходностью и маневренностью – ладьи русов вряд ли сумели бы догнать юркий парусник, снабженный веслами, в открытом море. Хотя если учесть соотношение сил, поведение владельца карфа все равно выглядело нелепым и грустным. Жители замка на скалах явно страдали – или наслаждались? - особой болезнью аристократов и законнорожденных правителей.
А именно: дурацкой самоуверенностью, подчас приводившей к гибели целые династии. Последнее Ветка расценивал как историческую справедливость. Скользнув взглядом по вызывающе разукрашенным щитам, он задумчиво дернул уголками губ: если он хоть что-нибудь понимает в гербах – языке, на котором говорят города, рыцари и королевские рода - сейчас перед ним был личный карф самой Греине Камелотской. Королевы, дракона и Богини (хотя последнее – под вопросом, уже слишком смахивает на легенду). Наконец, парусник подплыл достаточно близко, чтобы перекинуть мостки - правительница Камелота быстро взошла на княжескую ладью в сопровождении всего двух воинов, которые даже не потрудились надеть настоящие латы.
Подлетевший Федор, прекрасно владеющий телом в условиях дикой качки, быстро накинул на плечи Стефана пардный златотканый плащ, прикрывший походную рубаху. Склоняясь в русском поклоне, Ветка одновременно сделал шаг навстречу маленькой, даже ниже Николь женщине – очень тонкой, обладающей почти детскими формами, одетой в длинное алое платье, перехваченное под грудью широким, украшенным самоцветами поясом. С бледного и узкого лица, обрамленного прямыми темными прядями волос, на Ветку оценивающе смотрели невероятной красоты глаза – такие же крупные и похожие на самоцветы, как у дядюшки Тапилафьямаэлеонориана. Но только – словно сделанные из цельного малахита с вкраплениями блестящей руды.
-Что вы хотите? – прямиком перешла к делу королева после коротких светских представлений, в течение которых Ветка старательно входил в роль сошедшего с ума (а иначе их появление у берегов Камелота назвать было никак нельзя) князя.
-Любви, - ответил он после паузы, потому что нюхом чувствовал – рядом с этой женщиной требовалось быть очень спокойным. И еще – очень осторожным.
-А кроме любви? – Греине улыбнулась. Губы у нее тоже были красивые – нуловимо чувственные, выдающие природную страстность хозяйки. Возможно, именно из-за них тот, былинный князь сошел с ума. Или, может быть, всему виной были глаза – если не брать в расчет их нечеловеческого вида, они явно принадлежали умной и опытной женщине. Вглядываясь в ее лицо, Ветка прекрасно понимал - если бы она не боялась потерять своих сородичей, то отдала бы приказ о наступлении недрогнувшей рукой.
И скорее всего, их ладьи были бы быстро разметаны по заливу шнеками или сожжены дотла драконьим воинством. Он ответил честно:
-Власти.
-Почему вы хотите именно этого? – уточнила королева-дракон.
-Думаю, потому что я - мужчина, - заключил Ветка с неожиданно промелькнувшей в голосе надменностью, а королева вдруг звонко рассмеялась:
-Я тогда, наверное, тоже… Вы примете мое приглашение? Я приказала приготовить пир для вас в королевском замке. Там мы сможем обсудить наши проблемы в более мирной обстановке.
«Черт бы побрал этого баргула!», - мрачно подумал Ветка, соглашаясь. Карф отчалил от борта ладьи и скрылся в тяжелом, оседавшем на мачтах и парусах тумане, вдруг налетевшем на бухту с моря. До назначенного времени он успел переодеться и обсудить королевское предложение с Федором, который был резко против посещения замка на скале. Воевода резонно считал, что Греине замыслила хитроумную ловушку, но был вынужден признать, что настоящим воинам не пристало бояться своих противников столь открыто. Тем более, если противник – женщина.
-Ты прав, Стень, бабам важно силу показать… Едрицкая сила! Надо как-то подстраховаться, что ли, - никак не мог уняться он. Ветка, уже пришедший в знакомое состояние - как перед серьезным ограблением из репертуара лионской мафии, сдержанно кивнул:
-Знаю. Я уже придумал, как мы это сделаем. Когда я отправлюсь туда, то оставлю ладью в бухте. Мы условимся о сроке. Если я не вернусь вовремя, они поднимут красный парус - это будет означать сигнал к наступлению. Ты останешься здесь и примешь командование. Все понял?
-Ох, нарвемся мы, - озабоченно покачал головой синеглазый воевода. – Да понял я - будем делать хорошую мину при плохой игре. Это ты умеешь. Главное – чтобы до вечера туман разошелся, иначе Кощея лысого чего увидим!
На их счастье, вечер выдался ясным. Море вдруг успокоилось, а из-за высоких, еще более белоснежных, чем башни Камелота, облаков выглянуло неяркое, заспанное солнце и зябко закуталось в уютную вечернюю поволоку. В его золотисто-розовых лучах красная ладья проделала путь до бухты - каменистой и унылой, полной влажных мхов и крикливых чаек. Они подплыли к берегу, и Ветка первым подошел к мосткам, стараясь не задеть соболиными мехами плаща грязные доски. За ним послушно следовали пятеро выбранных им дружинников – с лицами, не оставляющими сомнения в отсутствии интеллекта, но с острыми топорами за поясами. С бортовых башенок стоявших на якоре шнек на них с угрюмым любопытством смотрели из-под забрал высоких шлемов чьи-то блестящие глаза. Это были недобрые взгляды, принадлежащие королевским арбалетчикам, пращникам и обычным воинам, которые явно не приветствовали появление в бухте чужаков.

URL
2009-07-23 в 11:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Корабли ее величества королевы Камелота выглядели полностью готовыми к бою. Должно быть, Греине и сама не знала, каков будет исход переговоров. Прищурив глаза, Ветка проследил за полетом крупного, темного силуэта в золотистом небе – судя по всему, большой птицы. Хотя, пожалуй, у альбатросов не бывает таких огромных крыльев, способных на секунду заслонить собой солнце. Опустив голову, бывший вулин осторожно ступил на камелотскую землю, влажную после прилива, позволяя носам сафьяновых сапог зарыться в серый, перемешанный с галькой песок.
Вопреки опасениям, аудиенция под высокими сводами обеденной залы королевского замка прошла вполне успешно. Обстановка действительно была мирная и даже, пожалуй, теплая. Отдав должное супу, пирогу, фруктам и отлично приготовленному кабаньему мясу, они насладились сладкими винами, послушали миннезингеров, подробно описавших подвиги рыцарей прошлого, обсудили четыре способа сидеть в седле, когда едешь верхом, и цены на пушнину у плесковских купцов, основательно зажравшихся в этом году. А затем Греине, чей изучающий взгляд Стефан ощущал на себе в течение всей трапезы, внесла осторожное предложение задержаться подольше в ее стране, чтобы обсудить животрепещущие политические вопросы – например, вопрос о мирном договоре с Киевом на веки вечные.
В ответ развеселившийся Ветка, которому уже понравилось быть князем, тут же предложил дополнить договор пунктом о военной поддержке. Греине, таинственно улыбнувшись, обещала подумать. По высоким скулам драконессы пробегали блики от многочисленных свечей, делая ее лицо еще более красивым, и в какой-то момент Стефан, который полулежал на мягких шкурах и наслаждался приятными ощущениями в районе желудка, вдруг инстинктивно потянулся к нему. Ему вдруг очень захотелось поцеловать страстные, влажные губы опытной соблазнительницы - исключительно ради исторической правды или же потому, что в погребах королевского замка и впрямь хранилось качественное вино.
А может, ему просто было любопытно поцеловать представительницу драконьего рода, самого загадочного на этой земле. Дроу – и те как-то роднее и ближе. Они когда-то создали вампирскую расу, чтобы истребить быстро заполняющих мир людей, а про драконов - никто ничего толком не знает. К тому же, по слухам Греине – Богиня, а это еще интереснее…
Однако вместо ожидаемой ответной нежности он встретил – только откровенную усмешку волнующих губ.
-Я люблю вас, иначе бы не приплыл сюда, - разочарованно проговорил Ветка, обидевшись - в конце концов, он редко встречал женщин, которые ничего бы не чувствовали, глядя на холеное мужское тело с широкими плечами и почти двухметровым ростом. Невысокая и хрупкая королева только отрицательно покачала головой:
-Вы не любите меня. Я не знаю, для чего вы здесь, вы – очень необычный человек. Может быть, из-за политики. Но не из-за любви, по крайней мере - не ко мне.
-О, вас было бы трудно разыграть, - учтиво отозвался Стефан, нахмурившись и постаравшись взять себя в руки. Интересно, если она действительно Богиня, то почему до сих пор терпит его присутствие в своем замке? Какая-то интрига или – как там говорил Тапи-младший, этот мелкий зануда? – вопросы гармонии? Ну да ладно, похоже, правды он никогда не узнает, а сегодня, собственно, все и закончится.
-Уже ближе к истине, - согласилась Греине и поднялась, величественно колыхнув полами платья.
Они расстались, с виду обоюдно удовлетворенные общением и едой. Ветка, целый и невредимый, возвращался в бухту в сопровождении дружинников, поднимая пыль носками богатых сапог. Лицо у него было суровым, как и подобает князю, но мысленно он позволил себе уже не одну хмельную усмешку. Греине действительно понравилась ему: маленькая, хрупкая, но - твердая, как нагретый солнцем камень, и обладающая железной волей.
Она была похожа на Индру, которая в свое время доставила сиру Лиона уйму неприятностей снобизмом и склонностью все решать самостоятельно, не слушая советов умных вулинов. И на Николь – на самом деле та была полновластной правительницей Призрачного Замка, управляя вампирами, многие из которых были намного старше ее, с помощью нехитрой политики кнута и пряника. И на Фелисити, которая в свое время вынудила Колума прекратить беспорядочные странствия и в чьей невозмутимости было что-то неуловимо издевательское. Ну, а напоследок Ветка припомнил Дару, бывшую владелицу лионской диаспоры, про которую он давно и думать забыл – избавился от этой ирландской стервы и ладно.
И еще ту, самую первую, с Рыбацких островов, имени которой он не помнил, только - серые глаза и тонкие, мягкие косы с пушистыми, перевязанными разноцветным шнурком кончиками. У нее хватило духа уйти навсегда, когда стало ясно, что он – совсем не тот, кого можно ждать, любить и надеяться на возвращение…
Наверное, так получилось, что его все время окружал один и тот же тип женщин – или они просто тянулись к нему, как сила тянется к другой силе. Таких можно уважать – но не любить. Ветка искренне не понимал былинного князя - королева Камелота столь безапелляционно выражала свои мысли, что не оставалось никаких сомнений в том, кто в этой стране настоящая власть. А власть – она не заключается в наличие собственного государства, денег, славы, идущей за тобой толпы или в том, чтобы стать первым среди лучших.
Стремление властвовать – всегда внутри, оно не зависит от того, кем ты родился, и от него не избавиться просто потому, что взбрело в голову. Королева Греине определенно являлась носителем этого ценнейшего качества. Потяжелевшей походкой Ветка взошел по трапу и скомандовал:
- Поднимаем парус. Да не этот – красный, дурни! – по-княжески рявкнул он и, увидев, как полощется на вновь поднимающемся ветру яркое полотно, сыто ухмыльнулся. Легенда - легендами, симпатии – симпатиями, а одному не в меру наглому баргулу все-таки следовало врезать по физиономии. И Стефан планировал заняться этим тотчас по возвращении.
Да, кстати, - он собирался вернуться не один. Даже если для этого придется собственноручно разрушить старинную легенду.
Федор действительно оказался отличным исполнителем. Это была славная битва – из тех, что впоследствии воспевают миннезингеры. По приказу воеводы все ладьи выстроились в одну линию. Разноцветные паруса вдруг воинственно вздулись под порывами ветра, заскрипели, поднимаясь, тяжелые весла, а арбалетчики выпустили первую, предупреждающую россыпь болтов в скользнувшие из бухты в залив королевские шнеки.

URL
2009-07-23 в 11:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Видимо, Греине всерьез опасалась агрессивных, полудиких соседей – она, не колеблясь, сразу пустила в ход весь свой флот. Федьке недолго удалось держать боевой порядок – вскоре на море образовалось несколько групп судов, сцепившихся намертво и ломающих друг о друга весла. При таком раскладе шансы обоих противников оказались практически равны, поэтому битва приобрела ожесточенный характер - особенно когда воздух вдруг потемнел.
Это, заслоняя северное солнце размахом крыльев, с гордых белоснежных башен соскользнули драконы - и в море сразу стало парой горящих кораблей больше.
Бухту заволок тяжелый запах гари. Дым горящих мачт и парусов поднимался к небу, и уже мало кому было ясно, где в этой кутерьме свои, а где – чужие. Каждое судно сражалось само за себя, ветер разносил между осколков скал предсмертные крики, воинственный рев и отчаянную ругань. И русы, и их противники пускали в ход все, что подвернется под руку: острые копья, камни для пращи, горшки с горючей смесью, стрелы с ярким оперением и арбалетные болты. Ручные тараны, ударяя в дно кораблей, издавали глухие звуки, как будто это рушилось обожженное черным дымом небо. Шторм все усиливался, бившиеся друг от друга дубовые борта издавали жалобные глухие звуки, и все это вместе – напоминало кошмар, который может присниться под утро, если накануне выпить слишком много браги.
И только один человек во всей этой кровавой кутерьме оставался абсолютно спокойным.
Ветка, широко расставив ноги в сафьяновых сапогах, стоял на носу ярко-красной ладьи, которая так и осталась в бухте и лишь слегка покачивалась от ударов прибрежных волн. Он не видел отсюда крови, но подозревал, что ее было много – люди гибли ежесекундно, их тела принимало море, а потом с неба вдруг с ревом боли рухнул в воду один из драконов. Зрелище того стоило – пена на воде была подозрительно темной, длинный чешуйчатый хвост и подрагивающие в агонии лапы медленно скрывались в вихреобразной воронке. Туда же, с треском ломая мачты, опрокинулись две русские ладьи и одна королевская шнека. И снова все заволок черный дым, скрывая от дружинников-телохранителей как ситуацию в заливе – так и веселую, оскаленную улыбку на лице Стефана по прозвищу Ветка.
Увидев эту улыбку, любой из его соратников по мафии или врагов сразу бы вспомнил знаменитое Марсельское дело, после которого вступать в открытую схватку с этим купающимся в крови маньяком решался только явный самоубийца. Тогда улыбку Ветки запомнили многие, в том числе брауни по имени – а может, кличке Сайлес, который впоследствии взял в свои руки рабочие кварталы Карузель и, по ему одному известной причине, всегда носил с собой серебряную двуручку.
Ветка не перестал улыбаться, даже когда за его спиной раздались звон металла о металл и предсмертные хрипы дружинников. Он повернулся, не обратив на вооруженных людей в рыцарских латах никакого внимания, и лениво перешагнул через трупы телохранителей.
-Уже успели соскучиться, ваше величество? - осведомился он. Греине брезгливо сморщила небольшой и аккуратный носик – битва заканчивалась, ветер стих, крики добиваемых русов были слышны даже в бухте. Кажется, кто-то из них призывал на помощь своего князя.
-Что-то пошло не так? – с легкой укоризной уточнила королева. В ответ Стефан пожал плечами:
-Напротив, все идет по плану. Не беспокойтесь за меня, делайте, что сочтете нужным.
-Не вижу повода для беспокойства. Вас казнят завтра, а голову я отошлю в Киев, - предупредила Греине, а Ветка ухмыльнулся:
-Лучше сразу ударить, чтобы потом не лезли? Вы действительно похожи на мужчину, и в этом - ваша проблема. Но я знаю, как ее избежать – вовсе незачем быть такой ледышкой. Расслабьтесь – и к вам потянуться.
-А вы – действительно очень необычный человек. Лично я так и не поняла, зачем вам понадобился бардак в моем королевстве, - коротко подытожила Греине. Она быстро оглядела последствия битвы и разочарованно махнула рукой, отворачиваясь, чтобы покинуть бухту, пропитавшуюся дымом и запахом гари. Стефана окружили люди в латах и увели с собой, сорвав парадный, расшитый золотом плащ. Он основательно продрог, шагая в одной рубахе по песку, камням и гулким переходам замка, и ничуть не удивился, когда прежде, чем уйти, охранники молча сбили его с ног и еще минут десять пинали тяжелыми сапогами, видимо, имея в виду только что погибших товарищей по оружию. Когда им надоело развлекаться, надежная дверь с грохотом захлопнулась, отрезая с трудом разогнувшегося Ветку от внешнего мира.
Видимо, это и привело воеводу, уже лежавшего на полу каменного мешка, в чувство.
-Пить… - прохрипел Федор, слабо пошевелившись. В кромешной темноте Стефан кое-как нашарил плошку с воняющей, застоявшейся водой, и подполз к раненому – выпрямиться не было никакой возможности, ибо каменный мешок не предназначался для удобства людей высокого роста. Приложил глиняный край плошки к обнесенным коркой запекшейся крови губам.
-Стень… - узнал бородач, чьи все еще синие и яркие глаза стали куда осмысленнее после пары глотков. Он с трудом поднял руку, чтобы ухватить Стефана за рукав красной княжеской рубахи в районе предплечья и сжать ее в кулак. Жилы на руке воеводы пульсировали от напряжения, а рот скривился в злую гримасу:
-Я поздно понял, мужиков уже было не остановить… Но – какого Кощея?
-Тебе лучше не знать, - честно отозвался Ветка, продолжая придерживать бородача. Который хрипло рассмеялся, закашлялся и сплюнул сгусток крови, завязший в густой бороде.
-Дурак, да он даже на нормального человека-то не был похож...
Ветка, нехорошо усмехнувшись, легко отцепил сразу же разжавшуюся руку, которая с глухим стуком упала на пол.
-Сам ты дурак, Федька, - невесело усмехнулся он. – А ведь мог бы осесть где-нибудь, дом построить, деток завести и, как в сказке, жить-поживать, добра наживать… Ну и что, много выиграл? Пятнадцать гривен?
-Вся же команда, две дюжины кораблей…Сука ты, Стень … - тоскливо сказал бородач, в хрипах которого появилось что-то надсадное. Ветка рванул на нем рубаху и осмотрел широкую черную дыру на полгруди, покрытую почерневшей коростой. Не жилец - судя по кровавому кашлю, задеты легкие. Смерть будет мучительной – впрочем, воевода доживет до казни, но от боли уже вряд поймет, что с ним делают.
Как ни крути, если бы не Федор – весь его план полетел бы к чертям или, как здесь выражаются, к Кощею.
-Да, я сука. Но мне можно, я князь, - цинично заявил бывший вулин, положив ладони плашмя на волосатую грудь воеводы. И – изо всех сил надавил, буквально вминаясь пальцами в человеческую плоть и чувствуя под ними острые осколки раздробленных чем-то тяжелым костей.
Захрипев, Федька обмяк под его руками, а из-под ладоней Ветки потоком хлынула свежая кровь. Стефан убрал ладони с разворочанной грудины и вытер их о собственную рубаху – все равно грязнее после того, как он повалялся по полу, уже не станет. Бросил взгляд на воеводу – ну вот и все, будем считать, долг возвращен. Ему лучше не приходить больше в сознание – уж кому, как не Ветке знать, что, истекая кровью, люди умирают спокойно и мирно, будто погружаясь в сладкий, вечный сон.
А теперь следовало растянуться на холодном каменном полу и хорошенько выспаться самому – Ветка ощущал себя неимоверно уставшим. Вулины так не устают, к тому же, если он не ошибается, день завтра предстоит тяжелый.
-Я сделал, как ты хотел, - пробормотал он прежде, чем закрыть глаза и провалиться в обычный человеческий сон. - Я играл по правилам. Твое выступление, чертов сукин сын.

URL
2009-07-23 в 11:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Всю ночь ему снились механические часы, чьи стрелки бежали и бежали по кругу, и почему-то их ровный бег вызывал в нем чувство радостного азарта. На следующий день он вышел на казнь босой (сапоги приглянулись одному из охранников), в рубахе и портах, со связанными за спиной руками. Видимо, те, кто его связывал, все-таки опасались за целостность своих людей в присутствии высокого, широкоплечего и мускулистого мужчины с твердым, решительным подбородком и стальным оттенком серых глаз.
Утро выдалось дождливым, и во внутреннем дворе замка почти никого не было, кроме нескольких блестящих латами рыцарей и королевы, величественно восседающей на большом, покрытом мехами кресле с высокой спинкой. Ветка разочарованно скривился: плаха оказалась всего лишь помостом с небольшим чурбаном посредине, влажные после разразившейся ночью грозы доски неприятно холодили кожу ступней. Палачи неаккуратно пихнули казнимого, заставив его встать на колени, и уже через миг топор со стуком врезался в деревянную поверхность чурбана, по пути лишив одного «киевского князя» головы. Стефан, который все-таки не выдержал и зажмурил глаза, ощутил при этом только легкое дуновение ветра и пробежавший по позвоночнику холод, а затем – резкую, но краткую боль.
Умирать в третий раз оказалось легко, привычно и даже не так, чтобы сильно неприятно. А когда он открыл глаза - рядом уже стоял мрачно нахохлившийся Тапилафьяма-младший, и рыжие волосы у него были взъерошены.
-Ну ты даешь! - сказал он взволнованно. – Перепугал меня до смерти. Я уже полчаса сижу на этой дурацкой поляне, среди этого дурацкого вереска и пытаюсь вернуться к тебе, а ты здесь, видите ли, умирать собрался! А вдруг бы действительно умер?
-Очень надеюсь, я это сделал, - Стефан искренне порадовался, глядя на то, как медленно вытягивается лицо мальчика. – Не волнуйся, я в своем уме. Просто сейчас мы отправляемся за твои братом.
-Куда? – ворчливо уточнил Тапи-младший. – Сам уже, наверное, понял – мы в иллюзии. Только магия сознания работает с мозгами. Куда здесь вообще можно пойти?
Тон Тапи-младшего был таким же язвительным, как всегда, но сам он казался испуганным и беззащитным. Ветка хмыкнул, глядя на упавший ему прямо под босые ноги небольшой клубок золотистой пряжи. Клубок подскакивал на месте и вертелся под ногами - словом, вел себя как щенок, приглашающий на прогулку.
Они по-прежнему находились во внутреннем дворе замка, в двух шагах от плахи, где королева Греине с брезгливым лицом осторожно переворачивала носком изящных сапожек с меховой опушкой свежеотрубленную голову. И на них – ровным счетом никто не обращал внимания.
-За Край, - твердо сказал Стефан, ступая по холодным и влажным камням двора вслед за радостно покатившимся к воротам клубком. – Если я утопил твоего брата, значит, сейчас он там. Это логично. Мне требовалось только умереть – правда, с этим были небольшие проблемы.
-Я не понял, - сообщил Тапи-младший. Ветка передразнил его:
-Ты вообще-то читать умеешь? Край называют по-разному. Иногда – Зеркальным Городом, иногда – Перекрестком или еще как. Сам увидишь.
-Интересно, как это я увижу? – поразился Тапи-младший. – И откуда ты знаешь, что мы вообще сможем туда попасть?
-Непохоже, чтобы ты был знаком с этими местами. Стало быть, все, что происходит, берется только из моей головы, - объяснил Стефан, делая большие размашистые шаги по тропинке, уводившей их все дальше от замка, через скалы – в дремучий северный лес. – После смерти люди отправляются За Край. Так рассказывала мне бабуля. Это странно, но я столкнулся с тем, что в Лионе люди не знают и половины того, что знала она. Думаю, это от того, что Рыбацкие Острова – ближе к природе, что ли. К примеру, бабуля умела понимать животных. Я так не умею – потому что рос уже в городе, а не в рыбацком поселке.
-Ты был ребенком, и у тебя была бабушка? Хм, что-то не вериться, - Тапи-младший искоса взглянул на него из-под рыжей челки. – Знаешь, я иногда подходил к краю Вересковой пустоши, но никогда не рисковал соваться дальше, мне почему-то становилось страшно…
-Ничего, я еще разберусь, что к чему, вот только сперва отыщу твоего брата. И если это – его рук дело или вашего папочки, а я тут зря время теряю – пожалуй, сверну шею обоим. Заодно и посмотрю, можно ли убить Урожденного таким простым и незатейливым способом, - весело оскалился Ветка.
-Ну и чего ты злишься? - надулся мальчик, а Стефан отмахнулся:
-Не твоего ума дело. Ага, кажется, это - то, что нам нужно.
-Эта хижина? – Тапи-младший остановился, оглядывая невысокий домик, аккуратно сложенный из дубовых бревен в виде «клети» и почти полностью укрытый сверху огромными еловыми ветвями. Крышу избы украшал игривый резной конек, а окна были плотно закрыты наличниками. Клубок подкатился к камню возле крыльца и выжидающе замер.
-Какое отношение она имеет к миру мертвых? - тоном ученого, открывшего новое явление, поинтересовался Тапи-младший.
-Непосредственное, я же – мертв. Живого бы сюда не пустили. Ты – видимо, исключение, хотелось бы еще знать, почему, - хмыкнул Ветка. – Словом, ее хозяин - единственное существо, которое может проводить За Край. Если, конечно, захочет.
–Действительно, странно, – заявил мальчик, бросая недовольный взгляд на прыгающий под их ногами клубок. – Раз он такой могущественный, то почему живет в убогой хижине?
-Во-первых, это женщина, а во-вторых, не в хижине - в избушке, - поправил Ветка. – И вовсе она не убогая, она - на курьих ножках.
-Ч-чего? – судя по лицу, Тапи-младший не знал – пора уже переставать поворачиваться к этому типу спиной или можно еще немного подождать. – К-какие еще ножки?
-Курьи, - невозмутимо повторил Стефан, начиная откровенно развлекаться. Это было - как если после долгого кровавого кошмара вдруг попасть в фарс, где все безнаказанно валяют дурака.
- Не бери в голову, сам всегда думал – глупость страшная. А если учесть, что все это – на самом деле моя фантазия, стало быть, никаких ножек мы не увидим. Живет здесь – бабушка-божий одуванчик с костяной ногой, которая летает в ступе и машет помелом. Она же – проводница для мертвецов, желающих попасть За Край.
-Да, папины шутки по сравнению с твоей фантазией отдыхают, - восхитился Тапи-младший, а Ветка деловито кивнул:
-Пойдем, проверим – дома ли хозяйка. Осторожно, не наступил. Это лягушачья кожа, кажется, здесь недавно проходила Василиса Премудрая…
Чем ближе они подходили к дому, тем меньше их положение казалось Ветке веселым. Вокруг было слишком тихо, словно на сей раз создателей иллюзии хватило только на скудные декорации. Так же, как на Вересковой пустоши, когда они нарушили невидимые границы – не дул ветер, не шумели ели, ничто не скрипело и не переговаривалось на своем лесном языке. К тому же он перестал быть вулином, а значит, уже не обладал нечеловеческой силой или ловкостью. Уж не говоря о других преимуществах, о которых Ветка предпочитал лишний раз не распространяться даже своим боевым соратникам – дабы не вводить в искушение перед традиционным осенним поединком на звание сира.

URL
2009-07-23 в 11:38 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Да, пожалуй, проблема налицо - после казни у него не осталось даже простенького оружия, которым он мог бы защититься сам и защитить мелкого отпрыска семейства Колума в случае козней неведомого злопыхателя. Ветка все еще подозревал постороннее вмешательство - может, баргул все-таки вернулся навестить родные пенаты и рассердился, застав там нежданных гостей?
-Стеф, я не уверен, что хочу туда идти, - пожаловался Тапи-младший, и Ветка удивленно поднял брови:
-Кому Стеф, а кому – Степан Ярославович, - надо же, а у мальчишки неплохое чутье, должно быть, это тоже семейное.
В любом случае, их настрой совпадал, поэтому бывший вулин ступил на камень, лежащий перед крыльцом, с большой осторожностью. Попав в душные сени, он сразу понял, что в них никого нет, кроме черного откормленного кота, который сразу бросился ему под ноги и принялся по-кошачьему обычаю тереться о лодыжки. Кот был большой, ласковый и явно домашний, вид у него был сытый, блох, скорее всего, не водилось, а на ошейнике при ближайшем рассмотрении нашлась гравировка: «Баюн».
-Надеюсь, ты не разговариваешь? – поинтересовался у кота Ветка. Дверь в горницу оказалась приоткрытой, и бывший вулин решительно шагнул к ней, наклоняясь, чтобы не удариться головой о низкий дверной косяк. Кот, не раздумывая, последовал за ним. Постояв секунду и подумав, Тапи-младший в наглую уцепился за руку Стефана, а за ними обоими – весело покатился клубочек. Поэтому Ветка вошел в горницу весь обвешенный детьми, животными и волшебными созданиями. Первым делом ему пришлось стряхнуть с себя все это царство природы, и только потом бывший вулин смог оглядеть незнакомую территорию на предмет опасности.
Изнутри горница больше всего напоминала – как ни странно, именно горницу: большая белая печь, уходящая трубой в низкий бревенчатый потолок, небрежно прикрытые шкурами полати, красный угол с двумя длинными скамьями вокруг покрытого скатертью стола Длинное, вышитое петухами полотенце обрамляло висевший на стене портрет роскошной женщины, показавшейся Стефану смутно знакомой. Он прищурился, пытаясь внимательнее разглядеть красивое лицо, но не успел – откуда-то сзади раздалось деликатное покашливание, и Ветка стремительно обернулся.
Оказавшись лицом к лицу с тощим блондином, одетом в грубую домотканую рубаху с красным поясом, кожаные порты и лапти. Глаза у еще совсем молодого парня были серые, большие и смешливые, кожа – лишь слегка загорелой, кудри – льняными, а щеки - розовыми, и все это вкупе убедило Ветку в том, что он видит собственного сородича.
-Ты кто? – вырвалось у бывшего вулина. - А где бабушка-божий одуванчик?
-Я за нее, - доложил блондин и протянул ладонь, вымазанную, кажется, в землянике. Должно быть, торчал на огороде за избой, пока они ломились в открытую дверь. – Ну что, гости дорогие, будем знакомиться? Я - Шурах.
-Степан, - веско представился Ветка, пожимая руку, оказавшуюся довольно крепкой, несмотря на то, что сам блондин, хоть и был высоким, особой крепостью мышц не обладал. Скорее, его можно было назвать очень гибким и ловким. На вид - лет восемнадцать, не больше. Такие обычно вырастают порядочными лоботрясами, предпочитая вместо работы в поле или охоты - шататься где попало и играть на свирели. И почему-то быстро становятся любимцами всех девушек на селе. Смахнув со лба вьющиеся локоны, заместитель проводницы в мир иной выжидающе уставился на пришельцев ясным взором.
Тапи-младший непонимающе посмотрел на Ветку, а тот пожал плечами и произнес официальным тоном:
-Меня только сегодня казнили. Я пришел по адресу?
-Да-да, конечно, - облегченно улыбнувшись, блондин покопался за пазухой. Выудил оттуда берестяной свиток. – Мамуся оставила инструкцию на случай, если кто-нибудь появится. Так, посмотрим, что тут написано. В баньку, ага, дело хорошее. Попарить – ну, это мы справимся, только вчера березовых веников наломал. На стол накрыть – само собой, бражки на двоих хватит, а пацаненку – сбитня нальем, в самый раз будет. Спать уложить… хм…
Шурах поднял голову – на молодом лице читалась растерянность, а нежно-розовые скулы медленно заливал багровый румянец. До Стефана тоже начало доходить:
-Я могу уточнить детали? – постарался он сохранить спокойствие. Вместо ответа блондин молча протянул ему свиток. Изучив его, Ветка безмятежно и даже дружелюбно поинтересовался:
-Это обязательное условие для перехода через Край?
-Похоже на то, - сын Бабы-Яги почесал голову, будучи красным, как вареный рак. – Ох, мамуся, ну, удружила! А я, в общем-то, того… не этого.
-Я, в общем-то, тоже, хотя иногда делаю исключение, - успокоил его Ветка, не обратив внимания на ехидно зафыркавшего Тапи-младшего. – Но даже если мы с тобой выполним инструкцию в точности, то – у меня на руках ребенок. С ним что будем делать?
-Понятия не имею, - растерянно сказал Шурах. – Я с детьми не… тьфу! Знаешь что, мамочка, я тебе это еще припомню! – с откровенной злостью заявил блондин, грозя портрету над дубовым столом кулаком.
Стефан тоже повернул голову в сторону красного угла. И, наверное, Ветке показалось, что портрет, в котором вдруг, словно сложившаяся мозаика, угадались правильные, аристократичные черты лица Фелисити, словно подмигнул им озорным женским глазом. Так, как будто усмехался: «Чего ты хотел, сам виноват». А, что самое обидное - он ее прекрасно понимал.
И это тоже – выдала его собственная голова.



В дальнем уголке сада, рядом с белой стеной, было необычайно тихо. Казалось, сюда не залетают даже птицы, предпочитая услаждать слух тех, кто не забирается от нечего делать в такую даль. В воздухе разливался сладкий запах примятого цветочного ковра, к вечеру стало прохладнее, и пронесшийся по поляне легкий ветерок помог цветам вновь бодро вознести свои лепестки над пышущей плодородием почвой. Впрочем, только для того, чтобы тут же устало сомкнуть их в предвкушении долгой ночи.
Почти скрытый цветами, растянувшийся в блаженной истоме, в тени стены спал худощавый юноша с тонкими восточными чертами лица, блестя на закатном солнце каплями пота на смуглой коже. Его ресницы подрагивали во сне, а сидящий рядом великолепно сложенный великан, напоминавший бронзовую статую, осторожно гладил юношу по волосам - беззащитно мягким и распавшимся во сне по скулам с достойной кисти художника аккуратностью.
Только убедившись, что Фаиз крепко спит, не реагируя даже на прикосновения, и по влажным устам юного наложника бродит неясная романтичная улыбка, Ким, наконец, поднялся. Нагнувшись, отыскал в траве желтоватый кусок сахара, пропитанный предназначенным для Повелителя Правоверных ядом, и, подцепив вещицу сильными пальцами, с отвращением выбросил как можно дальше. Затем, стараясь не создавать лишнего шума, быстро подошел к ближайшим кустам, оглянулся с явной вороватостью и, неожиданно ловко для своего телосложения, нырнул в изумрудные заросли, распугав прятавшихся там грызунов и бабочек.
А вынырнула с другой стороны из кустов – невысокая девушка, почти еще девочка, на вид – едва ли больше лет двенадцати. С редкими для здешних мест серыми глазами и длинными ногами, стройность которых мешали оценить просторные светло-голубые шаровары. Зато короткая, расшитая цветами рубаха ничуть не мешала оценить небольшую, изящную и уже почти оформившуюся грудь. Словом, это была бы вполне обычная девочка, каких много в жаркой стране полукровок – если бы не два обстоятельства, делавшие ее исключением.
Во-первых, она находилась на территории Спален, куда существам женского пола путь был заказан под страхом смертной казни. А, во-вторых, из встрепанной шевелюры огненного цвета кокетливо выглядывали лисьи ушки и выглядели довольно мило.
Убедившись в отсутствии угрозы, девушка с лисьими ушками прикрыла светло-серые глаза - все еще полные сладострастной неги, совершенно не подходящей для двенадцатилетнего существа. Перевела дыхание, облизнулась - и вновь одним прыжком оказалась в кустах, едва заслышав шорох.
-Идрис-джан, выходи, это всего лишь я, - негромко позвал Хамед, поднимаясь в полный рост, и сразу же поспешил удовлетворить собственное любопытство: – Ну, как все прошло?

URL
2009-07-23 в 11:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-По-моему, неплохо. Мне понравилось, - сказала девушка голосом, похожим на перезвон серебряных колокольчиков, и замолчала, выжидающе глядя на мадьяра. На вынырнувших из-за кустов Фьянира и Миджбиля она не обращала никакого внимания. Впрочем, они тоже не очень-то спешили брать ее в свою компанию: в волосах Бени-Бар-Кохба запутались веточки местного растения, и он, усмехаясь чему-то своему, принялся их вытаскивать. Фьянир подозрительно тихо мялся с ноги на ногу и участия в разговоре принимать не стал.
-А ему? – уточнил Хамед, цинично жмурясь.
-Наверное. Хотя ты лучше у него сам спроси, он странный, - лиса загадочно улыбнулась, прижав к голове уши. Кажется, она немного побаивалась мадьяра, или делала вид, что побаивалась – кто их знает, этих льстивых женщин, которые привыкли красть сердца украдкой, как воруют цыплят голодные бродяги. Хамед удовлетворенно кивнул:
-Обойдусь без подробностей, мы и так все слышали. Не ожидал, что Фаиз настолько хорош, знал бы раньше, что он такой лакомый кусочек – сам бы попробовал… А как у вас дела с Газалем? Надеюсь, детки, вы счастливы?
-Очень даже. Завидуешь, Хамед-эфенди? - вдруг звонко, от души рассмеялась Идрис. У нее не хватало одного резца – видимо, и у полудемонов иногда выпадают зубы. Спохватившись, лиса снова стала очень смирной, хотя в серых глазах все еще играли лукавые смешинки.
-Мне не слишком интересно, зачем тебе понадобилось разыгрывать бедняжку. Ему и так, похоже, не сладко. Теперь я могу идти? Меня Газаль ждет.
-Великий Эль, иди, конечно, ты прекрасно поработала! Спасибо за помощь, - пожал плечами Хамед, а Идрис отмахнулась:
-Свои люди, сочтемся.
-Люди? Хм… Что-то сильно сомневаюсь, - пробормотал Хамед, наблюдая, как, переставляя ноги со свойственной двенадцатилетним, хорошо развитым девочкам скоростью и встряхивая на ходу прядями цвета апельсина, Идрис резво бежит к мосту. И по невинному облику никак нельзя сказать, что совсем недавно она занималась любовью с более старшим юношей и при этом ничуть не стеснялась скучающей на соседней полянке троицы.
Про лис в Бхарате слышал каждый, но никто, кроме, пожалуй, самих лис, не знал, где правда, а где – обычная базарная ложь. Говорили, они недоверчивы и хитры, а также коварны и осторожны. Болтали, что лисы рождаются от любовного союза демона и смертной женщины, и бывает это весьма редко – всем известно, демоны не слишком любят человеческие развлечения.
Конечно, если речь идет не о демоне по имени Тануки.
Еще о лисах поговаривали, будто они чрезвычайно обаятельны, и в этом - их главное оружие в борьбе за выживание в суровом мире, где они отнюдь не доминирующая раса. Да и не раса вообще – так, случайно получившиеся у природы ублюдки. Точно Хамед знал одно: лисы умеют превращаться в разных людей, и они постоянно голодны. Видимо, как и демонам, им требуется не только человеческая пища, но, к несчастью, лисам нечего предложить взамен, так что жрецам они попросту не нужны.
Повелителю и своему отцу тоже. Собственно, они вообще никому, кроме себя, не нужны.
Поэтому каждый раз, садясь за обеденный стол под высокой аркой в тенистом внутреннем дворе, можно было быть уверенным – рано или поздно, когда уйдут евнухи, из травы вынырнет лисья мордочка и посмотрит в сторону стола влажными, несчастными глазами. И чье-нибудь сердце обязательно дрогнет, чтобы спровоцировать своего хозяина на безумный поступок – как известно, нельзя подкармливать ничейных животных, иначе они начнут приходить снова и снова.
Так они когда-то познакомились с Идрис, а щедрой рукой, предложившей ей пищу, стала детская еще ладонь Газаля. Разумеется, ничего особо умного из этого не вышло, но понемногу даже Хамед начал относиться к навещавшей их девчушке с лисьими ушами без обычного скепсиса. Ее вкрадчивые повадки и типично лисья осторожность – за все это время она ухитрилась ни разу не попасться на глаза евнухам – напоминали мадьяру его самого. К тому же Идрис не брезговала выполнять небольшие просьбы, вроде той, которую она выполнила сегодня. Правда, Хамед сильно подозревал, что она открыла далеко не все свои секреты – как упоминалось выше, россказней про лис ходило великое множество.
Была даже байка, согласно которой лисы появляются на свет уже вполне взрослыми, готовыми к вечному голоду и вечной борьбе, а их невинный облик служит только для маскировки. Так что Хамед вовсе не был уверен, что Газалю сильно повезло.
-Достойный отпрыск папочки. Ну и тварь… Надеюсь, она хоть бесплодна? – мадьяр закусил губу, глядя в ту сторону, где на полянке все еще мирно спал Фаиз, положив голову на расслабленную ладонь. – Ну да шайтан с этими детьми. Хоть с ними возиться не придется. Теперь осталось повторить то же самое с Кимом – и считай, дело сделано.
-Так просто? Ты умен, как дервиш, приятель, я бы никогда не придумал. Может, отметим? У меня еще заначка осталась, - Миджбиль беззаботно посмотрел на Фьянира. Улыбка медленно погасла на породистом, мужественном лице:
-Что-то не так? Не хочешь пить – не пей, вот уж никого заставлять не собираюсь…
-Мы не будем ничего повторять с Кимом, - четко выговорил карсец, и мадьяр с Бени-бар-Кохба одновременно изумленно обернулись в его сторону. Вид у Фьянира был решительный и не слишком дружелюбный, поэтому Миджбиль непонимающе замолчал, а Хамед сузил влажные глаза с вспыхнувшим в их черно-фиолетовой глубине недобрым огоньком.
-А почему, собственно, нет? – поинтересовался он голосом, похожим на истекающие медом соты. Фьянир в упор посмотрел на него:
-Потому что это слишком нечестно. Все равно как в драке - ударить между ног. Девчоночий прием. И вообще… Может, хватит издеваться над людьми?
-Мммм? – вопросительно протянул Миджбиль, а Хамед недовольно заметил:
-Кажется, мы уже разобрались с этим в прошлый раз. Или ты из тех, кому надо повторять дважды? Ладно, я терпеливый. Мы делаем людей счастливыми, дошло?
-То есть, переводя с твоего языка на нормальный – развлекаетесь за их счет, - ожесточенно фыркнул Фьянир. – И мне уже надоело на это смотреть. Вы их и за людей-то, похоже, не считаете… А если с парнишкой что-нибудь случится? Я бы на его месте точно решил, что спятил!
-Ты неправ, приятель. Если бы не мы, он бы покончил с собой, - заметил Миджбиль. – Не сегодня, так в следующий раз. У него в голове жуков больше, чем у нас всех вместе взятых…
Карсец сурово взглянул на него:
-Поэтому я не пойду рассказывать про вашу затею евнухам. По крайней мере, не сразу, а только если этот, - он кивнул на мадьяра, - снова выкинет какой-нибудь фокус.
-Так сходи, - вкрадчиво предложил Хамед. – Нет, правда – взял бы и сходил. Ходить вообще полезно.
-Ах да, я и забыл, у тебя все схвачено, - Фьянир усмехнулся, и Миджбиль заинтригованно поднял брови – усмешка у подростка вышла отнюдь не детской.
– Ну что ж, тогда – не стану мешать, - спокойным тоном сообщил карсец. Хамед с деланным интересом разглядывал стоявшего перед ним человека, осмелившегося возразить, да еще так нагло. Взгляд мадьяра, вдруг ставший умным, не сулил нахальному подростку ничего хорошего. Миджбиль переводил взгляд с одного на другого, начиная расстроено хмуриться – молодой наложник не только вел себя чересчур агрессивно, но и обращался только к Хамеду, будто Миджбиля рядом и в помине не было. Бени-Бар-Кохба открыл рот, чтобы вмешаться, но Фьянир его опередил:
-Теперь-то я точно знаю, чем развлечь Повелителя, когда он обратит на меня внимание. Как ты думаешь, ему понравится сказка о том, как в его море хозяйничает другая рыбка? Что, нечего сказать? Словом, сворачивайте-ка лавочку и направьте свою энергию на мирные цели. Взрослые же мужики. Кулачные бои устройте, что ли! – брякнул вредный подросток, упрямо задрал голову и с прямой, решительной спиной удалился с полянки, оставив двух своих «приятелей» обмениваться озадаченными взглядами.
На какое-то время на поляне воцарилась тишина, только в зарослях заливались, празднуя вечернюю прохладу, певчие птицы.

URL
2009-07-23 в 11:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Что смотришь? Поздравляю, это ты его подобрал! - наконец, недовольно бросил Хамед и раздраженно смахнул с плеча спланировавшего откуда-то с ветки кузнечика. Вернее, попытался это сделать, но насекомое вцепилось в шелковую накидку всеми конечностями.
-Дошло, чем это может кончиться? – Хамед глянул на Миджбиля сквозь завесу упавших на лицо кудрей, и глаза у него были злые. – Кажется, у нас неприятности. А вдруг он действительно возьмет – и растреплет Повелителю?
-Тогда мы нарвались, - ничуть не расстроено подтвердил бывший офицер янычарского войска. – Стой спокойно, - он шагнул ближе и аккуратно оторвал кузнечика от его интересного занятия. Правда, для этого Миджбилю пришлось спустить накидку с узкого смуглого плеча, после чего Бени-Бар-Кохба с минуту полюбовался на то, как кузнечик пытается пробежаться по его смуглому крепкому запястью, и лениво сдул его на траву.
-Кажется, нашу затею придется оставить, и так много сделали. Не волнуйся, не станет он трепаться, не такой человек…Ну, чем займемся дальше? – весело поинтересовался он, все еще стоя к Хамеду так близко, что со стороны это можно было бы принять за начало любовной игры. Мадьяр как раз с томно прикрытыми глазами вдыхал исходивший от его сильного и выносливого тела возбуждающий мужской запах, когда его догнало осознание сути вопроса.
-А Эль знает, - он в последний раз втянул тонкими ноздрями воздух, отступил и со смутным сожалением поправил накидку. Вздохнул, привычно пряча глаза:
-Кулачные бои – неплохая идея, но боюсь, желающих не наберем. Не на Авада же с Махмасом рассчитывать. Шайтан, так и впрямь соскучиться недолго! Ладно, приятель, пойдем во двор, а там уже что-нибудь придумаем…



Место отправления: Троллеборг, Карс.
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Февраль сего года.
«Здравствуй, дорогой кузен!
Твое долгое молчание меня весьма насторожило – и это после последнего письма! Мне показалось, ты все же сумел приоткрыть собственную душу без ущерба для стилистики и орфографии. Должно быть, тебе было трудно, но можешь собой гордиться – я верю в то, что ты написал правду. Боюсь, правда, кое-какие мои выводы могут не прийтись тебе по вкусу. Хотя, в любом случае ты всегда можешь отбросить их в сторону - я полностью признаю за тобой большее право судить о подобных вещах. Мы с братом почти сто лет росли в условиях полной изоляции – ты пишешь, тебе было удивительно, почему нас не было видно на улицах и отчего мы не принимали участия в бурной, как я догадываюсь, жизни родственников? Что ж, настало мое время приоткрыть покров тайны, которым отец окутал наше с Дэви существование.
Сегодня для этого отличное время – мы только что вернулись из путешествия на драккаре, и мой брат отправился охотиться на волков. Волков в Карсе великое множество, и с местными людьми у них длительная, не прекращающаяся вендетта. Сегодня вторые решили отомстить первым за своих пропавших в лесу собратьев, а вместе с ними отправился и Дэви. Он без труда нашел общий язык с жителями Троллеборга – они и порядочные дикари, но когда брату нужно, он становиться почти таким же обаятельным, как ты, дорогой кузен. Думаю, в мыслях он все же посмеивается над ними, впрочем, сохраняя предельную серьезность внешне. Мне кажется, ему просто хочется своими глазами увидеть забавный обычай – здесь охотники пьют кровь только что убитого ими животного, твердо веруя, что это принесет им силу. Так что он вернется только темным вечером, утомленный долгой ходьбой и обилием впечатлений, а я, в которой подобный обычай вызывает лишь брезгливость, осталась в снятом нами доме, где окна выходят на море.
И может быть, из-за того, что оно сегодня такое спокойное, полное чаек в белоснежных одеждах, прорезающих хмурую небесную гладь, меня всю знобит от тоски. И кажется, что в моей жизни, похожей на это дремотное море, нет ни серьезности, ни цели, как у твоей бедняжки Адиаэль. Должно быть, Дэви тоже чувствует это, иначе отчего он предпочитает занимать самого себя чем угодно, лишь бы это приносило удовольствие и кормило его ненасытное любопытство?
Знаешь ли ты, что такое одиночество, кузен? Не думаю, ты всегда был окружен кем-то, кто восхищался тобой, любил тебя, просто был рядом. Наверное, для тебя это важно – никогда не оставаться одному… Наша изолированность от себе подобных началась с рождения и закончилась ровно год назад. Праздники не в счет - нас выводили на публику, как дрессированных обезьянок, а затем мы оставались в своих таблиниях до тех пор, пока не расходились гости. Минуты, проведенные среди родственников, были единственным временем, когда мы видели свою мать – предполагаю, что отец откупился от нее, предоставив свободу действий в обмен на детей. И если раньше я порой очень хотела видеть эту женщину, то сейчас я ничуть по ней не скучаю.
Нельзя скучать по тому, кто с такой легкостью тебя бросил – это никому не нужно.
Иногда мне думается, своего отца я тоже ненавижу. Распорядившись нашими жизнями и отняв у нас то, что в избытке было у тебя – свободу выбора и роскошь общения, он не сумел дать нам хоть что-нибудь взамен. Хоть и пытался - возможно, именно такие, как ты, были причиной его поступков. Понимаешь ли, кузен, отец очень хотел вырастить нас так, как это делают со своими детьми дроу, и он использовал все известные ему способы – изоляция, вхождение в транс в наглухо запертой комнате, различные упражнения, на которых мне бы не хотелось останавливаться, и бесконечное вбивание в наши головы идеалов, совершенно чуждых тем, на которых рос ты. Видишь, он старался – и это вовсе не его вина, что мы остались в собственном уме, не перейдя ту грань, которую переходят сиды, ищущие последнее удовольствие в водах легендарного горного озера.
Впрочем, было время, когда мы стояли на самом краю, и как знать, может быть, нам еще придется туда вернуться.
Итак, отец не собирался выпускать нас из вида, но его постоянно отвлекали общественные обязанности за пределами домена. Что касается матери, то она предпочитала находиться где угодно, только не в домене мужа. К тому же, думаю, отец осознавал, что сам не является тем совершенным существом, которого пытался сделать из нас. Однажды он совершил очередную поездку в Бхарат и привез нам двоим совершенно особый подарок: воспитателя-раба, которого затем около сотни лет поил Вином Молодости. Ты, вероятно, удивишься, но ему вовсе не было жаль тратить магическую и довольно дорогую жидкость на обычного человека – сделанная на свой страх и риск покупка неожиданно обернулась настоящей удачей.

URL
2009-07-23 в 11:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Во-первых, наш воспитатель был довольно красив уже в тот момент, когда мы увидели его в первый раз, а потом из-за постоянного применения продлевающей жизнь и молодость магии, приобрел нехарактерную для людей, но и не сидовскую – особенную, загадочную и притягательную красоту. Мы оба знаем: для нас очень важно видеть рядом с собой красивые лица, одеваться в красивую одежду, слышать красивую музыку, и даже в словесных поединках, к которым отец готовился по вечерам, всегда было больше красивых слов, чем дела. Если подумать, зрелище крови рабов, впитавшейся в опилки арены, тоже приносит своеобразное эстетическое удовольствие, хотя и на любителя. Например, отец всегда считал, что заставлять рабов драться насмерть ради забавы – просто расточительство, которое вполне можно заменить более утонченными наслаждениями.
Во-вторых, отец покупал Ежи, исходя не только из соображений услады для глаз. Ему было нужно существо, которому он мог бы без опаски доверить великую миссию по воспитанию детей. И, как ни удивительно, он нашел то, что нужно - но не среди сидов, которым доверял так же мало, как и ты, кузен.
Я часто представляла себе эту сцену: тонкий пятнадцатилетний человеческий подросток, ничуть не загорелый, с прямой спиной и отрешенным лицом, одинаково не похожим ни на восточный, ни на западный тип, спокойно сидит на краю бассейна во дворе дома эль-рийядского работорговца. Он очень занят – кормит крупных оранжевых рыб крошками припасенной лепешки. А из тени колонн, украшенных изразцами, за ним молча наблюдает высокий и статный сид с ироническим взглядом, в котором тонкий, изощренный в политике ум маскируется под показную беззаботность. Внезапно подросток, бросив в воду последнюю крошку, без малейших колебаний поворачивает голову туда, где его уже поджидают перемены, и становится видно, что у него странные, удивительные глаза – чистого, нездешнего пронзительно-серого цвета.
Их взгляды встречаются – будущий покупатель приятно поражен теплотой, которую излучают глаза его будущей покупки, несмотря на окружающие их темные круги, какие бывают от долгой бессонницы. Внезапно опытный и прекрасно умеющий разбираться в чужих мозгах сид понимает - под расшитой жилеткой, выставляющей напоказ белое, как мрамор Валатерры, тонкокостное и явно не склонное к полноте тело, бьется горячее, способное любить сердце. Сид молча смотрит на худощавого подростка и думает о своих детях – у него их двое, мальчик и девочка, еще совсем маленькие, одинаково умильные и остроухие, но уже сейчас ничуть не похожие друг на друга. И его холодное, гордое сердце тоже начинает биться горячее, в унисон с сердцебиением молодого русоголового раба. Сид улыбается своим мыслям – губы сидящего перед ним подростка трогает нерешительная ответная улыбка, и сразу становиться ясно, что злиться этот человек не умеет и не хочет.
В Валатерру они возвращаются вместе. Душа сида радуется еще больше, когда он видит, что дети без ума от его нового приобретения. Избалованные рабынями-нянями крошки притихли, не шумят и не ссорятся, наоборот - они сосредоточены и слушают, как рус тихим голосом рассказывает им какую-то сказку, подобных которой здесь, в домене чистокровных сидов, еще не слышали. Должно быть, поэтому глаза детей так горят – о, они вполне довольны игрушкой, и проходит еще немало, а по человеческим меркам - слишком много времени прежде, чем стирается восторг новизны.
Пятнадцатилетний подросток вырос и превратился в красивого юношу с легкой походкой, мягкой улыбкой и ясными глазами. За сто с лишним лет у него не появилось ни одной морщины – ты ведь знаешь, как действует Вино Молодости. Мы росли, не покидая отцовского домена, умнели на книгах и в разговорах, постепенно начиная понимать, что происходит вокруг, а он - не менялся, оставаясь единственной доминантой, краеугольным камнем нашего замкнутого мирка. Иногда, когда по приказу отца я оставалась одна в комнате и медитировала, то, прежде чем уплыть в полное призраков души состояние, всегда представляла себе Ежи. Брат переносил эти сеансы легче, а мне всегда было страшно заблудиться в обволакивающей сознание тьме, и я хваталась за любую соломинку, дабы суметь вернуться обратно. И уже точно знала, что Ежи ждет меня за дверью - он рисковал нарушать приказы хозяина, чтобы успокоить двух порядком перепуганных детей.
Он учил нас всему, что знал сам: например, тому, что жизнь похожа на реку, в которой есть два камня – любовь и доверие, а остальное – всего лишь вода, переменчивая и быстротечная. Ежи умел красиво говорить, наверное, этот дар был дан ему от природы, вот только жаль, что со временем моей слепой веры в его слова значительно поубавилось. Впоследствии я стала относиться к ним как к песне о том, чего не бывает. Я и сама не поняла, в какой момент это произошло – вероятно, отец где-то ошибся, или наши умы оказались крепче, чем он рассчитывал. По крайней мере, правду ото лжи мы, в конечном итоге, отличать научились.
Дэви был старше и понял, в какую нелепую историю мы угодили благодаря отцу, намного раньше меня. Взрослея, мы с ним часто разговаривали и имели совместные игры, потому что были вынуждены общаться друг с другом – кроме нас и Ежи, в домене было только около десятка рабов с равнодушными лицами и отрезанными языками. Одно время брат приходил ко мне перед сном, чтобы забраться с ногами на мою постель и похвастаться успехами, при этом у него был странный взгляд – возбужденный и одновременно очень сосредоточенный. Этот период в нашей жизни как раз совпал с не менее нелепой историей про «белкокрыс», после которой я всерьез начала опасаться возможностей изощренного разума брата, не признающего реальных фактов.
Впоследствии из рассказов Дэви я поняла, что он добился своего примерно следующим образом: брат методично перерыл отцовскую библиотеку и в старой рукописной книге, которая никогда не видела печати, нашел описание неких редких и необычных растений. Это были маки голубого цвета, которые встретились автору рукописи на самой окраине жаркого Бхарата, в Горах Девяти Сомнений - в местах, о которых знают только местные жители. Горцы провели автора рукописи в затерянное ущелье, где на скалах цветут непривычно большие эдельвейсы с парой десятков лепестков и другие подозрительно большие и необычные цветы, а на отполированных временем камнях, словно потеки смолы на дереве, застыли капли темно-коричневого вещества.
Если дотронуться до него пальцами – на коже сразу появлялись язвы, а если сковырнуть кусок такой «смолы» и подержать его в ладони, то уже через пару недель рискнувший проделать это умирал с превратившейся в лохмотья кожей. Горцы называли (а, вероятно, называют и по сей день) ущелье «Черная смерть» и инстинктивно обходили стороной, не желая раньше времени отправляться туда, откуда можно вернуться только с помощью магии оживления...
Больше никаких сведений о загадочном веществе в рукописи не содержалось, и его вполне можно было бы посчитать бредовой выдумкой неизвестного автора – мало ли людей и других существ описывают вымышленные путешествия, не вылезая из уютного кресла. Но брата словно вело чутье – он накинулся на новую информацию с жадностью голодного хищника. Отцу - кажется, я уже упоминала об этом - пришлось по вкусу увлечение сына науками. Более того, он расценил его как явный признак своей победы в деле воспитания идеального потомства. Как всегда, видя только то, что ему хотелось видеть, он выполнил каприз Дэви – за Валом были разысканы и куплены за большие деньги сложные научные трактаты, в которых брат нашел остальные кусочки мозаики.
Оказалось, что такую смолу собирали для своих эликсиров восточные алхимики, а также знали западные лекари, большие специалисты по изготовлению всевозможных ядов. Рецепт был очаровательно прост: под постель неугодного человека подкладывался совсем небольшой кусок темно-коричневого вещества, после чего тот медленно умирал от беспричинной тошноты, малокровия и какой-нибудь неожиданно открывшейся болезни. А чтобы не попасть в собственную ловушку, и на западе, и на востоке одновременно додумались до способа защиты – по неизвестным науке причинам, от «черной смерти» помогали перчатки со свинцовыми вкладками и широкий, обшитый свинцовыми пластинами фартук. Яд стоил невероятно дорого, поскольку даже в этом одеянии его создатели сильно рисковали – но никто из покупателей ни разу не пожаловался на отсутствие эффекта. Кроме одного пикантного случая: как-то раз высокопоставленная особа, умиравшая от воздействия такого яда, все же ухитрилась завести прямого наследника. Правда, то, что родилось, весьма мало смахивало на человека, но оказалось жизнеспособным, и ему перешло по наследству состояние убитого, а многочисленные родственники остались ни с чем.

URL
2009-07-23 в 11:40 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Думаю, моего брата в первую очередь вдохновили описания влияния вещества на изменение формы живых существ. Фартук и свинцовые перчатки появились в нашем домене спустя пару месяцев после того, как Дэви заикнулся об этом отцу. Последний не поленился выложить на его затею множество средств, он был вполне доволен и ничего не знал – ни о том, как Дэви часами стоит у окон и рассматривает оживленную улицу, пытаясь поймать момент, когда по уличной галерее, увитой плющом, пройдет один беззаботный эльф старше его лет на двести. Ни о том, как старательно брат копирует перед зеркалами – твои манеры, дорогой кузен, твой уверенный вид, который мне всегда казался до глупости высокомерным, твердую осанку и снисходительно-веселую циничность повадок. Он словно репетировал спектакль, и у него было достаточно времени, чтобы добиваться почти идеального сходства.
Собственно, мы оба никуда не спешили. К тому времени мы превратились в хладнокровных эгоистов, замкнувшихся каждый в своем одиночестве и прекрасно научившихся скрывать его перед лицом того, от кого всецело зависели – от собственного отца. По крайней мере, этого он от нас добился – по степени показного спокойствия мы могли бы дать фору любому отпрыску дроу. Ты не представляешь, до чего мило и непринужденно проходили наши семейные трапезы, хотя мы все трое могли бы посоревноваться по степени безумности мыслей и идей! Впрочем, тогда я оказалась слишком занята своими собственными делами, чтобы обращать внимание на отца или брата. Наверное, это было хорошее время, я вспоминаю о нем с улыбкой, потому что тогда – возможно, я была счастлива.
Обрести счастье оказалось весьма легко – признаюсь, я был удивлена, узнав, что ты дошел до этого собственным умом. Извини, кузен, я никогда не верила, что помимо яркой красоты и гордо поднятой головы в тебе есть хоть что-то, за что стоило бы бороться, и не могла понять, почему из всех сидов Валатерры Дэви потянулся именно к тебе. Как бы то ни было, теперь мы оба знаем нехитрую истину – одиночество есть не что иное, как отсутствие рядом существа, которое значит для тебя больше, чем ты сам. А способ избежать одиночества – полюбить всем сердцем, не ждать любви, а любить самому, бескорыстно и безоглядно, оберегая от любой беды, не рассчитывая на сделку и почти не имея надежды на успех.
Это – самая правдивая правда из всех. И я не вполне понимаю, почему бы тебе, кузен, было просто не рассказать об этом Адиаэль и тем самым не избавить себя и ее от лишних хлопот?
Я даже помню, как все началось – я увидела Ежи выходящим из таблиния после полуденного сна и едва не забыла о том, что даже бессмертным сидам полагается дышать. Это было странно: будто я раньше никогда не видела, как Ежи бесшумно ступает на ковер в коридоре и потягивается с выражением лица человека, сладко проспавшего половину своей жизни. Помню его волосы - распущенные, прямые, светло-русые и длинные, почти до колена. В них безнадежно запутались солнечные зайчики из верхнего окна. Помню его улыбку, адресованную мне, – безмятежную и невыразимо добрую. Так улыбаются дети, пока их ясный взгляд не затуманиться от первых взрослых мыслей. Помню, что забыла, зачем шла к нему - посоветоваться о странном поведении брата. Вообще, забыла обо всем, разглядывая своего воспитателя широко открытыми глазами и трепеща от первой любви, нахлынувшей неожиданной стремительной волной.
Как оказалось после, именно в этот момент я совершила первую ошибку, которая в итоге привела к цепочке последующих. Так получается, если не схватить вовремя нужный конец нити и не заставить клубок остановиться раньше, чем он окончательно запутается. Даже в моем сегодняшнем тоскливом настроении следовало бы обвинять только меня, а вовсе не брата. Боюсь, тогда он уже не был в состоянии здраво оценить то, что творил. Мне нужно было поговорить с Ежи в тот день, и, возможно, кое-кто остался бы жив, а кое-кому не пришлось бы в спешке покинуть Валатерру, увы, навсегда.
Речь шла о Марко. Дэви даже не пришлось прикладывать усилий – Марко сам выбрал его. Это был огромный сильный мужчина, обладавший опасным звериным очарованием, выходец откуда-то из южных колоний. Неудивительно, что он прекрасно ладил с животными и, по приказу отца, был поставлен управлять шумным зверинцем, где, помимо крыс, находилось множество удивительных экземпляров, собранных по всему миру.
Как истинный сид, отец не жалел денег на ненужную роскошь, приносящую удовольствие.
Я точно не знаю, когда это произошло, но как-то раз, зайдя в зверинец за новой партией для своих сомнительных экспериментов, брат вдруг оказался лежащим на прохладном мраморном полу и придавленным к нему слишком крупным для молодого юноши телом. Как и у остальных рабов в нашем домене, у Марко был отрезан язык, поэтому вместо слов он сразу приступил к действиям. Дэви сам пришел ко мне однажды вечером и рассказал о случившемся. Он прекрасно знал: я никому не скажу, потому что в нашем безмолвном заговоре против отца мы выступали на одной стороне.
Мой начитанный братец сразу разобрался в ситуации, но не стал кричать и звать на помощь. Ему не было особенно приятно, но он терпел, пока Марко, глухо рыча, окончательно не насытился его тогда еще совсем хрупким, белоснежным и сладко пахнущим телом. А потом пришел еще раз и стал приходить каждый день, застывая на пороге зверинца и ожидая, пока раб вытрет руки и подойдет к нему, чтобы взять прямо на полу, между рычащих и пахнущих зверьем клеток, со всей своей необузданной южной страстью.
История меня удивила – я смотрела в бесстрастное лицо брата и никак не могла понять, почему он позволяет так с собой поступать? Неужели ему не понятно, что могучий раб, отнюдь не выглядевший счастливым и сам похожий на запертого в клетку зверя, использует хозяйского сына, чтобы чувствовать хоть иллюзию контроля над ситуацией? Или, что еще хуже, это - просто месть униженного южанина своим хозяевам? Я даже нашла в себе силы мысленно удивиться – Дэви всегда рассуждал логично и вряд ли пошел бы на такую странную связь, не имея к этому достаточных причин. Но я была слишком увлечена своим открытием, касающемся Ежи, и мне даже не пришло в голову, что брат тоже ищет способ уйти от всего того, что нас окружало.

URL
2009-07-23 в 11:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Теперь, конечно, мне многое стало ясно - уж не потому ли Дэви делал это, что он частенько видел тебя в окне в обнимку с каким-нибудь высоким и сильным сидом, дорогой кузен? Здесь нет твоей вины, ты ничего не знал, и никто не знал, только все старания отца уже тогда пошли прахом. Это было бы вполне справедливо, если б не испортило жизнь не только нам, но и тем, кто оказался с нами связан.
Как будто мы все очутились в одной лодке – и эта лодка дала течь прямо посреди океана.
Первым всю плачевность ситуации ощутил на своей шкуре Марко. Не знаю точно, что между ними произошло - не то раб позволил себе лишнее, не то брату надоело играть в жертву, а может, Дэви так и планировал с самого начала. Ему, разумеется, не слишком хотелось, чтобы узнал отец. Не секрет, что доверять рабам может только глупец, и даже не имея злобы конкретно против хозяйского сына – а Дэви был очень послушным любовником, быстро набирающим опыт - рано или поздно Марко мог сорваться.
Словом, раб вдруг стал выглядеть подавленным – не знаю, что ему говорил Дэви, только они часто беседовали, сидя на рукотворном островке посреди бассейна с зубастыми рыбинами, для которых специально доставлялась соленая вода из Красного моря. Вернее, Марко молчал, поскольку был безнадежно нем, а беседовал, в основном, Дэви. Должно быть, это были странные монологи - пару раз у меня была возможность наблюдать эту картину. Брат сидел почти неподвижно, с прямой спиной и опущенными ресницами, он что-то тихо говорил рабу, а по воде перед ними плыли, кружась, огромные лотосы. А однажды, зайдя предупредить брата о том, что вернулся отец, я увидела, как Дэви стоит, выпрямившись во весь свой уже высокий рост, а Марко на коленях обнимает его ноги, и по лицу раба бегут горячие, крупные, неудержимые слезы. Пока мы шли между деревьев перистиля к дому, брат выглядел несколько рассеянным, но я вновь не стала спрашивать.
Если честно, тогда мне хотелось только проводить как можно больше времени с Ежи - за книгами и неторопливыми беседами о том, чего не бывает. И тот факт, что брат не мешал, занимаясь какими-то своими, иногда довольно подозрительными проблемами, меня вполне устраивал. Словно мы заключили молчаливый договор: «Ты не суешь свой нос в мои дела, а я не лезу в твои». Так могло бы продолжаться и дальше - но то, что он выкинул в тот раз, привлекло, наконец, мое внимание.
Марко покончил с собой в ту же ночь. Это оказалось довольно просто – он вошел в бассейн с зубастыми рыбинами, а утром из покрасневшей воды крючьями выловили окровавленные куски мяса. Отец вряд ли стал бы посвящать меня в столь нелицеприятные подробности, но Дэви не преминул похвастаться успехами, сидя на моей постели и задумчиво обкусывая ноготь на мизинце. «Это было совсем нетрудно, - добавил брат с усмешкой. – Он и сам был готов, оставалось только придумать подходящую причину».
Его слова поразили меня до глубины души. Может, нашу расу и можно назвать жестокой, но это – скорее жестокость любопытных детей, равнодушных к вопросам добра и зла. А если среди нас и есть те, кто получает удовольствие от насилия, то не больше, чем у других рас. То, что говорил Дэви – было ненормально. Помню, меня пробрала крупная дрожь от осознания того, что родной брат мог совершить такую ужасную вещь – подтолкнуть живое существо к гибели.
«Неужели тебе не было его жалко?» - спросила я, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез. Ты прекрасно знаешь, кузен, что у женщин есть привычка защищаться от всего слезами - лично я не стала бы доверять плачущей женщине. Дэви странно посмотрел на меня и пожал плечами: «Поверь, ему так только лучше. Ты не знаешь, он был очень несчастен».
«Умереть - лучше, чем достойно нести ношу, предназначенную Судьбой? – потрясенно прошептала я. У меня в голове не укладывалось, как после содеянного можно было оставаться абсолютно спокойным.– Или лучше – стать убийцей?! Мне стыдно за тебя, брат, я бы никогда такого не сделала!».
«Убийца – слишком сильно сказано. Марко покончил с собой. Он оказался достаточно силен, чтобы признать поражение. Не вижу повода обвинять меня в его решении, - с веселой иронией парировал Дэви. – А насчет достоинства – ты же носишь заточенные шпильки, чтобы избежать позора или насилия? А у меня для таких случаев есть яд».
«То-то я смотрю, ты им воспользовался!», - меня хватило только на откровенно едкий тон, который брат проигнорировал, махнув рукой:
«Не думал, что ты такая впечатлительная… Ладно, тогда я, пожалуй, уйду. Меньше всего мне хочется потревожить твой сон. Просто выкинь его из головы, сестренка, и спи спокойно», - с этими словами Дэви спрыгнул с постели и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги были твердыми и уверенными - как у того, кто ничуть не сомневается в своей правоте. А мне все еще хотелось его ударить или швырнуть что-нибудь вслед, и я сдержалась, только подумав о том, что сказал бы на это Ежи. Его осуждение или одобрение все еще оставались для меня самой важной вещью на свете.
Вместо этого я дождалась, когда Дэви после краткого перерыва на раздумья и отдых выбрал себе другого любовника. Как я и подозревала, в его ловушку угодил один из рабов – меня даже не удивила легкость, с которой брат соблазнил мужчину. Во время наших странствий я заметила, что любой сид оказывает на низшие расы странное воздействие: их будто притягивает и отпугивает одновременно наша высокомерная красота, изящная манера держаться и Боги ведают что еще. Относясь к нам со вполне закономерной опаской, они охотно отдают многое, чтобы попасть к нам в постель, и даже самый обаятельный человек проигрывает в эффектности рядом с вполне заурядным сидом.

URL
2009-07-23 в 11:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Так что найти себе нового любовника оказалось для Дэви ничуть не сложнее, чем избавиться от старого. Мне, в свою очередь, было совсем не сложно узнать, где они встречались, и «случайно» направить туда отца во время прогулки по перистилю. Я пережила момент триумфа - брату пришлось ощутить на себе всю силу негодования взрослого сида, которому всегда нравились породистые лошади, роскошные вещи и совершенные дети, которых не было у других.
Это была открытая и страшная ссора. Дэви высказал вслух все, что к этому моменту пришло ему в голову, включая очевидное: только полный безумец мог так испортить жизнь своим детям и пока что добился лишь того, что мысль об отцеубийстве уже не кажется такой страшной… Я была готова подписаться под каждым его словом, а отца он, кажется, довел до настоящего бешенства. Оба, не скрываясь, кричали друг на друга, а я прислушивалась к их ссоре с замиранием сердца, стоя в коридоре возле искусно задрапированных портьер и будучи готова в любой момент спрятаться.
Внезапно в комнате наступила тишина, в которой отец негромко и угрожающе произнес: «Без меня ты никто. Советую помнить об этом». А затем снова раздались крики брата – на сей раз, это были крики боли, должно быть, отец использовал трость, с которой гулял по саду. Спустя минут пять Дэви вышел, встрепанный и раскрасневшийся. Его пошатывало, по подбородку бежала струйка крови – вероятно, он слишком сильно прикусил губу. Взгляд у брата был злой и растерянный, беспомощно блуждающий по стенам. Я уже стояла за портьерами, и сердце у меня снова было не на месте, но уже по другой причине – внезапно я поняла, что я поступила с Дэви точно так же, как он - с Марко.
Я предала того, кто мне доверял. Еще не разучился доверять, если приходил по вечерам, чтобы поговорить.
От этой мысли внутри меня вдруг стало горько, как если бы я съела незрелую маслину. «Но, может, это хоть чему-нибудь его научит?» - постаралась я успокоиться и, поскольку горький вкус во рту все еще соседствовал с горькими мыслями, отправилась разыскивать Ежи, обладающего великой тайной силой утешать страждущих. Нет, я не собиралась ничего рассказывать, ничуть не сомневаясь - он бы меня не одобрил. Если уж я сама себя не одобряла…
Мне просто было необходимо поплакать у него на коленях, и чтобы добрая, терпеливая рука при этом осторожно гладила меня по волосам.
На руку и колени, впрочем, можно было не рассчитывать – у Ежи была еще одна особенность, делавшая его для отца просто находкой. Кроме дара убеждения и глубокой внутренней чистоты, он обладал болезненным неприятием прикосновений. Иногда казалось, каждое касание к другому живому существу для него было – как болезненный удар: дорогое мне лицо судорожно изгибалось, он кривил губы с невыразимо несчастными глазами и вполне мог упасть в обморок. С таким воспитателем дети были в полной безопасности, из него никогда не вышло бы второго Марко, и не только из-за абсолютно иного характера.
Стоит ли говорить, что это еще больше подогревало мою любовь, заставляя постоянно искать его общества и теплого взгляда, – чем запретнее и неприступнее плод, тем больше хочется его получить, верно?
Я искала своего любимого везде – в перистиле, среди цветов, в библиотеке - среди книг, трактатов и старинных манускриптов, в его таблинии, где было уютно, светло и пахло левкоями, в атрии, где рабы чистили центральный бассейн, наконец, в таблинии Дэви, где мой брат каждый день в набитом свинцом фартуке и с длинными щипцами махал перед носом очередной несчастной крысы куском привезенного из гор смертоносного вещества. И когда я искала его у брата, интуиция вдруг подсказала подкрасться к двери и заглянуть внутрь как можно тише.
Ежи был там. Он сидел на полу рядом с кроватью, раскинув полы длинной светлой туники, и смазывал спину Дэви мягкой тканью, которую смачивал в кувшине с холодящим раствором. Разумеется, он тоже слышал ссору – думаю, ее слышал весь домен – и инстинктивно выбрал из нас двоих того, кому действительно была нужна помощь.
Я зачарованно смотрела, как ловко и осторожно тонкие пальцы касаются изуродованной кожи, как брат мучительно вздрагивает, как второй рукой Ежи гладит его по волосам, тихо убаюкивая своим мягким, выразительным голосом: «Все пройдет, он еще поймет, все будет хорошо». А затем, прямо на моих глазах, Дэви неожиданно обхватил его руку своими ладонями и прижался к ней разгоряченным лбом. Его все еще трясло от пережитого унижения, от нехарактерной злобной вспышки, в глазах стоял какой-то подозрительный туман, как будто он уже мало чего соображал. От былой самоуверенности ничего не осталось – Марко мог бы чувствовать себя отмщенным.
Должно быть, поэтому Ежи не стал отнимать руку – хотя его лицо исказила знакомая судорога, он лишь стиснул зубы и, с бледным, как мраморные колонны, лицом принялся работать над спиной брата дальше. А мне вдруг захотелось ворваться в комнату, закричать, устроить истерику, что-нибудь разбить или кого-нибудь убить.
Он не только прикоснулся к брату, но и позволил держать себя за руку! И это после того, как я, уважая его болезнь, ни разу не осмелилась даже попросить об этом!...
Мир показал мне свою мрачную и лживую сторону. Я еще долго оплакивала утрату веры в справедливость, в том числе в свою собственную, спрятав лицо между подушками в своем таблинии. И потом не разговаривала с братом около недели, стараясь всячески избегать его. Он сам не нашел меня в одном из пустых залов домена. Дэви возник прямо из-за моей спины - неожиданно и неотвратимо, как Судьба.
«Так это ты устроила мне неприятности? Молодец, я и сам не придумал бы лучше», - он засмеялся. Это был очаровательный в своей непринужденности, беззлобный смех, и я, резко обернувшись, посмотрела на брата с недоумением. А он только махнул рукой.
«Все в порядке, я не обижен. Это – хороший урок, я сделал выводы. Впредь буду помнить, что за ошибки надо расплачиваться. Больше ты меня не поймаешь, сестренка, даже не надейся. Но я пришел не для того, чтобы тебя упрекать. Пойдем, мне нужно кому-то это показать… Ты просто обязана посмотреть!».
В его голосе звучало плохо скрытое волнение. Я послушно пошла за ним, заинтригованная непонятным, несвойственным Дэви, которого я знала всю свою жизнь, вкрадчивым тоном. Если честно, он был сам на себя не похож – больше всего в тот момент он был похож на тебя, кузен, но я была слишком подавлена, чтобы заметить и вести себя осторожнее. Брат привел меня в свой таблиний и торжествующе вытянул гибкую руку по направлению к стоявшей в углу клетке, где шевелился комок чего-то пушистого.
Я присмотрелась – как оказалось, совместить две разные вещи означает всего лишь испортить обе. То, что я увидела на дне клетки, было отвратительно.

URL
2009-07-23 в 11:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Боги, что это?» - невольно морщась, спросила я, а Дэви сообщил: «Уникальный гибрид, выведенный с помощью урановой смолки. Я назвал так дрянь, которую мне привезли из гор. В честь Урана», - он гордо кивнул на клетку.
Из пушистого комка на меня глянули несчастные глаза самого нелепого создания, которое я только видела. «Какая гадость! Это так неестественно! Ты же сам говорил отцу, что нельзя взять что-то одно и превратить в его противоположность!» - вырвалось у меня.
«Ты не понимаешь», - ответил Дэви разочарованно. Он просунул руку между прутьев и погладил вялую тварь по шерстке.
«У него нет того, что обычно раздражает в крысах – мерзкого голого хвоста и уродливых розовых ушей. Правда, он с трудом ходит и плохо ест, но факт остается фактом - он гораздо красивее обычной крысы. Если бы я был крысой, то был бы счастлив иметь беличий хвостик и уши с кисточками. По-моему, это очаровательно, определенно, Уран мне удался…».
«Больше, чем Ежи?» - не выдержала я. Брат оглянулся и сощурился, словно о чем-то размышляя. Теперь он вновь стал похож на себя самого, и я внезапно почувствовала, как по моей спине пробежал холод. Словно в комнатах повеяло сквозняком.
«При чем тут Ежи? – озадаченно нахмурился он. – Почему ты вдруг о нем вспомнила?».
«Потому что я ненавижу, когда трогают мою собственность!» - выпалила я, вздрогнув, как от лихорадки, и сцепив руки на груди. Дэви задумчиво кивнул:
«Понятно. И с каких пор наш общий воспитатель стал твоей личной собственностью?».
«С тех пор, как ты положил на него глаз!» - у меня уже не хватало сил остановится. Первая в жизни ревность оказалась сильнее разума. Дэви побарабанил пальцами по клетке с отрешенным видом.
«Даже так? Это многое объясняет… Не волнуйся, сестренка. Мне он совершенно не нужен. Мне нужна только ты. Больше у меня здесь - никого нет», - бархатно сказал он и основа улыбнулся.
Выражение его лица разом отрезвило меня, напугав почти до полусмерти. Я смотрела на улыбающегося брата, остро сожалела о вырвавшихся словах и была готова ползать перед ним на коленях, лишь бы он бросил затею, которая сейчас так явно отражалась в азартно блестящих глазах.
Тогда как перед моими глазами стоял образ Урана, бедного ублюдочного создания, на выведение которого ему не лень было потратить целых пятьдесят лет».



-Ну вот, - утомленно сказал Шурах, откидывая со лба белесую прядь. – Башня Кощея. Как вам это? По-моему - просто ужасно.
Ветка поднял голову, пытаясь разглядеть верхушку цилиндрической башни, которая терялась в густых рваных облаках, льнущих к черной, словно сделанной из цельного куска обсидиана поверхности. Стены блестели так, будто были покрыты лаком. Ниже облаков башня скрывала свои очертания среди дремучего елового леса.
Шурах был прав - действительно, ужасно. Трудно представить, чтобы в таком мрачном и странном месте кто-нибудь хотел бы жить.
Стефан повернулся к своим сотоварищам, хмурым после долгой дороги через непролазную чащобу. Сейчас они устало развалились в укрытии еловых лап, осматривали заработанные во время пути царапины и терпеливо ждали, что скажет главный, каковым не без споров и пререканий все-таки признали Ветку. Именно поэтому он только пожал плечами, глядя на их угрюмые лица. Оптимистично заявил:
-Башню мы нашли. Теперь остается убедить Кощея в том, что он хочет нам помочь. Задача для ребенка.
Единственный среди них ребенок сурово поджал губы, словно говоря: «Ну, попробуй, раз такой умный». А Шурах - озабоченно покачал головой:
-Боюсь, это будет трудно. Большей паскуды… Словом, если вам удастся – считайте, повезло.
-Да кто он вообще такой, этот ваш Кощей? – безнадежно уточнил Тапи-младший, а Ветка обернулся, снова смерив неприступную башню пристальным взглядом. И либо ему показалось, либо где-то в вышине, чуть ниже облаков, на черной стене сверкнули отблески, очень похожие на бойницы в тот момент, когда в них настороженно смотрят заряженные острой сталью арбалеты. Тем временем, Шурах важно поднял палец:
-Наш Кощей – бессмертный!
-Тоже мне, удивил! Я, к примеру, тоже, - не выдержал Тапи-младший, и Ветка был вынужден быстро шагнуть к нему и закрыть готовый сказать какую-нибудь гадость рот тяжелой ладонью.
-Этот милый малыш - слегка двинутый, - объяснил он обиженному русу. – Продолжайте, Шурочка, я пока его держу.
-Так вот, - обиженно добавил сын Бабы-Яги. – Наш Кощей – бессмертный или притворяется. Возможно, его прозвали так потому, что он обитает на самом Краю. А точнее будет сказать, даже не обитает – мотается туда-обратно через Край так, как будто ему все позволено: из мира живых в мир мертвых и обратно. Как Конек-Горбунок весной по стойлу. Мамуся сказывала, никто не может понять, как это у него так хитро выходит…
-Зачем мотается-то? – вроде равнодушно поинтересовался Ветка. Шурах только пожал плечами:
-Бес его знает. Коль мамусе верить, он у живых красных девок крадет, души в мир мертвых отправляет, а тела себе оставляет. Не знаю, может, пугала, чтобы я близко не подходил, хотя я – вроде не девка.
-А ты, выходит, все-таки подходил? - Ветка скептически оглядел тощего, долговязого парня и сделал вывод: -Значит, он – всего лишь коллекционер? Ну, это не так страшно… Надо идти внутрь. Если будем стоять здесь и рассуждать – ничего не изменится. Уж легче тогда мамусину инструкцию выполнить, честное слово.
-Не надо! – побледнел Шурах и окинул крупную фигуру бывшего вулина испуганным взглядом. На всякий случай отступил подальше.
-Жаль, а то я что-то проголодался, да и в баньку хочется, - ухмыльнулся Ветка и, убедившись, что воспитательный эффект произведен, отпустил вырывающегося мальчика. Не обращая на этих двоих шутов внимания, подошел к черной, абсолютно ровной и блестящей стене. Постучал по ней костяшками пальцев:
-Эй, есть кто дома? Почта!
-Придурок, - презрительно бросил Тапи-младший. – И ты считаешь, тебе откро…
Договорить он не успел – часть башни рухнула вниз, примяв молодые елочки и подняв облако пыли. Шурах уважительно кивнул – Ветка даже не пошевелился, ни когда рядом с ним упала тяжелая плита, снабженная подвесными цепями, ни когда из темного проема вдруг повалил смрадный дым.

URL
2009-07-23 в 11:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Если честно, я вот что думаю, - сказал окутанный клубами дыма Стефан себе самому, потому что размышлять вслух было легче. – Все правильно. В реальности тоже есть Кощей – на Рыбацких островах о нем даже складывают былины. Я думаю, это обычный маг, выкормыш Зурбагана, а то и - беглец из него, который построил в наших лесах свою башню. Возможно, он даже занимается оживлениями – то есть, работает с миром мертвых. Но то, что сидит здесь, - может оказаться кем угодно. Любое из порождений моей фантазии, так что нам нужно быть очень осторожными.
-Да я и сам понимаю, - прервал его Тапи-младший. – Я только не понимаю, как ты догадался, что он откроет?
-Это же - моя голова, - честно ответил Стефан, заглядывая в проем. Ветер уже разнес дым вместе со смрадом, а на их месте образовалась идущая наверх лестница – желтая и сверкающая, даже на вид – очень скользкая.
-Знаешь, по-моему, тогда ты - не совсем нормальный, - заявил Тапи, тоже опасливо заглядывая внутрь и морщась.
-Мне всегда говорили, что у меня – черное чувство юмора, - согласился Ветка. – Эй, хозяева дорогие, принимайте почтальона!
Ответа он, ясное дело, не дождался. При попытке хоть что-нибудь разглядеть – черт бы побрал это человеческое зрение! - он не увидел ничего, кроме бесконечных ступеней, плотно прилегающих к черным гладким стенам и уходящих вверх, в темноту. Никаких перил для желающих попасть внутрь не полагалось. Если бы он уже не был мертвым, то всерьез обеспокоился бы возможностью сломать себе шею.
-Похоже на ловушку, - признал он. – Мне бы какое-нибудь оружие. Шурочка, как насчет…
-Бесполезно. Против Кощея с мечом – как против Колобка с удавкой, - отмахнулся рус. – Если он открыл дверь, значит, вы ему приглянулись. А уж если ему кто приглянется… - Шурах, не закончив фразы, вдруг залился краской. Ветка насмешливо посмотрел на него, но говорить ничего не стал – все-таки здесь наблюдались дети, и, кстати, насчет детей…
-Ты останешься здесь.
-Как бы не так, размечтался! Я иду с тобой, - гневно сверкнув глазами цвета оливок, Тапи-младший решительно схватил бывшего вулина за руку. – Ты не можешь меня с ним бросить! Он мне не нравится!
-А кто тебе вообще нравится, урожденное чудо природы? – искренне удивился Стефан. – Сам же меня ненормальным называл.
-Ты отвратителен, - бесцеремонно подтвердил мальчик. – Большой, грязный подлюга. Но так как я умный, то из двух зол выбираю меньшее. Ты хотя бы надежный, - он покосился на Шураха, а тот сделал вид, что не оскорбился:
-Я-то по-любому с вами не пойду. И даже не уговаривайте. А то у этого мерзавца такая брага, что я опять ничего помнить не буду. Так Кощею и передайте – мол, Шурочка ничего не помнит!
-Он о чем? – подозрительно спросил Тапи-младший. Ветка не стал задерживаться:
-Тебе есть разница? Лучше передвигай ноги. Мне кажется, имеет смысл поспешить – лично я здесь уже ошиваюсь черт знает сколько времени, пока ты там между цветочками прохлаждался. И разгребаю дерьмо, которое мне подсунул твой замечательный братец.
-Какая муха тебя постоянно кусает? И кстати, с чего ты решил, что это устроил брат? – глянул в его сторону мальчик, опасливо ступая на лестницу и с трудом удерживаясь на ногах. - Я, между прочим, очень сомневаюсь. Он никогда не позволял над собой издеваться, а это – уже сильно смахивает на издевательство. И вообще, я, наверное, простудился – у меня ноги болят и живот тоже…
-Урожденные вулины болеют? – недоверчиво хмыкнул Ветка, притормозив. Тапи-младший тоже остановился, вид у него был запыхавшийся:
-Простудой болеют все. А ты не знал?
-Ясно, еще один нытик в семье, - Стефан резким движением схватил мальчика за подбородок, заставив открыть рот. - Так я и знал – ты больше не вампир. На Рыбацких островах про них никто и не слышал, стало быть, в этой иллюзии их тоже не существует, - заключил он удовлетворенно. – Ну, хоть не один я страдаю. Ты просто устал, шли мы долго, а насчет желудка – ты ведь совсем недавно пил кровь? Человеческие кишки не предназначены справляться со свежим продуктом. Ты знаешь, что бывает с людьми, когда у них случается расстройство желудка?
Тапи-младший вырвался и буркнул:
-Нет, откуда?
-Будем надеяться, как-нибудь переварят, иначе, боюсь, нам обоим не поздоровится, - подвел итог Ветка, и мальчик мрачно замолчал. Впрочем, ненадолго – буквально через пару пролетов он снова открыл рот:
-Что-то мне не нравится быть человеком… Чувствую себя лохом!
-Никому не нравится, - обнадежил его Стефан и внимательно обозрел круглое отверстие, куда им предстояло влезть, поскольку лестница в этом месте вдруг выкинула новый трюк - взяла и закончилась. – Все, кажется, приплыли. Так, я первый... Давай сюда руку.
-Ох, ну ничего себе… - выдохнул Тапи-младший, забираясь наверх и тут же цепляясь за его рукав с риском порвать остатки рубахи. Ветка поморщился, а потом с брезгливым видом оглядел длинную полутемную комнату, в которой они оказались.
-Такого бардака я бы не пережил, - вынес он вердикт. – А Николь бы – вообще убила. Эй, что еще на этот раз?
-Запах… Это ужасно… - прошептал взбалмошный ребенок, делая попытку перестать дышать и грохнуться в обморок. Рубаха при этом была безнадежно порвана, а Стефан еле успел подхватить падающего мальчика – из чистых эстетических соображений, ибо плюхнуться тот собирался - прямиком в лужу подсыхающей крови. Сейчас, когда они не были вампирами, – вызывающей только омерзение.
Впрочем, пахло вокруг не только кровью. Оглядевшись, Ветка был вынужден признать:
-Если это – моя голова, думаю, мы попали - в мою личную выгребную яму.

URL
2009-07-23 в 11:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Боги, да ты – на всю голову повернутый! – пробормотал слегка посиневший Тапи-младший, закрывая глаза с мученическим видом. В голосе десятилетнего Урожденного отчетливо звучал ужас. Должно быть, в замке папочки кровь ему подавали в виде стакана «чего-нибудь освежающего» на ночь.
Честно говоря, Стефану и самому не верилось, что этот мерзопакостный кошмар – творение его собственной фантазии. Скорее, он заподозрил бы одного баргула в некрофилии. Нет, было, конечно, всякое, у каждого второго вампира рано или поздно сносит крышу от собственного всемогущества, к тому же он довольно давно выбрал местом своей основной работы лионскую мафию. Но – чтобы такого…
Впрочем, человеческая память обычно изгоняет подобные образы, чтобы дать возможность своему хозяину спокойно спать по ночам, не так ли? Должно быть, они просто попали на некий склад, куда устойчивый Веткин разум выкидывал все, что он запоминал из подобных зрелищ.
Потому что горы трупов, разлагающихся и уже совсем разложившихся, еще окровавленные осколки костей, растянутые между стенами розово-зеленоватые, сладко воняющие кишки, вырванные глазные яблоки и выбитые зубы, искривленные рты и пустые глазницы догнивающих голов – все это вряд ли способствует крепкому, здоровому сну. Словно очнувшись, Ветка понял, что вот уже пару минут обшаривает взглядом наваленные повсюду груды тел в поисках Рудольфа Де Ла Блезе. Бывший вулин зло выругался на жаргоне лионской мафии. Трупа Руди здесь не было и быть не могло: во-первых, после смерти вампиры распадаются на кучку пепла, а во-вторых, он же не убивал Руди лично и не видел его мертвое тело. Уж тогда вероятнее было бы обнаружить мертвого Федора-воеводу...
-А? Ты что-то сказал? – открыл один глаз Тапи-младший. Кажется, он тоже начал приходить в себя – о крепких нервах Урожденных вампиров Ветка судил по его упрямому братцу.
-Вроде ты хотел узнать, что за штука – смерть? У тебя есть такой шанс, смотри внимательно, - предложил он. – Если снять с них всех кожу – можно наладить производство саквояжей.
Тапи-младший молча хлопнул ресницами, быстро отвернулся – и его все-таки вырвало. Прямо на чье-то продырявленное кинжалом тело.
-Полегчало? – поинтересовался Стефан, брезгливо поморщившись.
-Да, спасибо, - саркастически кивнул Тапи-младший.
-Тогда пойдем. Что-то мне подсказывает – нам туда. Эх, мне бы оружие, - пробормотал Ветка, вновь оглядывая горы трупов и подозрительно хмыкая. Пока они шли через залу, Тапи-младший передвигался на вялых ногах, и Стефану приходилось буквально тащить мальчишку за собой, одновременно прокладывая дорогу между останков и порой нагибаясь, чтобы не задеть головой о человеческий кишечник, развешанный наподобие праздничной гирлянды. Вскоре он почувствовал среди тошнотворного смрада свежий воздух и обрадовано устремился по направлению к нему – где-то близко намечался выход из этого сортира.
Что бы там ни было, Стефан по прозвищу Ветка вовсе не был намерен задерживаться здесь долго – так же, как обычно не останавливался на воспоминаниях прошлого. Они выбрались из залы и прислонились к стене, тяжело дыша. Ветка весело и зло ухмыльнулся – ну что, съели?
Если кто-то пытается выбить ему почву из под ног – пусть думают лучше. Им понадобиться что-то большее, нежели обычные трупы.
-Боги, мне не нравится, когда ты так улыбаешься… Тебя что, все это совсем не пугает? – услышал он голос Тапи-младшего и скосил на него глаза:
-Сколько еще в тебе вопросов? Что именно должно меня пугать?
-Кровь, трупы… Мы же там, у нас, не убиваем. Люди сами приносят нам еду, - мальчик поежился. - Однажды я был на человеческих похоронах в деревне. Мне было любопытно, но не слишком понравилось… И я никогда не видел столько смерти сразу. А у тебя, похоже, руки по локоть в крови. Или даже по предплечье. Тебе не страшно?
-Надо же, какие мы, оказывается, слабонервные! - Ветка глубоко вдохнул спертый воздух. Откровенно признаться, его тоже мутило – но, подумав, он списал это на обычные человеческие реакции. А вот у Тапи-младшего вид был совершенно измученным. Если с этим маленьким сукиным сыном что-нибудь случится, Тапи никогда его не простит. И Стефан ответил откровенно:
-Мой отец умер рано, а до этого был отличным кузнецом. Его знал весь Плесков. Я был маленький, но помню, что он говорил: на самом деле, совершенно не важно, что ты успеешь натворить в своей жизни – твои ошибки не уничтожат мир. Он утверждал, что есть только три главных правила: быть собой, ничего не бояться и не позволять никому парить себе мозги. Я просто принимал решения, и они были правильными. Усек?
- Нет, - честно признался Тапи-младший.- Папа тоже говорит, что главное – не изменять себе в любых условиях. Но я не понимаю, почему для этого обязательно кого-то убивать? Совесть потом не мучает?
-Не научишься убивать – будешь беззащитным, когда начнут убивать тебя. И к совести это имеет мало отношения, – язвительно заметил Ветка. Он отдышался, и ему, наконец, пришла в голову мудрая мысль осмотреть помещение, в котором они очутились. Что, безусловно, следовало сделать намного раньше - увиденное могло бы поразить даже самое опытное воображение.
-Так, этим пытают... А это у нас еще что?
-Кощей, - заинтригованно прошептал Тапи и, на всякий случай, спрятался за Стефана.
-Вижу, что не Василиса Прекрасная, - согласился тот, внимательно разглядывая мужчину, висящего на цепях под потолком. Худого и бледного, раздетого донага и кого-то смутно Ветке напоминающего, несмотря на мешки под закрытыми глазами и огромный горб за спиной. Глаза у мужчины были закрыты, под ними обозначились глубокие тени. Тело казалось похожим на гнилое яблоко из-за покрывавших его темных пятен синяков, а исхудавшие руки намертво вцепились в удерживающие их тяжелые наручники - так, что побелели костяшки пальцев.
В остальном зала выглядела нежилой, исключая полный набор профессионального инструментария палачей. Ветка нахмурился, разглядывая цепи – нечто подобное он видел в лионских тюрьмах - а также, по случаю, в тамошних борделях.
-Едрицкая сила! – пришло на язык любимое ругательство Федора. – Тогда понятно, почему этот баби-ежий сын так отказывался сюда идти!
-Это – твоя голова, - ехидно подытожил Тапи-младший. Мальчик выглядел спокойным и осматривал помещение, украшенное по стенам различными приспособлениями из разряда: «Сделай мне больно - это так приятно» с нездоровым азартом настоящего ученого в глазах. Стефан только зло глянул в его сторону, но промолчал – сказать было нечего. Ну вот, теперь мальчишка наверняка решит, что ему нравится нечто подобное. Глаза Ветки сами собой прищурились и сделались серебристо-стальными.
-А ну заткни уши, - скомандовал он и, дождавшись, пока мальчик неожиданно послушно приложил ладони к ушам, выдал старый добрый пятиэтажный мат. После чего - принялся ждать реакции.
-Васечка, любимая, я выжат, налей живой водички, - сладко улыбнулся человек в цепях и медленно поднял набрякшие веки. Ветка чуть не застонал – разум продолжало буйствовать, и это был - знакомый, рассеянный и умный взгляд Колума.
-Что вы здесь делаете? – изумленно спросил Кощей. – Кто вы такие?
Его взгляд заметно потяжелел, а длинные, нервные пальцы левой руки вдруг отпустили цепь и стали складываться в сложный пасс.
- Нам хотелось бы попасть за Край, - почему-то Стефан был уверен, что ему следует четко обозначить цель их визита. От Кощея, несмотря на его плачевное положение, веяло холодной и угрожающей силой, как от большинства магов, имеюших приличный опыт в своем непростом ремесле . Да и башня очень напоминала ту, которая должна быть у каждого приличного мага…
-Мы очень спешим и не намерены задерживать вас надолго. Нас отправил сюда Шурах, у него проблемы с переходом.
-Так вы от Шурочки? Вот умничка, надо же - клиентов подогнал! Надо будет в следующий раз его хорошенько поблагодарить, - Кощей подумал с минуту, кивнул и неожиданно оказался внизу, словно пройдя сквозь холодный металл. Накинул на тощее горбатое тело бархатный халат, возникший прямо из спертого воздуха. Тапи-младший восторженно пискнул, а Кощей, щелкнув пальцами, организовал всем троим по уютному креслу с вырезанными из дуба подлокотниками.

URL
2009-07-23 в 11:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Проблемы, говорите? У Яги никакого сервиса для гостей. А еще Фея Бога Смерти называется… Наша фирма - куда надежнее! А теперь – весь внимание, жду подробностей, и мы вместе решим нашу общую небольшую проблему, - слащаво и подозрительно спокойно для существа, обнаруженного в момент, когда он предавался маленьким слабостям, произнес Кощей.
И привычным жестом прожженного дельца предложил гостям усаживаться




За евнухами и стражей захлопнулась дверь, и Ежи, вздрогнув, невольно отступил, почти прижимаясь к затянутой парчой стене.
Его все еще пробирала дрожь, но, по крайней мере, он держался на ногах. Евнухи готовили руса к посещению спальни Повелителя со странной спешкой. У них были удивительно ловкие руки, как у фокусников, но в какой-то момент Ежи все равно понял: еще немного – и он лишится чувств.
Он никому не хотел доставлять неприятностей – просто так получалось всегда, и никто, даже сама Судьба, не была в силах этого изменить. Каждый работорговец, через чьи руки он прошел, рано или поздно понимал это, и оставлял красивого подростка в покое, надеясь, что за экзотической для востока внешностью покупатель не разглядит откровенного брака.
Как ни странно, он выдержал все пытки евнухов – и вскоре уже оказался в комнате, чье убранство было богаче всего увиденного им за это время в незнакомо мире, где люди жили по каким-то своим, особым и порой – весьма странным правилам. Ежи слабо поднял руку, заслоняя глаза от солнечного света, проникающего через тонкие занавеси. Должно быть, за ними скрывался проем арки, ведущий на балкон. Повернул голову - и в огромном зеркале, которое искусно вписывалось в интерьер, полный местного колорита, увидел высокого, пожалуй, чересчур сухощавого скорее юношу, чем мужчину, с нежной, бледной кожей, от которой словно навсегда отхлынула кровь. С прямой, ровной осанкой и утонченно-мягкими, вполне взрослыми чертами лица.
Этот человек не показался Ежи красивым – скорее, очень испуганным.
Вздохнув, рус постарался успокоиться своим любимым способом - переключаясь на другие мысли. В любом случае, сейчас самое важное – чтобы Анвар спокойно дождался его возвращения. Пара дней, проведенных наедине с этим необычным молодым человеком, лучше, чем все остальное, убедила Ежи в том, что его жизнь с некоторых пор – сильно изменилась.
И что пути назад – уже нет.
Ему все-таки пришлось посмотреть правде в глаза. Это было не слишком приятно - но, как ни странно, именно ночи, когда он не мог сомкнуть глаз, всерьез опасаясь того, что Анвар сорвется, внезапно привели его в хорошее расположение духа. Должно быть, потому что бывший работорговец тоже не спал – он просто лежал рядом, отказываясь покидать Ежи даже после того, как евнухи запирали комнаты. Лежал очень тихо, стараясь лишний раз не беспокоить соседа по ложу, и осторожно, ласково перебирал длинные волосы руса свободной рукой. Даже взгляд у него был уже не жадный - а какой-то бессмысленно счастливый.
За все это время Анвар ни разу не попытался нарушить установленные ими правила, и Ежи был ему чрезвычайно признателен. Когда он еще только попал сюда, то находился в столь растрепанных чувствах, что позволил себе ту слабость на крыше и поставил нового доминуса в неудобное положение. Отлеживаясь после своего неудачного прыжка, Ежи познакомился с новым ощущением: раньше он не представлял себе, насколько это важно – не оставаться совсем одному. Он никогда не испытывал этого, потому что в Валатерре был постоянно окружен рабами и сидами.
Остаться в одиночестве, безо всякой защиты оказалось страшнее, чем он предполагал сначала.
А потом появился Ким – и подарил Ежи щемящее чувство защищенности. То, чего ему так не хватало с тех пор, как он покинул Тирнанн-Огг и вновь начал жизнь в качестве обычного раба. А потом исчезла опасность - та, от которой приходилось прятаться за спиной Кима. Она окончательно растаяла в солнечном свете, которыми были полны глаза Анвара, глядящего на него с обожанием и, кажется, не собирающегося усложнять ему жизнь. Которая медленно налаживалась: оказывается, дружба, любовь и доверие – все эти вещи продолжали существовать даже здесь, где время смыкалось в бесконечный круг и всем заправляли евнухи с суровыми лицами бывших янычар.
Возможно, и сейчас все кончится хорошо. Рус постарался убедить себя в этом, но сам себе не поверил, услышав из-под полога над огромным ложем порядком осипший голос, явно умевший приказывать, но сейчас – подозрительно слабый:
-Разденься и подойди сюда.
Ежи было не привыкать к приказам - скинуть легкую светлую накидку, которую язык не поворачивался назвать халатом, было делом двух секунд. Туфли он оставил у порога. Осторожно переступая босыми ногами по дорогому ковру, щекотавшему пятки, рус подошел к ложу и опасливо заглянул под занавеси из раззолоченной парчи и идущего плавными, тщательно задрапированными складками шелка.
Повелитель уже спал. У человека, лежавшего среди смятых, нехорошо пахнущих потом покрывал, было гордое лицо – дерзко очерченные, очень правильные черты, упрямый подбородок, высокомерные скулы, кожа светло-шоколадного оттенка. Ежи невольно улыбнулся: в конце концов, он рос среди сидов, а для них эстетика всегда была чем-то вроде культа, этим он тоже успел заразиться. И вместе с тем, как ни странно, в уверенном лице мужчины ему вдруг почудилось что-то очень беззащитное. Вероятно, из-за капризно сведенной складки возле губ, по-детски чистого лба и высоких, тонких, насмешливые брови.
Глаза Повелителя Всех Правоверных были закрыты, он как-то странно дышал – короткими, словно рваными всхлипами, а крупные капли на висках придавали облику легкую болезненность… «Легкую? Да он же – просто болен!» - дошло до руса.
Ежи наклонился над спящим, обеспокоено вслушиваясь. Плотно сомкнутые и такие черные, словно подведенные краской, ресницы калифа Зааля-аль-Фариза подрагивали в такт дыханию, лоб пылал от жара, а губы пересохли и покрылись нехорошей коркой. Пару раз калиф делал вид, что собирается кашлянуть, но, видимо, горло воспаление грудины.
Кстати, а ведь от этого и умереть можно. Рус протянул руку, чтобы притронуться ко лбу больного…
Цепкая ладонь перехватил его запястье, безжалостно выворачивая хрупкую кисть. Хватанув воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, Ежи потерял равновесие и упал на ложе, запутавшись в многочисленных покрывалах. В чуткие ноздри руса ударил тяжелый запах мужского пота и характерный – болезни. Он сделал судорожную попытку вскочить, отпрянуть, хотя бы отстраниться – словом, любым способом избежать тесного контакта с пылающим жаром, взмокшим телом.
Но, ясное дело, не сумел. Ребра руса затрещали от крепких объятий, а потом Повелитель вроде бы расслабился и затих, уткнувшись лицом в шею жертвы. Но этого Ежи уже не чувствовал.
Сознание среагировало так же, как всегда – уплыло в некую страну, либо не существовавшую вовсе, либо существующую только внутри него самого. Сперва нахлынуло привычное ощущение пронизывающего до костей, ядовитого холода и раскаленных иголок под кожей. А затем, отвлекая от боли, перед закрытыми глазами Ежи начали одна за другой мелькать странные, причудливые картинки - как в том разноцветном калейдоскопе, который доминус Сервилиэль когда-то подарил детям после поездки за Вал. Даже находясь в полуобморочном состоянии, Ежи успел удивиться – странно, обычно все ограничивалось болью и наступавшей после нее глухой, слепой и удушливой темнотой.
Его левую лодыжку щипало – ледяной металл железного обруча надежно притягивал к стене, удивительно, что он не сломал себе ногу во время бешеной качки. Он уже не плакал, не было никаких сил. Просто лежал на ворохе тряпья, под какой-то грязной шкурой, вдыхая мерзкий запах экскрементов, собственной блевотины и сладковатый – начинавшей разлагаться мертвой плоти. Не поднял голову – просто не смог - даже когда к нему подошли, срывая шкуры и неся с собой яркий свет, сразу двое. От них тоже пахло: усталостью, выпитым только что хмельным напитком и опасностью, в которой не давали повода усомниться висящие на поясах тяжелые, длинные мечи в кожаных, потертых от времени ножнах.
Неестественно выгнувшись на ложе среди шелков и бархата, Ежи снова попытался избавиться от чужих объятий. Но как он ни дергался, ему так и не удалось разжать неожиданно стальную хватку больного, но все еще невероятно сильного человека. Тогда он съежился и затих, продолжая сотрясаться в крупной дрожи. Боги, как же холодно. Откуда этот ненормальный холод? Память услужливо подсунула ему новую картинку.

URL
2009-07-23 в 11:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Когда они сорвали шкуры, он закрыл глаза, потому что не хотел никого видеть. И услышал грубоватые голоса, говорящие на знакомом карском диалекте: «Сдох, - словно выплюнул короткую фразу один из пиратов, быстро осмотрев тело, съежившееся у борта. – Еще сутки назад, наверное. Грязные гномы, а ведь вроде крепкий мужик был! С этими русами никогда ничего не поймешь… А как там мелкое отродье?». «Живой, щенок, - весело откликнулся второй более молодым голосом, расшевелив апатичного Ежи парой пинков тяжелыми коваными сапогами. – Сколько мы их уже не поили?». «Да с начала бури, я-то думал, никто не выживет, и мы тоже, - махнул рукой первый. – Ладно, поглядим, что за счастье нам подсунули морские тролли». Они выволокли Ежи на свет, и ему показалось, что вокруг стоит – невыносимый холод.
Рус до крови закусил губу, так и не приходя в сознание. Беспощадные иглы, втыкающиеся под кожу невидимыми остриями, заставляли его крупно дрожать, едва всхлипывая сквозь стиснутые зубы. Если бы был кто-то, кто забрал бы его из этого кошмара! Боль еще можно вытерпеть, в конце концов, это просто болезнь, но вспоминать оказалось куда мучительнее.
От всунутого в руки пива с размоченным в нем хлебом сразу же заболел желудок и невыносимо потянуло в сон. Но это не спасло от острого ощущения стыда и неправильности происходящего. Мужские руки, беззастенчиво лапающие его кожу, покрытую огромными мурашками, были грубыми и тяжелыми. Он вздрагивал от каждого их прикосновения, не открывая глаза - жаль, оставались уши. Увесистый шлепок по обнаженным ягодицам – он ахнул, но не стал смотреть, что с ним делают. «Какой нежный, я даже не притронулся – а уже синяк!». Его схватили за волосы, заставляя поднять голову, сальные пальцы раздвинули губы, залезая прямо в рот. «Здоров, и зубы крепкие». Разрывающая боль между бедрами заставила до крови прикусить губу. «Девственен, как невеста. Грязные гномы, нам повезло, что не загнулся! Этот - хорошо пойдет».
Тогда он не выдержал, и дальше была – обволакивающая, спасительная темнота. Потом его не раз осматривали, пока перепродавали из рук в руки, и каждые из этих рук были – безжалостными и по-торгашески хваткими. Уже тогда любое прикосновение приносило настоящую физическую боль, он вырывался и кричал, но ему зажимали рот, а пальцы все равно скользили по телу: холеные, пахнущие благовониями, унизанные перстнями, вовсе не злые –нестерпимо профессиональные и абсолютно равнодушные. Ему осматривали ушные раковины, ноздри и зубы в поисках дефектов, изучали каждый дюйм его бледной, нездешней кожи, дотрагивались до паха и заставляли раздвигать ноги, каждый раз признавая товар совершенным – и потому не наказывая, если в конце такой проверки товар находился в глубоком обмороке.
Ежи резко выдохнул. Это был вздох облегчения - живое тепло, разливающееся по груди, постепенно проникало под кожу золотистыми струями, словно та была чем-то вроде впитывающей губки, и холода становилось все меньше.
Так и пошло. Он учился избегать прикосновений. Один из рабов ударил его, когда он опрокинул чужую миску с едой, - он лишился чувств, а раба били плетьми, потому что тот не был столь дорогим товаром и не имел права портить дорогую хозяйскую собственность. Один из перекупщиков захотел оставить его в своем шатре на ночь – от эмоций, отчаяния и боли пошла горлом кровь, и его были вынуждены оставить в покое.
Вслед за отступлением холода стали исчезать иглы – словно их вынимали одну за другой из измученного тела. Картинки уже не доставляли болезненного беспокойства, хотя все еще были тревожными, будто насильно вырванными из памяти - то, чего он помнить не хотел и от чего заранее отказывался.
А потом случилось неизбежное. «Ты болен», - это был знакомый голос. Он не угрожал, просто констатировал факт, бархатные, вкрадчивые нотки в нем были совершенно новыми и порядком удивляли. Голос продолжал: «Это просто болезнь. Я знаю, как тебя вылечить, я читал – такие травмы происходят в душе, они практически не поддаются ни лечению, ни магии. Но кое-кто считает, что, если не спешить – можно постепенно сформировать привычку. Не хочешь попробовать? Главное – немного потерпеть. Я просто тебя поцелую, не возражаешь? Не бойся… вот так…».
Возможно, все было бы не так плохо, по крайней мере, он не сразу ощутил знакомое покалывание – первый симптом приступа. Но чужие губы действовали слишком обстоятельно, с чисто исследовательским интересом, и это вызывало только отвращение. Тогда он ударил, хотя сам толком не смог бы сказать, откуда знает о том, что бить надо с замахом от локтя и костяшками кулака вперед, чтобы не повредить пальцы. Если бы не это темное, невесть откуда пришедшее знание, он бы, пожалуй, решил, что вообще впервые в жизни ударил человека.
Не человека. Сида и своего воспитанника. Тот отшатнулся, повернул изумленное лицо – кровь стекала на подставленную ладонь крупными каплями, очерчивая чувственные губы красным ободком. «Я вылечу тебя, даже если ты сам откажешься, и она будет счастлива!», - по упрямым интонациям он понял, что его маленький мальчик – безнадежно повзрослел. И опустил голову, беспомощно сжимая кулаки: «У тебя ничего не выйдет, это невозможно».
Нельзя было говорить это. Только не этому сиду. Боги, как же он тогда ошибся!
Облегчение, волной пробегающее по телу, захлестнуло руса, как плавная, освежающая волна, заставив забыть и про воспоминания, и про лежавшего рядом человека. Сам не заметив, он провалился в глубокий, спокойный сон, похожий на маленькую смерть. Ежи не знал, сколько времени спал, пригревшись в объятиях Повелителя - впервые в жизни расслабившись в чужих руках.
А потом – неожиданно резко открыл глаза и провел рукой по лбу.
Пальцы предавали его, мелко и нервно дрожа. Грудь больше не сдавливало стальными тисками – казалось, обнимающие его руки ослабили обхват, а прижавшееся сзади большое, почти полностью покрытое татуировками тело, было очень холодным, словно его обладатель только что вернулся с мороза. В комнате было прохладно – наверное, она специально была построена таким образом, чтобы в ней не было жарко даже в самый душный день…
Вздрогнув от нехорошего предчувствия, Ежи потер глаза, пытаясь разомкнуть слипшиеся от долгого сна ресницы. Разумеется, никакого мороза в этой стране жаркого солнца быть не могло – значит, что-то случилось. Он осторожно перевернулся на ложе и снова испытал облегчение – хозяин роскошных комнат еще дышал, хотя уже делал это тяжело и неправильно, с присвистами и всхлипами. Из-за этих всхлипов Ежи не сразу услышал где-то совсем рядом судорожный писк, какой иногда издают зажатые в мышеловке крысы. Поискав источник нового звука, он опустил глаза вниз.
-Ох, извини, - рус поспешил подвинуться ровно настолько, насколько его пустили все еще сомкнувшиеся на груди чужие, смуглые пальцы с тяжелыми перстнями. – Я тебя не заметил. Очень больно?

URL
2009-07-23 в 11:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Нет, не очень, - превратившись в человека и отдышавшись, Цини сел у них в ногах по-бхаратски и посмотрел на него большими глазами, похожими на два переливающихся изумруда. Явно – нечеловеческими. Ушки тревожно встопорщились среди взъерошенных прядей, и Ежи тепло улыбнулся – это существо казалось совершенно неспособным причинить кому-нибудь боль.
По крайней мере, не специально.
-Так это ты меня грел? Вот спасибо! – от души поблагодарил он. Котенок шевельнул хвостом:
-Не за что. Ты так метался, я просто хотел, чтобы тебе стало лучше…
-Мне лучше, но как… - рус осекся, изумленно разглядывая существо, сидящее рядом. Только похожее на человека, а на самом деле – еще более загадочное, чем пустынный джинн.
Сколько времени они уже лежат все вместе на одном ложе - Цини, мурлычущий в виде кошки на его обнаженной груди и старающийся спасти его от плохих воспоминаний. Больной калиф, пытающийся не умереть от глубокой простуды среди всей своей роскоши. И он сам, крепко сжатый чужими руками, хотя уже должен был находиться в глубоком обмороке, в темноте, полной холода и острых игл!
Еще никто никогда не держал его в объятиях так долго. Рус прислушался к своим ощущениям. Осмелев, подвинулся спиной ближе к калифу, ощутив, какие у него твердые, напряженные даже во сне мускулы. Ничего. Ровным счетом никакой боли, даже ни малейшего неудобства.
Получается, он исцелился?!
Нет, быть такого не может, это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Он просто не верил. Так не бывает. Если, конечно, не захотят Боги – жрецы утверждают, что божественная сила всемогуща и неисчерпаема.
Или не вмешается еще что-нибудь сверхъестественное…
-Ты меня вылечил?! Демоны это умеют?! Ох, ты даже не представляешь, что ты сделал! – Ежи закрыл глаза, понимая, что еще немного – и самым позорным образом расплачется прямо при этом странном юноше, который вытянулся рядом на ложе с гибким, грациозно изогнувшимся позвоночником и с любопытством изучал его немигающими зрачками.
-Не-а, не представляю, - честно признался юный демон и снова беспокойно шевельнул длинным, черным хвостом. - Я не могу объяснить, но мне не нравиться, когда людям страшно. Тогда я прихожу и ложусь рядом – и им становиться легче… А вот Зааля вылечить не могу. Не понимаю, почему, - Цини расстроено вздохнул и выжидающе уставился на Ежи.
-Наверное, потому что он болен немного по-другому, - рус нервно дернулся, вспомнив, где находится. После проверки выяснилось, что теперь калиф дышит не просто тяжело, а с явным трудом - втягивая воздух через плотно стиснутые зубы. По смуглым вискам правителя градом катился пот, на них выступили нехорошие жилки, но тело все еще казалось холодным.
И судя по симптомам, меры следовало принимать немедленно – пока не стало слишком поздно.
-Цини, позови кого-нибудь, только быстро, - встревожено велел рус, набрасывая на раскинувшегося Зааля-аль-Фариза покрывало. Демон растерянно моргнул изумрудными глазами и решил:
-Я позову Джетту…
Он исчез в моментальной вспышке, а на ложе, калифа и русые волосы Ежи посыпалась, плавно кружась, пыльца оранжевого цвета. В воздухе запахло апельсинами, а уже в следующие полчаса огромная комната превратилась в сущий ад. Рус стыдливо сжался под шелковыми покрывалами, наблюдая, как вокруг снуют чем-то озлобленные люди в остроконечных шапках и ярких халатах, глухо шлепая по ковру узконосыми туфлями. Они разговаривали так громко и быстро, что он не мог разобрать ни слова, еще плохо зная язык. И только умоляюще взглянул на Джетту, определив Главного визиря по неторопливым, но решительным манерам и одеянию красного с золотыми орнаментами цвета - он уже успел узнать, что в этой стране так одеваются жрецы.
В ответ Ежи встретил пристальный, словно пронизывающий насквозь взгляд узких глаз, под которым ему захотелось съежиться еще больше.
-Он сам, это все простуда… - рискнул тихо оправдаться рус, а Джетта ответил – тоже тихо, но твердым, привыкшим отдавать приказы голосом:
-Знаю. Просто хочу посмотреть на того, ради кого Анвар всю ночь просидел под окнами Розового Дворца.
Ежи устало прикрыл глаза. Ну вот, а он-то было решил, что все пройдет благополучно. Анвар же послушал его – просто опустил голову с отросшей челкой и не шевелился, пока шаги евнухов и Ежи не затерялись среди шорохов сада.
-Я же сказал ему, что, если он выдержит, я останусь с ним навсегда! Нельзя было ему разрешать! – в отчаянии прошептал он и получил вполне заслуженный ответ:
-Ну, тогда пришлось бы его казнить. Или ты видишь другой выход, рус? - Ежи тревожно вскинул глаза, а бывший полководец невозмутимо продолжил:
-Пророк говорил: из двух путей – выбирай тот, который не ведет через реку. Так что я просто оставил с ним охрану. Думаю, до утра не случится ничего непредвиденного.
-Слава Богам, он еще жив! – облегченно прошептал Ежи, а Джетта серьезно добавил:
-Да, у меня для тебя задание, рус. Ты должен передать остальным, что ход в стене у Ворот Мертвых заложен, а розы срезаны. Камень у нас в Синем Дворце, хвала Элю, крепкий - тот наложник, что попробует добраться до евнухов, скорее всего, расшибет себе лоб, а для таких случаев у нас есть мумие и карцер. Теперь будет меньше проблем с дисциплиной – это понравится Повелителю, когда он избавится от своего недуга. И не упоминай другим, что о ходе мне рассказал Анвар. Я бы и вообще не стал говорить тебе это, но, клянусь Элем, если он отправился ко мне – преданному псу того, кого искренне ненавидит - значит, действительно без ума от тебя, чужеземец. У тебя осталось совсем немного времени, чтобы подготовиться, а готовиться есть к чему. Можешь мне верить – я видел немало разных людей на своем веку, - задумчиво заключил Джетта.
Ежи с благодарностью взглянул на него – теперь ясно, почему Повелитель так доверяет этому, безусловно, неординарному человеку. Должно быть, любое решение, принятое Джеттой – единственно разумное. Он не успел ничего ответить – лекари окружили Главного визиря плотной стеной и, судя по активной жестикуляции, принялись ссориться дальше. Рус опасливо покосился на объект перепалки – калиф повернул голову набок, взмокшие от пота волосы выглядели некрасивыми сосульками. Но, по крайней мере, он все еще был жив, и это утешало.
Успокоившись, Ежи перестал обращать внимания на снующих вокруг лекарей, судя по лицам – перепуганных почти до смерти, и с ностальгией вспомнил первого хозяина. В его домене в Валатерре было очень спокойно, все много улыбались, непринужденно разговаривали и вели себя как взрослые рассудительные существа... Ну, почти всегда.

URL
2009-07-23 в 11:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Жизнь не имела права становиться такой сложной – а может быть, ему просто слишком долго везло. В любом случае, она была неплохой, к тому же, как он смутно подозревал – все-таки слишком долгой для его соплеменников. Впрочем, об этом ему думать ни капельки не хотелось: усталость, больше – моральная, начала брать свое. «Если выдержишь и не наделаешь глупостей, я буду тобой доволен», - утомленно пообещал Ежи себе почти то же, что и Анвару…
И едва успел откатиться на край ложа – Повелитель был страшен. Раскосые глаза кофейного цвета горели мрачным огнем, как у взбешенной дикой кошки, рот злобно кривился:
-Не сметь! Казню! – с этими словами, сказанными так громко и ужасающе спокойно, что в комнате воцарилась испуганная тишина, он буквально откинул в сторону онемевшего лекаря, как раз пытавшегося напоить его чем-то из большой золотой чаши. Упав, лекарь сжался в комок, даже не охнув, да и остальные застыли кто где был, кроме визиря – Джетта храбро шагнул вперед и первым опустился ниц, тем самым признавая полное право Повелителя Правоверных казнить и миловать по собственному усмотрению.
Прочие опустились вслед за ним – полы их пестрых халатов зашуршали по не менее пестрым коврам. А калиф снова бессильно откинулся на подушки.
-Джетта, я же сказал – никого в этой спальне без моего ведома! Выгони их всех отсюда. Можешь парочку действительно казнить, - голос у Повелителя был хриплым и капризным, и Ежи невольно робко усмехнулся: правду говорят, больные мужчины – очень похожи на детей. Одно радовало: судя по активной жизнедеятельности калифа в последние пять минут, острый приступ лихорадки уже миновал. Ежи оставалось только подивиться силе организма повелителя этой жаркой страны, который только что был похож на полутруп и для скорой кончины ни в каком яде не нуждался. Рус лежал, не отваживаясь перевести дыхание, пока лекари выползали из комнаты, как побитые собаки, скуля и тихо перешептываясь.
Да и потом долго не решался шевелиться. Кофейные, нервно и азартно блестящие от жара глаза смотрели прямо на него. Странно так смотрели, с любопытством – будто пытались вспомнить, кто он и что здесь делает. Постепенно Ежи набрался храбрости и тихо спросил:
-Почему вы выгнали их, доминус? Мне показалось, они желали вам добра…
Калиф сделал быстрое движение – Ежи охнул от неожиданности, когда его вновь притянули к чужому, большому телу, и сжали так, что на секунду дыхание вновь перехватило, причем – действуя всего лишь одной рукой. Лицо калифа оказалось совсем рядом, и это было – очень веселое лицо.
-Странно, почему-то ты кажешься безопасным… Мы же не хотим доставить им удовольствие увидеть, как я умру от яда, верно? – неожиданно радостно спросил новый доминус, тяжело приподнимая голову со спутанными иссиня-черными волосами и опирая ее о согнутую в локте вторую руку.
-А я – безопасный… Мы хотим доставить им удовольствие увидеть, как вы умрете от жестокой простуды? – уточнил Ежи чуть более саркастично, чем это полагалось в разговоре с полновластным властителем целой страны, к тому же просто – не вполне здоровым человеком (а в гареме поговаривали, что с детства и на всю голову). Темно-карие зрачки обиженно моргнули, и рус опасливо покосился на резко очерченные мускулы:
-Ох, то есть… Я хотел сказать…
-Похами мне тут, голову отрублю, - прервал его калиф.
Это звучало бы как угроза, если бы не было сказано таким равнодушным тоном. А потом Повелитель осторожно положил голову обратно на подушки, крепко прислонившись к плечу Ежи. Нет, боли не было, спасибо одному молодому демону. Надо будет обязательно поблагодарить его еще раз позже, сначала он был слишком ошарашен, чтобы сделать это как следует. Зато Ежи сразу почувствовал, как тело Повелителя, от напряжения похожее на туго натянутую струну арфы, сотрясает мелкая, скверная дрожь. Он замер – ну все, слухи, ходившие в Спальнях, оказались правдой, и сейчас начнется…
Они лежали в полном молчании минут пять, затем калиф вздохнул и потерся о плечо руса подбородком, уже колючим из-за начинавшей отрастать щетины. Плечо тут же начало зудеть – бледная кожа у руса и впрямь была нежная, как у девушки, это отмечали все работорговцы. Но ничего больше так и не произошло. «Боги, да он использует меня как большую грелку!» - дошло до Ежи, и он неслышно усмехнулся.
В новом доминусе не было ничего страшного. Чересчур крупная особь мужского пола, в здоровом виде, вероятно, опасная, но сейчас – совершенно очевидно ищущая простой близости теплого тела. Да и немного ласки тоже. Должно быть, он не обнимает сейчас Цини только потому, что боится заразить - как известно, простудой болеют даже демоны. Бедняга, наверное, ему было тоскливо лежать здесь совсем одному, если он приказал привести наложника – хотя, конечно, больше вероятности, что приказ был отдан в горячечном бреду. Но все равно… Рука Ежи сама собой потянулась пригладить темные, слипшиеся от пота пряди, но тут же отдернулась, а сам рус чуть не умер от испуга.
-Мне сказали, ты был… как это по-лионски?... гувернером у сидов? Значит, сказки рассказывать точно умеешь. Расскажи мне одну, - хрипло приказал калиф. От него все еще пахло потом и болезнью, и Ежи окончательно стало его жалко.
Неизвестно, что еще может натворить этот человек, когда вернется к своей обычной жизни – в Спальнях любили трепать языком, и историй он наслушался много. Но, ей-же Боги, было что-то очень несправедливое в том, что такой большой и сильный мужчина лежит в полном одиночестве среди безликих драгоценностей, отказывается лечиться, капризничает и страдает. Да он и делает-то это, вероятно, в первый раз в жизни… Ежи собрался с мыслями и принялся вспоминать – Рыбацкие острова, деревянную рубленую избу, жаркую печку и красивую, светлоглазую женщину, сидящую с веретеном на скамье. Она качала люльку с младенцем… точно, это была девочка, крошечная и тоже с серыми, почти прозрачными глазами. Женщина удивительно мелодичным голосом пела ей песни, а потом – начинала длинное, захватывающее повествование о приключениях смелых героев в неведомых землях, а то и За Краем, что бы это ни означало…
-В тридевятом царстве, тридевятом государстве, - начал он медленно. Слова цеплялись одно за другое, нанизывались друг на друга, словно бусинки в четках, освежая в памяти давно забытые истории. Пиратский драккар вместе с невольничьими рынками вдруг принялись уплывать куда-то далеко в глубины памяти, пока вовсе не исчезли в дымке. Ежи мечтательно прищурил затуманившиеся светло-серые глаза и продолжил:
-Жил был царь…
-Кто? – насторожился калиф, и Ежи пришлось очнуться.
-Вроде вас. Тоже доминус целого государства. И было у него три сына…
-Сколько?! – от всего сердца изумился слушатель. Тот, кого называли Повелителем Всех Правоверных и Неугасимым Солнцем, а еще Мечом Добродетели и - Ежи не запомнил, как дальше, беззаботно фыркнул:
-Масрура на него не хватало! Постой, кажется, я понял. У него была какая-то проблема? Со мной такого, конечно, не случалось, но я читал, что иногда с мужчинами бывает.
«И этот читал! Почему никто не догадался запретить излишне впечатлительным детям читать?», - с хмурым, ничего не меняющим сарказмом подумал Ежи и вернулся к повествованию:
-В сказке об этом не говориться. Только он никак не мог выбрать, кому из них править.
-Ну, уж это ты сам сочинил, признайся, - калиф уставился на Ежи с нескрываемым интересом. – Отравил бы парочку, и дело с концом. Все равно потом передерутся, если все трое – наследники. У нас с этим проще – наследует только один, от Феи-матери. Потому что мы – цивилизованная страна, не то, что некоторые.
-Если всех травить – так и без потомства можно остаться, - неожиданно для себя не согласился Ежи. – А будете прерывать – не узнаете, что было дальше, - он скосил глаза на доминуса, но калиф неожиданно покладисто кивнул:
-Все, не перебиваю. Так что там было дальше с этими забавными ребятами? Очень любопытно!
-Мяу, - подтвердил Цини, появляясь в углу и устраивая там небольшой разгром с помощью вспышки и хвоста. Юный демон прочихался от апельсиновой пыльцы, нерешительно забрался на ложе и, поскольку никто не возражал, устроился рядом со своим хозяином. Положил темноволосую голову на горячий от жара смуглый бок. Уши демона шевелились, а вид у него был заинтригованный.

URL
2009-07-23 в 11:46 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ежи обозрел эту странную картину, вздохнул (Боги, а в домене у Хаунгов-Минори-Терция было так спокойно!...) и продолжил:
-Послал тогда царь сыновей за молодильными яблочками…
-Это такое средство решить проблему? И что, от этого – действительно помогают яблоки? – не выдержал калиф. Ежи молча сдвинул тонкие, светлые брови, и калиф сразу пошел на попятный:
-Молчу-молчу… И все-таки, подозреваю, восток и остальные земли – никогда не поймут друг друга!



Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс
Март сего года.
«Приветствую мою дорогую кузину.
Признаюсь честно, я был потрясен твоим письмом – мне даже в голову не приходило, что среди цветущих садов Валатерры может творится такой ужасающий произвол. Ставить эксперименты на собственных детях? Не обижайся, но наиболее безумным во всей этой истории мне кажется твой отец – вот уж на кого стоило бы обратить внимание раньше, чем он стал обладать достаточно высоким положением, чтобы остальные смело закрывали глаза на его эксцентричные поступки. Признаюсь честно: сейчас, после твоего признания, я ощущаю к дядюшке только любопытство, смешанное с долей брезгливости, хотя в молодые годы охотно признавал его образцом для подражания. В общественной жизни он был восхитителен – как и полагается настоящему безумцу. Теперь-то я понимаю, что в нем так подкупало – каждый поступок дядюшки был неподдельно искренен. Совершая самый неблаговидный из них, он всегда оставался предельно честным с собой и окружающими. Его любили за этот блеск и охотно прощали маленькие слабости – у людей говорят, между гением и безумцем всего один шаг. Я ни в коем случае не оправдываю себя или своих сородичей, но в таких вещах нетрудно и обмануться – особенно если речь идет о довольно крупной фигуре в жизни нашего родного Города.
Я глубоко опечален тем, что невольно доставил тебе беспокойство молчанием. Умоляю простить - думаю, я только что пережил одно из самых удивительных приключений в своей бессмертной жизни. Исключая разве что давний случай на изумрудно-апельсиновой Тортуге, после которого я оказался на борту загадочного судна, уносящего меня в насквозь пропахший пряностями Бхарат. Я надеюсь, мое письмо временно излечит тебя от тоски, которую ты испытываешь в заснеженном и холодном Карсе, сумеет развлечь и даст пищу для острого ума, способного вывести правильное заключение даже из не совсем правильных предпосылок. Поэтому, сестренка, устройся поудобней в уютном кресле из плюша возле весело горящего камина – мое повествование обещает быть долгим. Но для начала все же попробую ответить на твой непростой вопрос.
Итак, почему я просто не рассказал Адиаэль про то, что ощущаю рядом с Айном, и не упростил тем самым и ее, и свою жизнь, а, как выяснилось впоследствии – не нажил бы на свою.. хм, голову довольно многие неприятности?
Моя дорогая малышка, послушай слова взрослого эльфа - любовь сама по себе вряд ли может стать достаточным средством лечения души, которая страдает от отсутствия смысла своего существования в этом мире. Она способна только ненадолго отвлечь от старых ран, великодушно дав им время затянуться. Ты описываешь свою первую и, вероятно, единственную (ты – очень упрямая девочка!) любовь как яркое чувство, подобное захлестывающей волне. Тогда как на самом деле она уже давно опошлена романами и стала приторной от обилия стихов, из которых мы, собственно, о ней и знаем - поэтому очень часто принимаем за нее нечто иное.
Например, страсть или острый проблеск плотского желания.
Иногда настоящая любовь встречается, но и тогда она – довольно бесполезная штука и не придает жизни цели. В своих путешествиях я нередко узнавал людей, которые всем сердцем любили кого-то – и при этом находили в себе силы оставить в покое, если у него была другая любовь или даже семья. Бывало так, что никто не знал об их любви, да и себе они признавались в ней только глубокой ночью, когда каждый остается наедине с собой и нет смысла лгать. У них это называется «самоотречение во имя любви». Для хаотичного мира людей это нормально и порой даже вызывает уважение – не каждый сид сумеет сломать свою гордость, чтобы не ломать жизнь другому.
Не каждый сид и станет этим заниматься. Я мог бы легко остановить свои чувства к Айну в самом начале, пока они еще были всего лишь легким покалыванием в уголке сердца. Это было бы довольно просто - заняться каким-нибудь делом, позволить себе увлечься любой захватывающей идеей, много пить или окунуться в одухотворяющий разврат. Я позволил им развиться лишь потому, что слишком страдал – мне была нужна новая отдушина для истосковавшегося сердца. Да и тот, другой… Я искренне считаю, что любил его, но неужели ты всерьез считаешь, будто в двух Городах не нашлось ни одного достойного сида, который мог бы вызвать во мне подобные чувства?
Таковых личностей не было не потому, что не существовало, а потому, что я оказался не готов. В молодости я был всерьез озабочен тем, чтобы сохранять хладнокровие, полагая любовь – разновидностью болезни. И в самом деле, можно ли, к примеру, считать здоровой женщину в момент, когда в ее чреве живет маленькая жизнь и все ее тело бурно реагирует на это сменой настроений и физическим недомоганием? И можно ли считать здоровым существо, которое позволило взять над собой верх какому-либо чувству, раскормило фантазиями до такой степени, что остановить его теперь – все равно, что остановить спускающуюся с высоких гор лавину? Я был вполне счастлив, оставаясь равнодушным ко всем, кого волновало мое тело или даже (удивительная редкость) моя душа, и в своей гордыне мне понадобилось триста лет, что бы понять одну нехитрую истину.
Жить без любви – слишком скучно, поэтому я вполне согласен этим заниматься. Будь я законченным циником, назвал бы это разновидностью игры – к примеру, покером. И, как в покере, всегда выбираешь себе такого партнера, чтобы как минимум не напиться со скуки за ломберным столом. А когда партнер выдыхается и становиться предсказуем в своем блефе – спешно ищешь нового. Но и это – еще совсем не то, что придает смысл будням, скорее – острая приправа для тех, кто любит азарт.
Впрочем, я могу судить только о себе – и о большинстве населяющих Валатерру сидов. Ты же, моя дорогая, - совершенно другое дело. Боюсь, без обретенной любви к Ежи ты бы погибла, завяла, как нераспустившийся цветок, или стала бы таким же чудовищем, как твой брат. Странно, но оградив тебя от воспитания, принятого в Городах, и от влияния лицемерного общества, твой безумный отец, пожалуй, сделал доброе дело. Из тебя не вышло разумного и прекрасно знающего себе цену взрослого гражданина Валатерры, коими мы становимся, еще будучи подростками. А что вышло – я сказать затрудняюсь. Не сид, но и не человек, и даже не брауни, что-то прекрасное в свое уникальности, и, похоже, я многое пропустил в погоне за счастьем, не обратив внимания на подрастающую молодую племянницу.
Сильно опасаюсь, что все вышеуказанное касается и твоего брата тоже. Это усложняет мне задачу – если я могу прекрасно понять сида и научился разбираться в людях, то как понять существо, которое – ни то и ни другое? Я рассчитываю на твою помощь, крошка, и надеюсь, что ты мне все же искренне помогаешь. Поэтому возвращаюсь к повествованию с твердым намерением отвлечь тебя от тягостных дум.
Итак, как и я, блистательная Адиаэль была сидой до острых кончиков ушей, и ей вряд ли бы показалась приятной мысль о том, что нужно позволить взять над собою верх глупому человеческому чувству. Да скорее уж она позволила бы себе умереть в водах Источника Истинного Наслаждения – та особенная гордость, которая заставляет тебя носить в волосах острые шпильки, чтобы в крайнем случае попытаться избежать позора!

URL
2009-07-23 в 11:47 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
С другой стороны, для большинства наших сородичей предложенная ею сделка показалась бы еще большим безумием, чем вся экспериментальная деятельность твоего отца. Только представить, как судачили бы наши родственники: добровольно уйти на поиски, цель которых не определена, возможно, потерять в этих поисках жизнь, отказаться от привилегий быть жителем Города, от прилагающейся роскоши, неги и всемогущей магии, которая быстро угасает без воздуха родных мест – да любой сочтет это весьма странным! Даже вы с Дэви мечтаете вернуться в Валатерру, что уж и говорить об остальных. Может, у кого-то и мелькнет подобная мысль, но ее, скорее всего, сочтут вариантом осеннего сплина или последствиями слишком много выпитого накануне розового вина.
Представляю, что тогда они говорят обо мне. Если услышишь подобные разговоры, сделай доброе дело – закрой ладошками острые ушки и не позволяй этой болтовне очернить доброе имя твоего двоюродного брата. Если, конечно, таковое еще у него осталось, ибо в роду меня считают кем-то вроде добровольного изгоя и не слишком радуются, когда я вновь появляюсь на улицах.
Словом, мы с Адиаэль, собравшись в страшной спешке, вместо того, чтобы наслаждаться возможностью жить там, где нас бесконечно любят даже стены, добровольно покинули Тирнанн-Огг, повернув зеленый камень на кольце и шагнув в переливающийся всеми цветами радуги проем телепорта. Каюсь, в ту секунду я не думал об Айне, оставленном на борту яхты в Дублине после весьма сердечного прощания. Вероятно, это нормально - в шаге в неизвестность есть нечто завораживающее, чего никогда не поймешь, тратя свою жизнь на интриги и развлечения в окружении Вала. Встав перед разверзнутым в пространстве проемом телепорта и прикрыв глаза рукой от пробегающих по нему коротких вспышек света, чувствуя за спиной все такое же ровное, ничуть не взволнованное дыхание Адиаэль, я вдруг испытал то самое внутреннее возбуждение, которое, как ни странно, всегда больше всего помогало мне оставаться невозмутимо хладнокровным.
Как будто жизнь – и впрямь, прежде всего азартная игра, исход которой неизвестен. И, в общем-то, я никогда не возражал, что раздающий карты пользуется некоторым преимуществом.
А теперь, дорогая сестренка, я поступлю, как всякий добропорядочный романист – пожалуй, прерву повествование на сем лирическом отступлении и начну с совершенно с другого места. Заранее приношу извинения за нелицеприятные подробности, которые не хочу опускать, чтобы ты с достаточной степенью оценила весь кавардак, который сотворился в результате в моей голове. Некоторые из них, боюсь, не для женских ушей, я лишь уповаю на твою скуку и еще – на врожденное любопытство бойца, сестренка.
Это случилось гораздо позже, и, следует признать, первый же расклад карт пришелся далеко не в мою пользу. Когда я открыл глаза после обморока, то не был уверен, в какой реальности нахожусь. Сердце билось, как ошалевший кролик, попавший в западню, а перед мутными от поволоки глазами мелькали куски бредовых сновидений – какая-то странная, полная нелепых подробностей из жизни чуждого мне народа история о девушке, пожертвовавшей жизнью ради того, чтобы излечить своего возлюбленного от смертельной раны. О больших черных камнях, способных дышать, только очень медленно и незаметно для окружающих. О загадочных лабиринтах, чьи стены покрыты пятнами старой, но все еще не исчезнувшей крови. О Богах, чьих имен я, как ни силился, не мог вспомнить среди существующего пантеона…
Немудрено, что к тому моменту, как ко мне вернулось сознание, я был напуган до смерти.
И мир вокруг отнюдь не добавил мне уверенности. Он расплывался в тревожной красноватой дымке, как если бы я выпил слишком много вина и закусил свежими бхаратскими наркотиками. Было очень жарко, с моей кожи градом лился пот, а затылок и обнаженная спина, наоборот, прижимались к чему-то чрезвычайно холодному, просто ледяному. Голова раскалывалась от жесточайшей мигрени, но это не мешало ощущать другую, почти невыносимую боль – будто в моей грудине все оказалось раздроблено и открыто мясом наружу. К тому же я не мог пошевелить головой и плечами, болело обожженное чем-то горло, болели чуткие ноздри, с трудом выносившие спертую, тяжелую атмосферу, полную удушливого, странно пахнущего дыма, словом, болело все и сразу, причиняя мучительное неудобство.
Принюхавшись, я понял, что это пахну я сам – как если бы мое тело было с ног до головы обмазано растопленным салом, и еще чем-то столь же неприятным. Скривившись от отвращения, я машинально попытался не дышать – и вновь провалился в глубокий, галлюцинаторный сон с участием странных созданий из незнакомых мне сказок.
Какое-то время жизнь была всего лишь чередой таких пробуждений. Каждый раз у меня болело что-то новое, а вялый, как никогда, разум безмолвствовал, окончательно измученный происходящим. В красноватой дымке было трудно что-либо разглядеть, к тому же нежная кожа век быстро опухла из-за постоянно стоявшего вокруг угара. К счастью, кто-то следил за этим, пока я спал или находился в обмороке, - густые, длинные ресницы, в прошлом – предмет гордости, не слипались от пота, как будто бы их осторожно промывали. Я все еще чувствовал, как от меня несет омерзительным смрадом, а рук уже не ощущал вовсе – позже, когда разум понемногу начал проясняться, я осознал, что действительно привязан, и даже, вывернув шею, сумел увидеть, к чему.
Это был камень - твердый, блестяще-черный и пронизывающе холодный. Он уходил очертаниями в окутывающий весь мир красноватый туман. К тому времени я начал здорово подозревать, что в дым, который я ежесекундно вдыхаю, подмешан крепкий наркотик - а иначе откуда эти странные галлюцинации и четкое ощущение того, что камень за моей спиной – живой? Это было похоже на паранойю, внезапно проявившую свои симптомы, – я вдруг всерьез испугался, что когда-нибудь огромная черная глыба разинет гигантский рот, и я целиком окажусь в ее каменном чреве. Сей прогноз настолько ужаснул меня, что я попытался позвать на помощь - но вместо крика потрескавшиеся губы издали подозрительный хрип.
В любом случае, я был услышан – по счастью, не камнем. Рука, вынырнувшая из плотной завесы дыма, была высохшей и похожей на сморщенную ветку дерева, но погладила меня по щеке так, словно успокаивала. И, несмотря на дрожь отвращения, охватившую меня – все равно, что прикасаться к очень ветхому и высохшему пергаменту, я действительно успокоился, послушно закрыл глаза и позволил себе уплыть в блаженное состояние неведения. Удивительно, но пугающих снов больше не было, а в следующий раз – или несколько разов спустя, я, наконец, увидел и обладательницу руки. Боюсь, по глубокому раздумью, я был склонен списать свое плачевное положение – быть привязанным к какому-то камню – совершенно недостойно для чистокровного сида! – именно на нее.
Старая ведьма выглядела как самая обычная человеческая старуха – если не считать того, что у нее не было лица. В прямом смысле - верхняя его половина пряталась под чем-то вроде опускающегося на самые глаза мехового колпака, украшенного обрывками толстой кожи. А что касается нижней - создавалось ощущение, что она была снесена чем-то вроде острой боевой сабли, с которой тренируется Айн. Никакого подбородка у старухи не имелось в наличие, не было и рта, а скулы смыкались вокруг уцелевших зубов острыми, выступающими из кожи костями наподобие жвал большого насекомого.

URL
2009-07-23 в 11:47 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словом, за всю свою трехсолетнюю жизнь я еще не видел ничего отвратительнее. Однако, повинуясь инстинкту выживания, который есть даже у сидов, я послушно открыл рот, когда старуха принялась методично запихивать в меня соленые и невкусные куски мяса. Насытившись и успев привыкнуть к более, чем странной внешности моей надзирательницы, я слезящимися глазами принялся рассматривать остальное – ее одежду, состоявшую из вороха шкур, и помещение, в котором мы находились. Сквозь удушливое марево я сумел разглядеть небольшую и странную комнату со стенами из кожи, туго натянутой на деревянный остов в виде конуса. В центре находился очаг, дым от которого частично вился в воздухе, а частично - уходил в небольшое квадратное отверстие над нашими головами. Разбросанные вокруг очага шкуры и глиняный, черный от накипи котел не оставили во мне сомнений – что бы ни происходило, похоже, я находился в гостях у представительницы одной из самых примитивных человеческих рас.
Не могу сказать, чтобы это утешало, как и то, что старуха даже не подумала отвязать жертву, то есть меня, от камня. Покончив с мясом, она напоила меня какой-то подозрительной жидкостью из кожаного бурдюка. Жидкость была теплой и пряной, словно настоянной на травах, я выпил ее с удовольствием, судорожно глотая и чувствуя, как капли стекают по моему подбородку. И только потом вздрогнул от того, как в желудке словно разгорелся живой огонь. А старуха, подвинув стоящий возле очага котел, зачерпнула оттуда горсть звериного жира и неожиданно начала растирать мне грудь, причиняя уже вполне настоящую боль. Ища причину этой боли и скосив глаза вниз, я увидел – несколько рваных шрамов в районе грудины, выглядящих так, будто они были совсем свежими.
Кожа вокруг шрамов сморщилась и перестала быть идеально гладкой, некрасивые пятна по краям доказывали, что возможность нагноения все еще остается в силе. Они уходили краями вниз, в область брюшины, которая, по всем законам природы, уже должна была быть распорота неизвестными острыми предметами. Скорее всего – теми камнями, на которые я напоролся, пока катился вниз по склону. Так я раскрыл еще одну загадку - значит, тот, первоначальный запах был вызван не только вышеуказанными причинами, но и обычным неаппетитным смрадом недавно развороченных кишок!
Панический страх опять пронизал мое тело – я вдруг отчетливо понял, что вполне мог умереть, если бы не непонятная забота этой женщины. И причиной, оборвавшей мою бесконечную жизнь, был бы самый обычный несчастный случай…
Подобное открытие для бессмертного существа – всегда оглушающая новость. По крайней мере, для меня это было так – признаться, никогда в жизни я еще так остро не осознавал, что нахожусь под таким же пристальным наблюдением смерти, как и любой человек! Да у меня просто не было повода думать об этом! Неудивительно, что мы с Адиаэль даже не вспомнили о мерах предосторожности, начиная наше путешествие. У сиды были ее доставшиеся от отца-дроу кольца, а лично я, безо всяких на то оснований, почему-то был уверен, что все закончится довольно быстро, и я вернусь к Айну, чтобы в тишине и спокойствии продумать свои дальнейшие действия – как добиться своего, не нарушая клятвы?
Если вся наша раса такова, боюсь, когда-нибудь мы сами не заметим, как проиграем – хотя бы тем же людям, которые насмерть бьются за жизнь с самой старушкой смертью. Уж извини за плохой каламбур.
С ужасом рассматривая собственные раны, я впервые за долгое время захотел вспомнить, как они были нанесены, и протрезвевший под тяжестью открытия разум всколыхнул темные воды омута памяти. Как я уже писал, мы с Адиаэль повернули кольцо и вместе сделали шаг в неизвестность. Для меня неизвестность началась с того, что, ступив в рыхлый сугроб, я внезапно не почувствовал под собой твердой почвы. Вероятно, наст был совсем свежим, потому что сорвался со склона с таким удовольствием, будто только и ждал, чтобы его потревожили.
Я не удержался на ногах и стремительно покатился вместе с обрушившимся снегом куда-то вниз, тщетно пытаясь уцепиться за проносившиеся мимо камни и лишь расцарапав до крови руки. Судя по всему, дело происходило в очень заснеженной стране, однако, как ни странно, я не ощущал холода. Нашей разумности и стремления к комфорту хватило на то, чтобы предусмотрительно запастись теплой одеждой, не зная, куда нас занесет магия дроу, но вся она осталась наверху, вместе с вышедшей из телепорта вслед за мной сидой, которая каким-то чудом задержалась на склоне. Наверное, Талисман, приносящий удачу, который был смастерен и подарен ей любимым мужчиной, и правда действовал – я слышал, как она пыталась позвать меня сверху, но я, прямо сказать, был несколько занят, чтобы отвечать.
Впрочем, боли тоже не было - у меня просто не хватало времени прислушаться к ощущениям: несколько секунд я занимался тем, что кубарем несся вниз, пока склон неожиданно не кончился отвесным обрывом. Удара я не помню, зато помню вид собственной крови, ярко-красной на белоснежном снегу. А следующим моим воспоминанием был – удушливый, плотный и красноватый дым, причудливые галлюцинации, ледяной черный камень, умеющий дышать, и старуха в шкурах, но без лица. Последние галлюцинациями не были, и я все еще не разобрался, так уж ли мне с этим повезло.
Прислушавшись к доносившемуся из-за стен неясному шуму, похожему на ровное гудение, я решил, что снаружи вовсю беситься зимняя вьюга. А когда старуха без лица выходила, тяжело передвигая крупными ногами в меховых сапогах, то в жилище из узкой дверцы, состоявшей из шкур и деревянных свай, злой ветер швырял целые горсти снега. Из чего я сделал вывод, что Адиаэль не ошиблась насчет кольца с зеленым камнем - это был телепорт в неизвестность, на случай, когда уже остается только уносить ноги. И вел он куда-то на самый север карты - вероятно, в район Рыбацких Островов, где еще остались дикие племена, живущие по своим собственным варварским законам.
Рыбацкие острова в зимний период вовсе не казались мне местом, где хотелось бы отдохнуть от будничных дел. Уж лучше, прямо говоря, цветущий Бхарат – даже в сезон надоедающих до одури проливных дождей… К несчастью, у меня просто не было выбора – я был слаб, как котенок, и не сумел бы связать пару фраз, даже если бы знал язык.
Оставалось ждать. Вообще, я не слишком любил, когда старуха выходила – даже после того, как она все же отвязала меня от камня, разрезав веревки примитивным ножом, и с осторожностью настоящего лекаря положила на шкуры возле очага. К тому времени раны окончательно затянулись, напоминая о себе только страшными шрамами, но мне все равно было страшно оставаться наедине с тяжелой черной глыбой. Я слишком хорошо помнил его жадное дыхание возле моей спины, и мне по-прежнему не были ясны намерения в отношении меня как камня, так и хозяйки этой неуютной хижины.
Теперь я уже не чувствовал боли, только одухотворяющую слабость, как после долгого сна, проходившую гораздо медленнее, чем мне бы того хотелось. Кстати, насчет сна – не припомню другого момента в жизни, когда бы я с таким удовольствием засыпал и спал так много. Я чувствовал настоящее облегчение, если вернувшаяся старуха на моих глазах бросала в костер щепотку непонятной травы, делающей дым красноватым и едким, а потом кормила меня мясом и поила из глиняной плошки теплым настоем. И я засыпал - крепко, словно ребенок, забывая и о собственном плачевном положении, и о потерянной мною где-то среди этих снегов Адиаэль вместе с ее проклятой информацией, и о том, что, судя по распространявшемуся от меня «аромату» и затянувшимся шрамам, я не видел Айна уже где-то около месяца, и он вполне мог начать всерьез беспокоиться за мою жизнь, а я меньше всего на свете хотел доставлять ему беспокойство…

URL
2009-07-23 в 11:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А затем, сестренка, со мной случилось то, что рано или поздно случается с героем любого романа – со мной случился «в один прекрасный день». Итак, в один прекрасный день меня вырвали в суровую реальность как раз посреди безмятежного забытья. Сквозь ставший уже привычным сон о прекрасной девушке, пожертвовавшей собой ради любимого и превратившейся в холодный камень, я почувствовал сильный толчок в плечо. Резко вскинул голову и увидел склонившуюся надо мной – мощную квадратную голову с меховым колпаком, твердый мужской подбородок, сильно выступающий орлиный нос, странную повязку через пол-лица и глядящие через ее прорези темные глаза, не такие узкие, как у бхаратцев, но и явно не принадлежавшие западным жителям.
Безуспешно пытаясь стряхнуть дрему путем озадаченного хлопанья ресницами, я перевел взгляд на то, что потревожило мое плечо – крепкая рука, которую я вряд ли сумел бы обхватить двумя ладонями, меховой рукав, влажный от подтаявших снежинок, и толстая кожаная перчатка с одним большим пальцем. От этой руки и ее хозяина – огромного мужчины, вынужденного наклоняться в нашем со старухой убежище, веяло очевидной физической силой и угрозой.
Видимо, неожиданная опасность прояснила мой порядком затуманенный мерзким дымом и не менее мерзким пойлом разум, потому что я вдруг встряхнулся, как собака после купания, и уже более осмысленным взором посмотрел на собственную бледную и грязную ладонь, безвольно лежащую поверх шкуры между прядей моих же волос. Последние я, надо сказать, узнал с трудом – настолько они были сальные, свалявшиеся и уже почти не вьющиеся.
Здесь меня ждало еще одно открытие - на своем указательном пальце я разглядел кольцо с зеленым камнем, торжественно врученное мне Адиаэль перед нашим с ней шагом в неизвестность. Сида была осторожна и побоялась связываться с древней магией сама, препоручив это мужчине – что ж, будем считать, я польщен. И кстати, она говорила, что повторный поворот камня в другую сторону возвращает обладателя кольца на прежнее место – значит, я в любой момент могу попасть туда, где обо всем этом ужасе напоминали бы только тихо шуршащие крыльями сухие бабочки?!
Пожалуй, это была хорошая новость. Надо было быть абсолютно одурманенным, чтобы не вспомнить о кольце с зеленым камнем раньше. В родной Валатерре я сумею восстановить ясность ума и снова начну думать над тем, как выкрутиться из создавшейся ситуации с Айном и его твердым желанием умереть у меня на руках. Согласишься ли ты, сестренка, что думается намного легче, если при этом нежишься в тени водопада и потягиваешь отличное вино из запасов домена? Или можно сразу вернуться в Дублин, чтобы один упрямый потомок шейхов не сошел с ума от неизвестности и не выкинул какую-нибудь глупость из тех, на которые, боюсь, еще способен…
В любом случае, следовало срочно брать себя в руки и принимать меры к облегчению собственного существования. Мне до жути хотелось вымыться и выпить чего-нибудь крепкого. Но не настойку – хватит с меня подозрительных трав…
Я вздрогнул, услышав произнесенные рядом со мной слова – голос у мужчины оказался гортанным и низким, словно он выталкивал короткие, непохожие на разумный язык слова прямо из горла. Шевельнув руками, я понял, что вполне в состоянии двигаться. Тогда, нахмурившись, я попытался осознать – показалось мне или нет, что в непонятном наборе звуков мелькнуло порядком исковерканное имя моей спутницы?
Словно в ответ на мои сомнения, незнакомец повторил свою фразу и резко встряхнул меня за плечо с риском порвать остатки рубахи. А я вдруг разозлился – это была первая по-настоящему сильная эмоция за долгое время наркотической дремы. Не без труда скинув с плеча тяжелую руку, я приподнялся на локте и отвел с глаз уже даже не вполне каштановые пряди. Внимательно прислушался – снаружи было тихо, а это значило, что снежная буря, наконец, закончилась, а я все еще представления не имею, сколько времени она продолжалась.
Айн остался в Дублине. Я сам оставил его одного. За это время Боги ведают, что могло случиться. И я ровным счетом ничего не должен своей спутнице, возжелавшей на старости лет приключений. Где бы она сейчас ни была, приключений у нее явно хватало – значит, ее желание выполнено. А что касается информации – теперь мне больше всего казалось, что это был – всего лишь старый добрый блеф. Я и сам так умею, надо же было купиться на волнующее тело и легендарное происхождение! Мои пальцы, которые забыли о маникюре, уже тянулись к кольцу, чтобы повернуть зеленый камень.
И, почти соприкоснувшись с темным от древности металлом, – сами собой застыли.
Адиаэль была где-то здесь. Я бросил ее одну на горном плато, среди поднимавшейся вьюги. За это время Боги ведают, что могло случиться, а Талисман, боюсь, не настолько сильный артефакт, чтобы спасать его обладателя всякий раз. Как выяснилось опытным путем, любой бессмертный может умереть, если проткнуть его шпагой или скинуть с обрыва. Похоже, эта истина вскружила мне голову сильнее, чем любой из изведанных мною спиртных напитков, а поверь мне, сестренка, ты вряд ли найдешь большего специалиста в вопросах опьянения и похмелья на западе, востоке и в иных землях.
Если только похмелье будет. Если я не умру, чудом выжив в первый раз. Как говорят игроки в покер, которым увлекается и сидовская, и дублинская, и лионская аристократия в клубах и на вечеринках, везение – весьма странная вещь. Точно о нем известно лишь одно – рано или поздно оно изменяет, и настоящий игрок – тот, кто умеет почувствовать это заранее.
А я действительно чувствовал это – всей своей только что заштопанной шкурой. И поэтому понятия не имел, что мне делать дальше. Так и лежал, тупо разглядывая зеленый камень, пока, словно потеряв терпение, мужчина не повторил свою фразу в третий раз. После чего насупился, рассматривая меня своими темными глазами настороженней прежнего. Решившись, я пожал плечами:
«Я не могу. Извини, друг, меня ждут…», - и, не закончив фразу, беспомощно оглянулся на старуху, поскольку решимость тут же покинула меня. Я предпринял новую попытку уговорить себя: да, мне повезло – Адиаэль приняла меня в своем домене Лары-Орданс и согласилась заключить сделку весьма сомнительного содержания. Затем мне тут же не повезло свалиться в пропасть и распороть себе живот на острых камнях. Потом мне опять повезло – когда меня нашла и выходила эта уродливая местная ведьма.
Значит, сейчас по законам покера, весьма напоминавшими законы выживания в этих гиблых местах, – очередь невезения, и, если я не поверну камень, то больше никогда не увижу Айна, окончательно сгинув?
Я медленно растянул потрескавшиеся, отвыкшие улыбаться губы. Вот и долгожданный ответ: меня спасла эта безумная старуха, у которой не было никаких причин не проходить мимо почти утонувшего в снегу тела с расплескавшимися вокруг ярко-красными на белом пятнами. По глубокому раздумью я решил, что так напугавший меня камень, подозрительный травяной настой, мазь из теплого сала и куски плохо проваренного мяса - все же были скорее актом милосердия, чем попыткой меня прикончить.
Все равно, как если бы Судьба дала мне шанс в рассрочку – значит, я все-таки обязан его вернуть, найдя свою спутницу и убедившись, что она не лежит где-нибудь в такой же небольшой хижине при смерти. К тому же каждый игрок в покер знает: даже если не повезло в раскладе, нужно держаться до конца и блефовать с самой уверенной улыбкой. И тогда, возможно, все будет в порядке.
В любом случае, глупо бросать карты, пока не кончилась игра. Возможно, Айн не станет осуждать меня, если я задержусь еще на пару дней в этой дыре? И черт бы побрал дроу с их «милыми» шуточками в виде колец с телепортами в самую большую задницу во всей Ойкумене!
«Боги, ну хорошо, идем», - пробормотал я, удивившись звуку своего голоса - в конце концов, я молчал уже много дней, открывая рот только для того, чтобы в меня запихнули что-то отвратительное и питательное. И, возможно, мне только показалось, что старуха ласково подмигнула мне в ответ – из-под скрывавшего глаза мехового колпака.

URL
2009-07-23 в 11:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Терпение, друг мой, терпение», - с трудом поднявшись на четвереньки, я с ужасом обнаружил, что за несколько недель от моей одежды остались практически лохмотья. Терять мне было нечего – я быстро сгреб в охапку шкуры, пропитавшиеся моим потом, и с гримасой брезгливости принялся накидывать их на себя одну за другой, пока не превратился в подобие арийских мумий из Долины Мертвых Царей. Бросив последний взгляд на черный камень (мне показалось, тот ответил мне ледяным презрением), я неуверенным шагом выбрался наружу – и остановился в растерянности, потому что ничего подобного до сих пор еще не видел.
Это было не похоже на висячие сады Валатерры или серые лабиринты Дублина, а больше всего напоминало - океан с его бесконечными волнами до самого горизонта. Весь мир заливала вечерняя синева – аквамариновым казался насыпанный валами снег, вдали темно-синей полосой виднелся лес, надо мной синел гладкий перламутр неба. Лишь возле самого горизонта виднелись сиреневые сполохи, словно шлейф умчавшейся туда королевы снега. Я долго не мог отвести от этой выси восхищенного взгляда – неожиданно по холодной перламутровой глади пробежала крупная дрожь, и от горизонта на моих глазах поднялась ввысь светящаяся дорога. Только тогда, наконец, я вспомнил, как называется это природное явление – в книгах иногда упоминалось о полярной ночи и северном сиянии, но никому из моих знакомых не удалось посмотреть на нее своими глазами. Доселе я тоже не был удостоен сей чести – и то, и другое могло иметь место быть только на самом севере, а Судьба, как ты уже знаешь, занесла меня в свое время совсем в другую сторону – на яркий, благоухающий восток.
На мое плечо снова опустилась тяжелая рука. Я машинально повернул голову – мужчина одобрительно смотрел на меня из-под скрывающей пол-лица повязки. Он был похож на огромную, уверенную в себе сторожевую псину, которая знает, что на ее стороне сила, и поэтому не станет лаять понапрасну. А на меховой шапке и коротких, невыразительных ресницах уже застывало намертво крупное снежное крошево.
«Пейве, - сообщил мне он и, подумав, добавил. - Биегг-ольмай».
«Да, красиво», - согласился я, начиная отчаянно мерзнуть, и позволил отвести себя мимо груды сваленных в кучу оленьих рогов к саням, запряженным белыми, похожими на большие комки меха и, кажется, кровожадными, собаками. Перед тем, как щелкнуть хлыстом и пустить упряжку скользить по снегу, мой проводник накрыл меня дополнительным ворохом шкур, после чего я, наконец, отогрелся, но чуть не задохнулся. Высунув нос из-под импровизированного пледа, я с наслаждением втянул ноздрями обжигающий морозом воздух и больше ощутил, чем угадал неладное.
Поднял глаза – и увидел, как за нами, набирая скорость, почти равную скорости собачьей упряжки, прямо по воздуху летит старуха-ведьма. Она даже не сгибалась под яростным ветром, будто и не чувствовала, как тот треплет седые жидкие космы и едва не срывает колпак. Ее ноги, обутые в теплые сапоги с мехом, не касались наста, а похожие на жвалы насекомого челюсти довольно щерились. Зрелище показалось мне довольно омерзительным, и я отвернулся, выбрав из двух зол - просто не смотреть в ее сторону.
Вместо этого я принялся щурить глаза, пытаясь разглядеть окрестности. Буря кончилась, но мы проезжали мимо деревьев, почти полностью выкорчеванных из-под снега, где они прятались в ожидании весны. Мимо голых стволов елей, уцелевших, но потерявших свой наряд, и низких, пушистых от снега елочек, которым все было нипочем. Мимо оленьего стада, ищущего лишайник в снегу и лижущего поваленные стволы в поисках пищи. Пугливые самки и любопытные оленята подняли голову нам навстречу, а рогачи выставили вперед белую грудь в качестве показательной демонстрации мужской силы. Дальше мы пронеслись мимо длинного озера, затянутого синим льдом, увидели многочисленные следы животных, вышедших на охоту после бурь, а один раз прямо под скользящие по насту сани бросилась тощая лиса со злыми глазами и пушистым хвостом. Наши собаки не обратили на нее никакого внимания, а она - дерзко пересекла нам дорогу и рванулась прочь, заметив летящую старуху.
И повсюду я видел снег – он был бесконечным и переливался под сполохами северного сияния так, будто состоял из драгоценных камней. После месяца в душной хижине наедине с жутким камнем и красноватым дымом, это показалось мне таким красивым, что дух захватило. Я не заметил, как начал тихо и счастливо смеяться, лежа в своем укрытии из шкур. Сам не знаю, отчего, скорее всего, от облегчения – я жив, хотя ухитрился свалиться с огромной высоты на острые камни, а истина оказалась простой, как и любые другие истины.
Адиаэль права – во всей этой будничной суете, тянущейся изо дня в день, нет ровным счетом ничего, имеющего хоть какой-нибудь смысл. Мы – Дети Дроу и не ведаем смерти, но это еще не гарантирует нам счастья – а вот любой человеческий лесоруб, стоящий утром на вершине высокого холма в прохладный летний день, когда закат наиболее яркий, а пчелы только начинают свою шумную деятельность с распускающимися бутонами, пожалуй, откроет нам смысл своего существования без особых затруднений.
Смыслом жизни может стать любая ерунда, главное, чтобы она значила для тебя так много, сколько не значишь ты сам. И особенно остро понимаешь это, только что едва не потеряв жизнь. Мой смысл - лицо Айна, когда он наслаждается последним моментом близости, и он сам делает все, чтобы я присоединился к нему в яркой круговерти удовольствия. Это имеет весьма мало отношения к любви, как ее понимаешь ты, моя романтичная девочка. Но именно это – то, чего я не собираюсь терять. А я – сид, и, стало быть, привык добиваться своего, невзирая на препятствия.
Жаль только, я не знал, какой из пустяков может прийтись по вкусу великолепной Адиаэль, иначе бы мне не пришлось тратить столько времени на совершенно ненужные вещи.
Впрочем, как выяснилось, Адиэль неплохо разобралась в этом вопросе и без меня. Когда я увидел ее снова, зайдя в невысокую юрту (так здесь называли эти странные жилища), то был поражен – несмотря на самое убогое окружение она оказалась вполне способна остаться все той же восхитительной женщиной, одним движением ресниц лишающим мужчину любого проблеска разумности. Волнующее тело скрывал обычный для этих мест наряд из шкур и меха, но волосы были все так же тщательно переплетены в сложной высокой прическе. Красавица даже по эльфийским меркам – и вдруг посреди окутанной дымом из очага юрты, принадлежащей человеку с широкими плечами, самоуверенным взглядом узких глаз и орлиным профилем. Которого, кстати, звали Рухтнас, и он действительно был отличным парнем, потому что не стал мешать и тут же вышел, отогнув полог из кожи.
Но это я узнал позже, а в тот, первый раз, при виде Адиаэль, великолепной красавицы и живой легенды, меня чуть не стошнило вяленым мясом, которое я съел недавно на привале. Она сидела на корточках возле очага рядом с маленькой человеческой девочкой с такими же темными, как у Рухтнаса, глазами. На моих глазах сида с явным удовольствием, написанным на красивом, гордом лице, грызла сырую рыбину, безжалостно впиваясь в мерцающее чешуйками тело ровными белыми зубами.
Увидев нас, сида передала рыбу девочке, тут же повторившей ее подвиг, и обворожительно улыбнулась. Меня передернуло – ее губы блестели недавним «лакомством». Тошнота прошла как только я вспомнил, что сам выгляжу хуже, чем последний дублинский нищий, вдобавок омерзительно пахну звериным салом.
«Здравствуй, Лассэль», - спокойно произнесла Адиаэль. Она выглядела довольной: гибкие ухоженные пальцы с множеством крупных перстней, гордая шея с жемчужным ожерельем поверх шкур, мягкая непринужденность манер. Поднимаясь, она добавила:
«Рада, что ты жив. Мне было бы жаль потерять своего сопровождающего, даже не начав толком путешествия. Впрочем, мне почему-то кажется, что оно некоторым образом само собой закончилось».
Увы, мне не было суждено высказать свою радость и потребовать выполнения сделки – снаружи, из-за стен юрты, внезапно раздался мужской гортанный вскрик и послышался странный шум, похожий на то, как если бы со всех окрестных елей вдруг обвалился снег. Или не с елей – а, скажем, с выскочивших из-под сугробов людей. Бросив взгляд в угол, где к стене юрты аккуратно прислонялась пара острых зазубренных копий из грубого железа, смазанных чем-то жирным, Адиаэль плавно подошла к пологу. Откинула его, выглянув наружу и открыв дорогу колючему морозному ветру.

URL
2009-07-23 в 11:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я опасливо заглянул через ее плечо – юрта Рухтнаса оказалась окружена толпой воинов. На то, что все они – воины указывали копья, мечи, незнакомо изогнутые луки и уродливые маски вместо лиц. Хозяин юрты стоял на коленях в снегу возле рассыпанного валежника, придерживая ладонью стрелу, торчащую из руки. Вокруг стрелы по рукаву куртки медленно расплывалось, впитываясь в мех, темное, нехорошее пятно.
Небесно-голубые глаза Адиаэль слегка прищурились – но лишь из-за ветра. Казалось, сида молча рассматривала то, что творилось снаружи, со спокойствием ледяной девы. Меня порядком успокоило, что она вроде даже не оценивала ситуацию как сильно угрожающую, только усмехнулась чему-то своему и неторопливо обернулась, кивая на молча застывшую «снежную гвардию».
«Опять забавляешься, Ильмарис? – спросила она на языке, который бы не поняло ни одно существо за пределами Валатерры. Было странно слышать, как посреди прокопченной от дыма юрты, окруженной дикарями с копьями, вдруг зазвучала истинно благородная речь чистокровных потомков дроу. Адиаэль обворожительно улыбнулась:
«Значит, это ты – ужасный Карвай, чудинский шаман, о котором я слышала от Рухтнаса столь много нелестного? Признаюсь, я считала его человеком»
«Ты плохо знаешь людей – они на что-то годны только под чутким руководством», - ответил за моей спиной незнакомый голос.
По языку и характерным вальяжным интонациям я без труда определил расу говорившего, и это окончательно пагубно повлияло на без того разыгравшееся воображение. Мне показалось, будто я снова нахожусь в домене нашего рода и наслаждаюсь изысканной обстановкой атрия - где полы покрыты бхаратскими и баскийскими коврами, ложа украшают множество ярких подушек и покрывал из тончайшего шелка самых замысловатых расцветок, а по мраморным колоннам вьются гибкие веточки плюща. Радостный и замкнутый мирок, никогда не слышавший о том, что на свете бывает полярная ночь, где почти не видно друг друга, если не повезет с северным сиянием.
Где дышат камни, сырая рыба становиться лакомством для благородных дев, а старая ведьма, недавно обмазавшая тебя с ног до головы салом, вдруг превращается в красивого эльфа со слепящей глаза молодостью черт лица и гладкой кожей. Я ни разу не видел этого сида доселе, что меня порядком удивило – в конце концов, мы живем всего в двух Городах.
Волосы у равнинного эльфа струились по плечам мягкими волнистыми нитями и пахли, словно были пропитаны ароматными маслами. Однако, они так и остались пепельными, словно седыми, как и у моей спутницы. Довольно нетипичный для нашей расы цвет, но вполне типичный - для темных эльфов, поэтому я решил, что вижу перед собой их непосредственного потомка из первоначальных родов Лары, уже второго после Адиаэль Лары-Орданс. Это можно было определить и по другим признакам внешности: у всех сидов высокий рост, но мало кто обладает столь могучим, идеальным как для боя, так и для любви, телосложением и характерным носом с гордой горбинкой. Должно быть, этому сиду не хватило самой малости, чтобы отец забрал его с собой – воспитать как темного эльфа. Впрочем, для дроу у него была слишком бледная кожа, по цвету похожая на свежее молоко, и странные глаза – празднично, я бы даже сказал - нездорово оживленные, прозрачно-желтые, как спелый крыжовник, и со спрятавшейся внутри, как косточка, легкой сумасшедшинкой.
Глаза существа, способного на неожиданные и порою шокирующие поступки. Я с неожиданной ревностью подумал, что из-за этого шального взгляда он, должно быть, привык к многочисленным взорам зрителей. Зрители везде одинаковы – они обожают настоящих героев, потому что на их выходки всегда любопытно смотреть. Впрочем, со злодеями, по большому счету, дело обстоит также.
Лично мне было бы весьма небезынтересно узнать, к персонажу какого склада мы с Адиаэль неожиданно попали на прием? Я не спросил сразу только потому, что решил – вскоре все разъяснится само собой, к тому же вдруг перестал чувствовать столь раздражающий запах и принялся наслаждаться знакомым благоуханием сидовского парфюма, наполнившего юрту. Что касается одежды сида, то на искусно задрапированные складки туники и свободных широких штанов были потрачены лиги тончайшего шелка – впрочем, на мой взгляд, он предпочитал чересчур вызывающие цвета. А вот про губы я при всем желании не сумел бы написать ни строки – потому что их попросту не было. Нижняя часть лица по-прежнему напоминала жвалы странного насекомого, что удивительным образом не портило мужественную красоту верхней части. Как будто они принадлежали совершенно разным созданиям. Кажется, Адиаэль пришла в голову та же мысль, потому что она задумчиво спросила:
«Кто тебя так?».
«Это я сам себя так», - весело отмахнулся сид, непринужденно располагаясь на ложе, только что созданном с помощью небрежного пасса рук. Вероятно, это была разновидность магии, позволяющая вырвать конкретную вещь из конкретного пространства - и сейчас под одним из сидов в Валатерре или в Патрии исчезло то, на чем он прохлаждался после розового вина и полуденных забав. Следующим пассом рук Ильмарис вернул себе лицо - выступающий вперед подбородок, губы сластолюбца и решительную складку возле них.
Надо сказать, меня все эти перемены несколько насторожили. Если предположить, что первоначальный облик сида с изуродованным ртом был настоящим – сейчас мы видели искусно созданную иллюзию или даже временную метаморфозу. Точно такую же, как образ старухи-шаманки, как два разных набора костюмов – на простой и парадный выход. Вероятно, на самом деле у него их гораздо больше…
Знание тонкостей магии могло означать только одно - в свое время она сильно пришлась незнакомцу по вкусу. Известно, что большинство из нас не тратит время на подобные изыскания – к чему, если все необходимое и без того предоставляется Городами и окружающими их плантациями? Вопрос, разумеется, риторический.

URL
2009-07-23 в 12:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И кстати, удивительно, но даже при таком уродстве голос того, кого звали Ильмарис, с самого начала оказался весьма приятен для слуха. Его хотелось слушать еще и еще, не сильно вдаваясь в подробности того, что именно он говорит. Для каждого из наших ораторов в Валатерре такой тембр был бы – весьма полезным приобретением. Улыбнувшись и продемонстрировав нам достоинства своей новенькой и сияющей белоснежными зубами челюсти, Ильмарис добавил:
«Это был единственный способ заставить их меня слушать. Почему-то магия действует на местных дикарей не так сильно, как членовредительство. Я думаю, это из-за климата – здесь так привыкли к фокусам природы, что уже перестали чему-либо удивляться. Ну, еще пришлось схватиться с парочкой претендентов на лидерство. Ничего особенного. Я молодец, да?».
«Ты просто безумец», - заметила Адиаэль, ничуть не меняя выражения лица, на котором читалось спокойное любопытство и некоторая радость. А Ильмарис ответил с неподражаемой гордостью:
«На это-то я и рассчитывал. Они тоже так решили – и с тех пор я в безопасности».
Я понял, что загадок, накопившихся за последние дни, мне хватает с лихвой и, кажется, уже пора приступать к разгадкам. Поэтому осторожно уточнил:
«А вы, вероятно, давно знакомы?».
«В некотором роде», - ответила сида и задернула полог, не обращая внимания на Рухтнаса, подниматься с колен которому сильно не рекомендовали приставленные к горлу копья.
«В некотором роде – любовники, - осведомил меня Ильмарис своим невероятным голосом. – А вот тебя, наш догадливый приятель, я раньше не видел. Впрочем, я тебе уже симпатизирую: ты не воспользовался моей игрушкой и не отправился обратно к себе подобным. Молодчина. Я знал, что рано или поздно ты приведешь меня к ней. Но никаких требований в награду – в конце концов, я же тебя вылечил!».
«Бывшие любовники. И он - сумасшедший», - вновь вздохнула Адиаэль, качая головой, а за стенами юрты вдруг как-то слишком тоскливо и оглушительно завыл вновь поднявшийся ветер».



-Я хочу пить, – вдруг жалобно заявил Тапилафьяма-младший. Дыхание мальчика заметно потяжелело за последние три часа, которые они провели, шагая по лесной дороге между разлапистых елей.
Стефана охватило то, что болтливые лионцы называли "де-жавю". Неожиданно он осознал, что не видел Тапи-старшего уже около нескольких дней. Ничего не зная про магов, кроме того, что с ними не стоит связываться, он ничуть не удивлялся тому, что для него и вредного мальчишки в этой чертовой иллюзии прошло разное время. Поразмышляв еще немного, Ветка пришел к выводу, что соскучился – по тщательно заплетенным косам цвета потемневшего золота, по зеленым кошачьим глазам, по бурным ссорам и не менее бурным примирениям в постели, на столе или ковре, по тем моментам, когда он молча вкушал что-нибудь из меню одного из лучших (чего скрывать?) поваров Лиона, а Тапи сидел на стуле напротив и нес очередную чушь улыбчивыми губами.
-Перехочешь, - ответил он и чуть не поскользнулся босыми ступнями (сапоги так и остались у охраны королевы Греине) на колючей шишке.
-Ну и чего ты опять злишься? Можно подумать, у тебя какие-то проблемы! – возмутился мальчик, едва поспевая за широкими шагами бывшего вулина. Его собственные мягкие замшевые башмаки явно не были приспособлены для лесных тропинок – периодически он останавливался, чтобы вытряхнуть из них мелкие камешки, а в результате – отставал еще больше.
-В данный момент у меня есть две проблемы, - подробно осветил ситуацию Ветка. – Ты и где носит твоего чертового братца. Но это не страшно – я почетный решатель проблем. Работа у меня, знаешь ли, такая. Одна из.
-А что будет, если ты сорвешь эти… молодильные яблоки, как вы договорились, а этот тип все равно откажется отправлять нас к брату? Он мне совсем не нравится, - судя по всему, Тапи-младший не был склонен принимать во внимание чужие инсинуации. Избалованный мальчишка отказывался верить в то, что ему могут попросту заткнуть рот. Стефан, которому такая позиция кого-то очень напоминала, спокойно отреагировал:
-Знаешь, однажды один мой… гм, приятель не хотел отдавать деньги. Тот еще был сукин сын, выходец из Бургундии, а это – самая большая задница мира, и люди там удивительно упертые.
-Он одолжил у тебя деньги? – полюбопытствовал Тапи-младший.
-Скажем, не совсем у меня, - ухмыльнулся Ветка, и сам понимая, что чересчур разоткровенничался. Должно быть, он тоже устал таскаться по чужому миру с вредным ребенком в довесок, пытаясь отыскать одного не в меру упрямого вулина. Может, кстати, уже и не вулина вовсе.
-И процентов к тому времени накопилось немало. А главное – я знал, что у него есть деньги, потому то накануне была ограблена крупная лавка в Ситэ. Его женщина в тот вечер получила дорогой подарок. Нам же – клялся и божился, что денег нет и не было, и к лавке он не имеет никакого отношения. Сукин сын прекрасно понимал, что мы не прикончим его, пока не найдем деньги. И действительно – мы обыскали весь дом и не нашли ни гроша. Но я нюхом чуял – где-то они все же есть.
-И как ты его уговорил их отдать? - мальчик из последних сил прибавил шага, чего Ветка совершенно не заметил, ответив:
-Не я уговорил. Раскаленная кочерга. Она кого угодно уговорит. Если не больно – думаешь о всякой белиберде вроде денег. А когда к тебе вот-вот прикоснется горячее железо – начинаешь думать о вечном. Об искусстве, например. В общем, он признался – оказалось, картины, висящие на стенах, принадлежат известному художнику, и купил он их только вчера. Считал, что мы тупые и не догадаемся. Это я к чему – уговорить, в принципе, можно любого, надо только выяснить, чем его прижать.
-Ну ты даешь! - буркнул младший Тапи вроде бы возмущенно, но с явным любопытством. – Как тебя вообще угораздило в это вляпаться?

URL
2009-07-23 в 12:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Как и другие – сам пришел, - пожал плечами Ветка. Ему льстило внимание Тапи-младшего к работе, к тому же эти воспоминания были не из самых худших и даже доставляли удовольствие. - Давно уже было. Я приехал в Лион, когда был старше тебя всего лет на пять, и сперва долго жил где придется. Потом осел в Тампле – мне нравились студенты, веселый народ и неглупый, согласный выложить деньги на реальную вечеринку. Я решил: а почему бы мне им не помочь? Так сказать, по доброте душевной. Нашел старый дом, который никому не принадлежал, а может, и принадлежал, я не уверен…
-А в полиции было не спросить? – ядовито поинтересовался мальчик. Стефан отмахнулся:
-Не догадался. В общем, по вечерам ко мне приходили гости – слухи разнеслись быстро. Они приходили – потому что у меня было весело, и я даже нанял пару девушек – красивых и проверенных, если ты понимаешь, о чем я. Впрочем, Пруденс права, тебе еще рано. В любом случае, я настаивал на обязательном осмотре у лекарей. У меня даже появились друзья - например, владельцы винных лавок. Я брал у них продукцию большими партиями, а накрутку делал всего ничего – место было новое, а желающих спокойно отдохнуть без лишних расходов оказалось много.
-И про королевские налоги ты тоже не догадался? – с умным видом спросил Тапи-младший. Ветка хмыкнул – надо же, какой начитанный ребенок. Он невозмутимо подтвердил:
-Вот именно. Как-то некогда было.
-Боги, а я-то еще от него чего-то ожидал! – трагически возвестил настырный мальчишка, обращаясь, видимо, к елкам. – И что было дальше?
-Ага, все-таки любопытно? – язвительно уточнил Ветка. – А дальше – меня заметили и оценили. В энную сумму золотых в месяц. Но не местные стражи порядка – у них не настолько много денег, чтобы отказываться от добавочной прибыли с таких, как я. Нет, это были вполне серьезные ребятки из вполне серьезной организации – впрочем, я уже знал, что рано или поздно они придут и подготовил пару интересных предложений. Но вот тут-то и вышла промашка: у ребяток конкретно пошаливали нервишки, несговорчивые оказались ребятки – в общем, мы не совсем поладили.
-И что ты сделал? – Тапи начал заметно отставать. Стефан отвел колючую еловую ветвь, пытавшуюся расцарапать ему лицо, и честно ответил:
-Мы так и не договорились, впрочем, они сами были виноваты. Пришлось им потерять ценного кадра. В Шамборе мои планы выслушали с удовольствием, предоставили ресурсы, и коска Тампля оказалась без крупной прибыли. Мы провели пару дел на их территории, прямо под носом несговорчивых ребяток, но так хитро, что обвинить нас оказалось не в чем. Даже полиция решила, что во всем виноваты местные и провела против них пару удачных рейдов. А когда к моему начальству пришли с претензиями, он только пожал плечами: мол, а я тут при чем? Ко мне тоже приходили, пытались уладить дело по-хорошему. Да только поздно – тогда был вторник, и я не стал менять решение.
-То есть, ты их подставил? – голос Тапи раздался откуда-то из-за спины. Должно быть, опять вытряхивает башмаки. Ветка весело оскалился:
-Все зависит от того, как назвать. Чему меня научили студенты - с помощью слов можно повернуть дело в любую сторону. Особенно правоведы – там, где есть двое, всегда найдется четыре мнения. Потом все стало совсем просто – в Шамборе мне уже доверяли… Эй, ты что творишь? Вот засранец.
Он подбежал уже поздно – сделав совершенно обалдевшие глаза, наклонившийся над какой-то подозрительной лужицей Тапи-младший вдруг принялся довольно быстро обрастать шерстью. Поджав строгие губы, Стефан хладнокровно смотрел, как меняются точеные черты узкого лица, становясь сперва какой-то странной маской, а потом и вовсе – козлиной мордой. Когда в двенадцатилетнем мальчике не осталось ничего человеческого, Ветка скептически хмыкнул:
- Говорила мне мама: не пей из луж, козленочком станешь. Пил всякую дрянь – вот козлом и вырос. А если серьезно – этого следовало ожидать. Я же предупреждал – здесь может случиться все, что угодно. Но вы с братом вечно нарушаете правила. Какого черта ты полез пить из лужи?
-Бэ-э!... Тьфу, то есть, ну Степан Ярославович! Откуда я знал? Я же вулин, нас никакой яд не берет! – жалобно проблеял козленок. Маленький, еще с трудом держащийся на тонких ножках, покрытый рыжеватой шерстью и очень встрепанный. Глаза у козленка были уже не обалдевшие, а невыразимо печальные. Ветка поморщился – придется приводить его в порядок раньше, чем предъявлять брату. Тапи точно не простит… Он наклонился и ободряюще потрепал Тапи-младшего между двух маленьких, неопрятных рожек.
-Ты не вулин и уже даже не человек… Не трясись, вот выберемся – и снова станешь собой. По крайней мере, я на это рассчитываю. Насколько это зависит от меня, ты останешься цел. Если я, конечно, не проголодаюсь, хвороста вокруг достаточно! - рассмеялся Ветка, демонстрируя белые зубы и черное чувство юмора.
Рассерженно фыркнув, козленок гордо встряхнул рыжей челкой и зацокал вперед по тропинке. А Ветка поднял с земли стеклянную банку, в которой лежало безжизненное тельце Дитя Цветов, - видимо, мальчик выронил ее из-за пазухи, когда наклонялся, чтобы попить из мутноватой лужицы.
-Ну вот, говорить мы все умеем, а как доходит до дела – и где наша гуманность? – проворчал он, без особого труда отвинчивая крышку и встряхивая банкой над тропинкой. Пикси, вывалившись на тропинку, открыл мутные нечеловеческие глаза, пару раз моргнул и снова вознамерился окочуриться. Но Стефан, не обращая внимания, решительно отшвырнул банку в папоротниковые заросли и поднялся.
-Делай что хочешь, только не вздумай лететь за нами, - строго предупредил он оживающего на глазах детеныша фейри. После чего отправился дальше - туда, где за тесно растущими елями уже виднелся просвет в непроходимых дебрях. Отогнув тяжелые еловые лапы, бывший вулин вышел – не на лесную поляну, как он предполагал вначале, а - на широкое плато над обрывом, заросшее северной травкой пастельных оттенков. Козленок уже стоял на самом краю, с любопытством заглядывая вниз. Но тут же отшатнулся – откуда-то из-под облаков на высоком сером небе на них обрушился рев, который обычно издают во гневе сородичи дядюшки Тапилафьямаэлеонориана и камелотской королевы Греине.
Ветка нахмурился: для полного счастья не хватало только драконов! Говорите что хотите, но иллюзии сами собой не возникают. Стефан был полон решимости после того, как покинет сей курорт, найти и прижать к стенке ответственного за все их с Тапи-младшим похождения. Но сперва – все же следовало выбраться. И если другого способа, кроме как сорвать молодильные яблочки и принести их Кощею, нет – что ж, тогда пора начинать думать. Он встал рядом с Тапи-младшим и тоже заглянул вниз.
-Мне это не нравится, - озвучил их общую мысль козленок, чьей наглости заметно поубавилось после обретения животного вида. – Степан Ярославович, что это?
-Полагаю, королевская оранжерея Лиона. Она сейчас как раз открыта для посетителей, - задумчиво ответил Ветка, усаживаясь на обросший мхом валун на самом краю обрыва. Вгляделся в крышу из стекла, сверкающую снизу отблесками солнца. К хитроумному зданию со стеклянными стенами вела удобная тропинка, а за долиной виднелись размытые в лиловой вечерней дымке горы осенних тонов. В целом, пейзаж был красивым – словно призванным отвлекать внимание от главной задачи.

URL
2009-07-23 в 12:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-А почему именно оранжерея? – сориентировался козленок, устраиваясь рядом на траве и не без труда складывая тонкие ножки так, чтобы было удобно лежать.
-Наверное, потому что она мне всегда нравилась, - предположил Стефан. – У каждого человека есть место, куда он приходит, когда у него неспокойно на душе, чтобы все хорошенько обдумать. Мне нравится оранжерея – там мало людей, а цветы – слишком беззащитны, чтобы выкинуть какую-нибудь гадость.
-Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не слишком любишь мир, в котором живешь, - прямо заявил козленок.
-А за что мне его любить? Что он мне хорошего сделал? – ответил вопросом Ветка, которого на самом деле волновали совсем другие проблемы: например, почему Кощей так туманно выразился насчет того, чтобы всего лишь сорвать для него молодильные яблочки?
Если «всего лишь» - то почему не сорвал сам? Или он только притворяется высококвалифицированным магом? Мафия есть мафия, в ней за все приходиться платить – иногда жизнью. Все это очень странно, и нужно напрячь память, чтобы вспомнить, чем грозила героям русских былин кража молодильных яблочек со взломом?
-Это неправильно, - печально заявил козленок. – Папа говорит, мир сам по себе – ни черный, ни белый. Плохим или хорошим его делает то, как ты на него смотришь. Поэтому глупо ненавидеть его за то, что сотворил с ним сам.
Стефан с удивлением взглянул в его сторону – Тапи-младший сонно моргал глазами, должно быть, долгий путь по лесу все же оказался для мальчика слишком тяжелым. Из-за его спины вспорхнул вполне живой, хоть и слегка помятый пикси и, недолго думая, приземлился прямиком между рожек. Сущий цирк. Бывший вулин хмыкнул:
- Твой папочка – идеалист. Первое, что сделает мир, когда ты решительно заявишь о себе – попытается отправить в расход. Он всех чешет под одну гребенку, и наша задача – не дать ему это сделать. Подрастешь – сам поймешь, если не поздно будет. Хотя я что-то сомневаюсь - вы, Урожденные как не в этом мире живете. Ты даже не представляешь, на что способна настоящая реальность, и с каким хладнокровием она будет давить на тебя, пока не сломает, как чертову куклу.
-На меня никто не давит, - упрямо возразил Тапи-младший, а Ветка ехидно ухмыльнулся:
-Значит, ты – большинство. Из тех, что не опасно, потому что не способно ничего изменить.
-Хм, а ты, значит, способен? – буркнул козленок, явно обидевшись. Но Стефан невозмутимо кивнул:
-Да, и смею верить, я это сделаю. Не для всех – это было бы слишком самонадеянно. Для одной отдельно взятой расы. Я всего лишь хочу немного больше справедливости. Сперва разберусь с бардаком, затем нужно будет придумать, как доказать людям право на свое существование, а дальше все будет просто – сеть тайных донорских пунктов, теневая экономика, работающая под прикрытием государства, и все остаются довольны.
-А ты становишься героем, - со скепсисом подсказал Тапи-младший. – Каждый, кто идет к власти, прикрывается благородными мотивами…
-А я становлюсь героем и управляю всем этим делом, - добавил Ветка и насмешливо посмотрел на козленка. – Видишь, все просто. Только не слишком ли умно для двенадцатилетнего мальчика?
-Я же – урожденный вулин. Ты сам говорил, мы – странные, - ответил козленок, и оба молча задрали голову, потому что с неба снова раздался оглушающий рев.
-Кажется, нам лучше поспешить, - поежился Тапи-младший, и, на сей раз, Ветка с ним согласился. Они спустились по узкой «козьей тропе», что виляла между ложащейся почти навзничь под напором ветра блеклой травой. Стефан только хмыкнул, увидев уже у самого подножия холма неаккуратно прикрученную пеньковой веревкой к толстой дубовой палке табличку, надпись на которой ясно гласила: «Не влезать, убьет!».
-Вот интересно, кто? – пробормотал он и, услышав очередную порцию рева откуда-то из поднебесья, поморщился: - Хотя я догадываюсь…. Стоять! – приказал он козленку, когда тот подбежал к входу в оранжерею, гостеприимно сверкающему в лучах закатного солнца витражами распахнутых дверей. Тапи-младший недоуменно оглянулся, и Стефан пояснил:
-Или Кощей не все нам сказал, или я – не сир лионской диаспоры. Поверь, этот недо-делец не расстроится, если мы не вернемся. Похоже, не сильно и рассчитывает. Так что вспомни, как ты стал козленком, отойди и, ради Богов, не путайся под ногами!
-Самый умный, да? - все-таки огрызнулся Тапи-младший, но благоразумно отошел. Ветка осторожно заглянул внутрь и едва не расхохотался, увидев тонкие светящиеся нити, натянутые над чистым, будто недавно вымытым полом между раскинувшимися повсюду растениями. Он так и думал – подобные штуки часто встречались в шамборских домах и в лавках обеспеченных купцов, готовых заплатить магу за сохранность своей собственности. Дешевый фокус, давно уже известный всем существующим коскам лионской мафии.
-Эти штуки опасны, придется их перешагивать, - пояснил он козленку. – Только будь осторожнее, а не то, боюсь, нам придется пообщаться с хозяином этого местечка. И это вряд ли будет король Филипп или покойная Элоиза Красная Грудь.
Кивнув, козленок осторожно зацокал копытцами по мраморному полу. Пока он преодолевал тревожно вспыхнувшие навстречу нити, Ветка уже нырнул под нависшие над дорожкой заросли вьющегося плюща. И очутился на усыпанной розовым гравием площадке, в центре которой стояла массивная деревянная кадка с обычной яблоней, вытянувшейся аж до самой стеклянной крышей. Несмотря на обычность, яблоня оказалась усыпана белыми и ароматно пахнущими цветами – и в то же время, с узловатых ветвей, притягивая их к земле, свисали на тонких черенках спелые, налитые соком яблоки.
И вокруг стояла – такая тишина, что было слышно, как отрываются и падают на землю, кружась в полете, белоснежные яблоневые лепестки.
У Ветки моментально заныло в желудке. До него дошло, что он теперь в человеческом облике - а значит, иногда, наверное, следует кушать. Уже не ради удовольствия, а чтобы организм продолжал бесперебойно функционировать дальше. Должно быть, эти плоды такие же аппетитные на вкус, как и на вид. Так легко представить, как он вонзает зубы в податливую мякоть, как стекает по губам липкий, прохладный сок, как приторная сладость ласкает небо и спускается вниз по пищеводу…
-Степан Ярославович, а что ты делаешь? – донесся до него будто издали тревожный голос. Ветка довольно прищурился – этот голос вдруг показался ему очень похожим на голос Тапи. Его Тапи - ярко улыбающегося и настороженно хмурящегося в зависимости от настроения. Такого славного и понятного со своими сковородками, а вовсе не расчетливого типа папочкиной породы. Ему понравятся яблоки – не могут не понравиться, ведь они столь же невыносимо сладкие и близкие, как он сам…
Пальцы бывшего вулина даже не коснулись гладкой кожицы, готовой лопнуть от собственной спелости. Он успел лишь раздвинуть клейкие листочки, окружающие черенок, - как неумолкаемый, оглушающий вой заполнил оранжерею. Вой метался от одной стеклянной стены до другой и был пронзительным, как голос сварливой базарной торговки, усиленный раз в триста.
Мгновенно придя в себя, Стефан потряс головой и уставился на козленка. Который, в свою очередь, смотрел на него растерянным взглядом, явно не понимая, что происходит. Тапи-младший что-то спрашивал, но из-за рева Ветка ровным счетом ничего не услышал и только мрачно выругался, досадуя сам на себя.
Обычная охранная магия. Медовая ловушка - в Лионе хватало специалистов, способных сделать что-нибудь похуже светящихся нитей над полом. И он – умный и опытный глава одной из крупных мафиозных косок - так польстился на свежий плод, что забыл про всякую осторожность!...
Красивый, свежий – и сладкий. Не в первый раз, верно? Ветка злобно ощерился, но не успел выругаться снова – стеклянная крыша мелко задрожала, когда небо над нею вдруг снова заревело, затряслось, и огромная черная тень закрыла от них разноцветные витражи. Даже воздух, казалось, сгустился в предчувствие опасности.
Первым среагировал, как ни странно, Тапи-младший – метнулся в ближайшие кусты. Ветка повторил его подвиг – кусты оказались колючим шиповником, что не лучшим образом отразилось на остатках одежды и теле. Чертыхнувшись от боли, Стефан поднял голову – и увидел, как по стеклянным стенам бегут крупные трещины, уничтожая место, где он любил гулять в одиночестве, если выдавалась свободная минута.
А вслед за этим – раздался нестерпимый звон, равного которому Ветка еще никогда не слышал. Стекло рухнуло вниз, наполнив мир сверканием тысяч осколков. Уши заложило сразу же, поэтому громовой голос, раздавшийся с небес, Ветка услышал – словно через плотно сложенное в несколько слоев сукно.
-Всем стоять и не двигаться! – возвестил голос. - Выходить по одному с поднятыми руками! И если это опять ты, горбатый, то знай – на этот раз извинениями не обделаешься… эээ… ты меня понял!
Стефану по прозвищу Ветка частенько приходилось бывать в ситуациях, которые никак нельзя было отнести к безопасным.
Однажды, еще совсем юным, он собирался драться с тремя братьями одной очень своенравной девушки. У них были короткие мечи – и у него тоже был отличный булатный клинок, выкованный им самим в кузне отца. Уже в то время он казался крупнее своих ровесников и вполне мог бы выдержать схватку даже со взрослым мужчиной. Но противников было трое. Тогда все как-то обошлось, но потом Стефан еще долго не ходил по беспорядочно застроенным улочкам Плескова без оружия. У него почему-то сложилось твердое ощущение того, что именно в тот момент он мог погибнуть, если б не вмешательство посторонних сил, удержавших его на границе жизни.
Потом, почти сразу после того, как он оказался в Лионе, его напоил чем-то странным случайный попутчик - человек, лица которого Стефан не мог вспомнить. Он только помнил ощущение шарящих по телу рук, не то ищущих кошелек, не то надеющихся на что-то еще. Ладонь среагировала сама – сжалась в кулак, чтобы нанести удар по лицу. Один, но точный и крепкий, превративший морду типа в кровавую маску. От той ночи у Ветки остался панический ужас перед состоянием, когда он слабо контролирует свой разум, и радостное ощущение того, что он опять избежал неминуемой смерти.

URL
2009-07-23 в 12:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И наконец, уже спустя годы, он лежал возле каменной стены в одном из закоулков Марэ, и это было для него не впервые – вот так лежать, скорчившись и прижав к боку раненую руку, откуда, впитываясь в тонкий, дорогой батист, льется красная, горячая, человеческая кровь. Прижавшись ухом к холодным доскам уличного помоста и чувствуя во всем теле непривычную слабость, он прислушивался к разговорам где-то совсем неподалеку. А может, ему только так казалось – узкие кривые закоулки Марэ, в простонародье – «Болота», очень странно преломляют звуки.
Например, предсмертный стон здесь не слышит никто, а вот звон монет в кошельке – кому нужно, тот услышит.
Он лежал так уже долго – настолько долго, что рука начала неметь, а дощатый помост улицы вокруг него пропитался кровью и стал темным. Ребята, которые искали его, были из коски Дю Га, хвастливого лионца, держащего Ситэ и любящего надушенных женщин, аквитанские вина и бургундские кружева. Смеясь и опошляя ситуацию скабрезными шутками, они загнали его в эту ловушку, как потерявшую привычную осторожность крысу, и непременно прикончили бы, если б нашли. Но постепенно голоса стихли вдали, а он выбрался из закоулка, готовый в любую минуту рухнуть в обморок от кровопотери. Пошатываясь, точно пьяный, зашагал в сторону моста, периодически останавливаясь отдохнуть и прижимаясь к холодной стене очередного дома.
Или ему только казалось, что он двигался – реальность перед глазами уже расплывалась в мутную картинку. В ту ночь у него были все шансы умереть, и он даже был готов отнестись к этому философски – что ж, такова его личная плата за независимую, полную приключений жизнь в этом опасно-красивом городе, чей могучий дух был, казалось, соткан из искристого вина и ненужной доблести.
А потом он встретил Дару. Рыжая грива, чувственное тело, потусторонний взгляд и бешеные зеленые глаза блудливой кошки. Именно в ту ночь редко питавшийся вулин пожелал крови - она сбила его с ног быстро, одним изящным взмахом тыльной стороной ладони. Она была невероятно, не по-женски сильная, впрочем, в тот момент его сбил бы с ног даже ребенок. Затем вампирша наклонилась над его лицом, словно изучая, и оскалила белоснежные клыки, почти прикоснувшись ими к судорожно напрягшейся шее.
И вдруг отстранилась, окинув Стефана томным взглядом. Легкая улыбка тронула яркие губы, и в полузабытьи Ветка увидел, как женская фигура, почти не касаясь грязного помоста тяжелым подолом бархатного платья, принялась удаляться по узкой улице.
Казалось, Судьба продолжала играть на его стороне – красивая, как роза в корзинке лионской цветочницы, и опасная, как ее шипы, вампирша была готова уйти, оставив неожиданно понравившегося ей мужчину в дорогом, окровавленном наряде умирать в глухих кварталах Марэ без посторонней помощи. Действительно умирать – он чувствовал приближение смерти всей своей привыкшей к опасности шкурой. Но вместо того, чтобы подумать о себе и о том, как он будет отсюда выбираться, почему-то мучительно вспоминал все, что знал о вампирах. И чем больше вспоминал, тем больше ему казалось – он, наконец, нашел то, к чему шел так долго. Из-за чего когда-то уехал с Рыбацких островов и уже давно ведет эту неестественную, полную притаившейся смерти и запекшейся крови жизнь…
Последним, кого он вспомнил, был Тапи. Две косы цвета потемневшего золота. Улыбчивый рот и привычка оживленно болтать о вещах, о которых не следовало бы. Сказка ожила в его памяти, и тогда Стефан по прозвищу Ветка решился.
Он не стал делать широких жестов, просто окликнул ее негромким: «Эй, подожди!» - все, на что его хватило. Под изучающим взглядом молча рванул тонкий батист рукава вперемешку с грязными кружевами и вытянул вперед загорелую, мускулистую руку, по которой бежали, образовывая на коже странные паучьи узоры, тонкие струйки крови. Пальцы дрожали от напряжения, он оглянулся на переулок - кровавые пятна отмечали его путь. Не так уж далеко он ушел, хотя шанс выжить еще оставался – Ветка привык рассчитывать на свой крепкий организм. Но он точно знал, чего хочет – и только вновь уверенно посмотрел прямо в заинтересованные глаза с красными отсветами внутри зрачка, расширенного, как у наркомана, принявшего дозу редкого восточного наркотика, которым в Шамборе недешево торговала лионская мафия.
К тому времени он уже был - подтянутым, широкоплечим и привыкшим ухаживать за своим телом мужчиной с решительным лицом, твердыми скулами и перебитым носом. Вероятно, это сыграло свою роль - уже на следующий день они занимались с Дарой любовью на огромной кровати, и его здорово подташнивало от впервые выпитой крови.
И до этого, и после этого он не раз рисковал собой, но почему-то никогда не испытывал такого ужасающе спокойного понимания, что еще немного – и Стефана по прозвищу Ветка не останется в живых. Должно быть, в жизни каждого существа есть своеобразные узловые моменты, в которые Судьба решает - стоит ли оставлять его в этом мире дальше? И, возможно, своими неосознанными действиями можно повернуть ее мнение в ту или другую сторону.
А все остальное – только собственный выбор. Например, сейчас ощущения смертельной опасности не возникало. Будто и рев над головой, и осколки стекла, и жгучие царапины от колючего шиповника, и детеныш пикси, метнувшийся у него перед глазами, – все это было лишь глупой игрой. Иллюзией.
Словом – одной большой ложью.
Он решительно поднялся, игнорируя высунувшуюся из кустов перепуганную мордашку «не имаго». Невесело ухмыльнулся: видели бы его сейчас вампиры из Шерпантье! Наверное, бы порадовались и получили повод для сплетен на ближайший год… Полуголый, порядочно исцарапанный и взлохмаченный Ветка помахал высоко поднятой рукой.
-Эй, я здесь, приятель!
Змей Горыныч оказался возле него раньше, чем Стефан успел опустить руку – человеческие реакции сильно отличались от привычных вампирских. Ветка сумрачно оглядел нависшую над ним тушу – у Змея Горыныча была лишь одна голова, вместо двух остальных виднелись огромные шрамы, явно полученные в бою. Видимо, до него здесь уже погиб бесславной гибелью не один Иван Царевич. Ну что ж, он вовсе не собирается составлять им конкуренцию.
-Тормози - приехали, - устало сказал Стефан. – Теперь будем разбираться без нервов. Ты кто такой?
-Да ты что, парень, с Луны свалился? - опешил Змей Горыныч, от удивления присаживаясь на ближайшую клумбу. Впрочем, королевская оранжерея и без того сильно напоминала руины, чтобы можно было всерьез жалеть о прекрасных цветах из всех уголков света. Ветка, которому слово «Луна» напомнило одно лионское кафе, досадливо скривил уголки губ:

URL
2009-07-23 в 12:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Давай без глупостей. Ты говоришь, кто ты и чего тебе надо, а я – говорю, кто мы такие и зачем пришли.
-Что, даже так? Тогда я – охрана, - вполне мирно заявил Змей Горыныч. – Если ты за молодильными яблочками – то передай Кощею, что я его скорее в гробу увижу, чем он их заполучит. Достал уже вконец, мутант мрачный.
-Полностью согласен, - сухо сказал Ветка, оглядываясь: козленок выбрался из кустов и принялся отряхиваться, пытаясь сделать это с помощью аккуратных копытец. На его кудлатой спине сидело Дитя Цветов и зачем-то корчило физиономии. Похоже, вернулся привычный цирк… Ветка прищурился:
-А с чего ты решил, что я пришел за молодильными яблочками? И вообще, если уж всерьез опасаться непрошенных гостей – не легче запереть дверь? Это во-первых…
-Там была табличка, - напомнил Змей Горыныч с неожиданной язвительностью. – Для таких умных, как ты и твои животные.
-Они не при чем, - сурово пресек поползновения Стефан и даже не из-за Тапи-старшего.
В мафии, по крайней мере, шамборской, не считалось за честь использовать для своих целей детей – они хоть и жестокие маленькие засранцы, способные замучить насмерть беззащитного котенка, но все же далеки от взрослых игр. В Тампле, как он знал, дело обстояло так же – дон Флориндо тоже придерживался неписанногокодекса «омерты», принятой в темноморских косках. А вот в рабочих кварталах случалось всякое, на то они и дно общества, чтобы там водилась самая мутная рыбешка. И кстати, рассуждая здраво, Ветка был склонен признавать, что с появлением его «доброго знакомого» Сайлеса в Карузель стало куда спокойнее, чем раньше.
Впрочем, на подобные рассуждения сейчас не было никакого времени.
-Во-вторых, кто сказал, что я пришел их воровать? – хладнокровно продолжил он, мысленно махнув на все рукой. – Например, я мог бы их купить – если бы знал, кто хозяин. Ну и, в-третьих, юриспруденция, конечно, не мой конек, у нас для этого есть свои специалисты, но даже в народе говорят: не пойман – не вор. Разве нет?
-А это что? – Змей Горыныч кивнул в сторону яблока, валяющегося на полу, вернее, на том, что от него осталось.
-Само упало, - безмятежно улыбнулся Стефан. – Вот видишь, нам вовсе нечего делить. Так кто хозяин этого… гм, бывшего очаровательного местечка? У меня к нему деловое предложение.
-Государственная собственность, поэтому и не жалко. Но тебе все равно не светит, ибо Охранный устав, - сообщил Змей Горыныч таким голосом, будто выдавал секретную информацию. Ветка хмыкнул, ничуть не удивившись. Все ясно, хозяина не существует, потому что те, кто плетет эту иллюзию, похожую на затягивающуюся сеть, еще не выбрали из его головы подходящий образ. Стефан тяжело вздохнул: ну что ему стоило в тот момент, когда бабушка рассказывала устроившейся на печке голоногой ребятне старые добрые сказки – заткнуть уши и не слушать сюрреалистический бред про Кощеев-носителей горба и мощного магического потенциала, а также - про огромных, трехглавых бестий, способных за один присест сожрать лошадь?
И заметьте, не какую-нибудь захудалую пони…
-Но так как я не верю ни одному твоему слову, можешь сразу готовиться к смерти, наглый ворюга, - в это объявление Змей Горыныч вложил весь свой пафос и, прежде чем Ветка успел возмутиться, что он – не наглый ворюга, а честный мафиозо, задумчиво добавил:
-Да, вспомнил. По Охранному уставу, пункт двести сорок один «Б», тебе все же разрешено со мной сразиться, - он распростер огромные кожистые крылья - как у летучей мыши, но раз в тысячу больше. Помахал ими в воздухе, подняв небольшой смерч из обрывков травы и листьев.
-Если победишь меня – получишь свои яблочки. В количестве сколько унесешь. Можешь немного подумать, это разрешено пунктом двести сорок три «А», - с этими громогласными словами он снова сложил крылья на спине, покрытой крупными золотистыми чешуйками, и уставился на Ветку так, словно ему и впрямь было интересно, что тот предпримет.
Стефан подумал и предпринял:
-Оставь их себе, они мне не нужны. А обязательно так орать? А если бы я оглох – как бы стал с тобой сражаться?
-Это так полагается - командный голос, - несколько виновато заметил Змей Горыныч, а козленок, все это время прижимающийся к Веткиной ноге, встрял тревожным шепотом. Глаза у него были злые.
-Ты что, совсем свихнулся?! Как мы будем искать брата?
-Там посмотрим, - махнул рукой Стефан, не обращая внимания на Змея Горыныча, задумчиво пыхнувшего облаком пара из обоих ноздрей сразу. – Кощей - нормальный деловой мужик. Думаю, как-нибудь договоримся.
Судя по ошарашенному виду Тапи-младшего, он ожидал от Ветки чего угодно, только не приступа миролюбия. Змей Горыныч, вспомнив про свои функции, тем временем попробовал еще раз:
-Время вышло по пункту двести сорок три «Б». Готовься к смерти, богатырь! Сперва я побежу… победю?... одержу победу над тобой. А потом твоего козленка – съем! - дракон кровожадно щелкнул огромными клыками. Тапи-младший метнулся за Веткину спину, а Стефан посочувствовал:
-Любишь козлятинку? Я предпочитаю фрикадельки из говядины, у меня есть знакомый – он их так готовит… Да не трясись ты! – рявкнул он на козленка. – Сейчас мы пойдем в лес, встретим там зайца, поможем ему выбраться из силка. Потом встретим медведя, достанем ему стрелу из лапы. Затем встретим щуку и бросим ее в воду. Выйдем к побережью, там должен быть остров. На нем – дуб, на дубе – сундук, если я, конечно, правильно помню последовательность. Вот, ей-боги, не могу вспомнить, при чем во всей этой темной истории жар-птица, в общем, на месте разберемся.
-Степан Ярославович, у тебя истерика, да? – расстроено спросил рыженький козлик, а бывший вулин, уже не в силах больше сдерживаться, расхохотался здоровым смехом существа, не раз избегавшего верной гибели.
-Ты еще половины не знаешь! Наши сказки – это вам не Красную шапочку в лес одну-одинешеньку посылать! – отсмеявшись, сказал он и обратился к дракону: - Ну, ты уже понял? Не буду я с тобой драться.
-Не будешь, - неожиданно покладисто согласился Змей Горыныч, заставив Ветку подозрительно нахмуриться. – Потому что у тебя меча-кладенца нет, а так не полагается по Охранному уставу, пункт… ну, не суть важно. Пожалуй, я тебе помогу. Ты мне сразу понравился – люблю эгоистичных, упертых сволочей. У самой границы тридесятого царства – это пара верст отсюда, есть большой холм. В нем схоронен меч-кладенец, а рядом сидит Кот Баюн. Если сумеешь его уломать - а это под силу только эгоистичным, упертым сволочам – то возвращайся. Я всегда здесь, у меня контракт. Да, с Баюном там поосторожнее: как погранец он ничего, но с нервами после последней разборки не все в порядке, чуть что – сразу когти выпускает…
-Ты не пугай, я уже пуганый. Плохо слышал? Я вовсе не собираюсь с тобой… - Стефан осекся. Сел на разворочанную землю и закрыл глаза, не обращая внимания на что-то спрашивающего козленка, порхающего перед носом пикси и продолжающего нести чушь дракона.
Это было не просто давно – а в какие-то заоблачные времена, о которых если и вспоминать, то с недоверчивой улыбкой.

URL
2009-07-23 в 12:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Он стоял на берегу, нежно обнявшись с сероглазой, обычно смешливой, но сейчас – очень грустной девушкой, о которой помнил, что была она - стройной, как молодая елочка. Морской ветер сплетал воедино его жесткие темные волосы и ее светлые русые косички, заплетенные, по обычаю, в несколько рядов. Со слезами в чистых серых глазах девушка призналась, что родители уже выбрали ей жениха из купцов, и теперь все зависит от него: либо она, как благодарная дочь своего отца, выходит замуж и рожает десяток-другой маленьких чертенят с торговой жилкой. Либо, как истинная дочь этой суровой земли с ее холодным ветром, – бросает все и идет за ним хоть на край света (хотя куда уж, собственно, дальше).
«Как скажешь, так и будет», - проговорила она тихо, прильнув к его груди, которую уже тогда не могла так просто обхватить тонкими девичьими руками. «В твоем роду, похоже, был медведь», - шутили про Степана соседи, с завистью косясь на могучего сына покойного кузнеца.
Она молчала, ветер дул, море шумело, а он – стоял и щурил серые глаза, сам не зная, что сейчас они стали почти серебристого, решительного оттенка.
Что могло ждать его здесь, в старинном граде Плескове, среди знакомых и родни? Карьера старосты Ремесленного конца? Кузня, доставшаяся в наследство от отца? Любящая жена и десять маленьких чертенят с холодными глазами?
Неужели ему так мало нужно? «Выходи замуж», - сказал он спокойно, и девушка сразу отстранилась: «Как скажешь».
Трудно собрать жизнь по кусочкам. Словно мозаика, она скрывает свою истинную суть за бесконечным числом вариантов. Но однажды, в один момент, словно прозреваешь – и сложенные воедино кусочки рождают красивую, захватывающую дух картину. Там, на берегу моря, он точно знал, чего хочет. Так же, как в темном переулке Марэ, когда встретил Дару.
Наверное, это важно – точно знать, чего ты хочешь?
«Тик-так», - с опаской сказали механические часы, и Стефан обхватил руками голову с тревожно прорезавшей лоб морщиной. Он сидел и мучительно вспоминал. Полутемная зала «La Lune». Сигаретный дым в воздухе. Хриплый голос баска-менестреля. Второй баск разносит подносы с едой и напитками. Смех парочек за столиками и мелькающие у барной стойки рыжие косы.
Нет, не рыжие – цвета потемневшего золота.
Освещенная сотней свечей на модной люстре (одна такая, говорят, уже рухнула в самом Блуа, после чего об этом написали в столичных газетах, и люстры в новом сезоне стали особенно модными), шикарная до приторности зала «Мефистофеля». Вымуштрованные официанты, готовые за свою зарплату облизать тебе сапоги. Марочную выпивку приносят в вычурных хрустальных графинах. В общем, лучший сервис в городе. Тапи, стройный, изящный в парадном приталенном камзоле, с косами цвета потемневшего золота, тычет вилкой в нечто воздушное в вазочке перед собой и недовольно морщиться: «И это они называют едой?».
Спальня на втором этаже «La Lune». Полумрак, только в окна заглядывает полная Луна, дарящая эйфорию вампирам высшей иерархической ступени и сумасшествие - низшей. Тапи, что-то напевая, выходит из ванной комнаты. Из одежды на нем – полотенце, обернутое вокруг женственных бедер, на гибком теле еще не высохли капельки воды. Мягкие, только что вымытые до блеска пряди цвета потемневшего золота рассыпаны по плечам. Стефан, в той же спальне, в черном кожаном кресле, часом раньше. Тапи у него на коленях с расстегнутой шелковой рубашкой светло-зеленого цвета. Ветка, сладострастно прищурившись, целует его грудь.
Стефан по прозвищу Ветка был готов смеяться во весь голос: любовь, описанная в романах, все-таки существует!
И если он готов на огромные жертвы ради того, чтобы хоть немного подогнать под себя мир – то весь мир он, в свою очередь, согласен кинуть под ноги одному строптивому вулину с волосами цвета поблекшего от времени золота. Так вот почему проклятая иллюзия отсылала его все дальше и дальше от цели, словно нарочно запутывая – теперь еще и Кот Баюн с его нервами откуда-то взялся! Все дело – только в его голове.
На Рыбацких островах говорят: если ты точно не знаешь, куда плывет твоя ладья – ни один ветер не станет попутным. И если ты – сам себе часовщик, то всегда сумеешь безболезненно добавить к часам еще одну небольшую деталь без ущерба для совершенства механизма – ну, пусть будет хотя бы… украшением?
А теперь, когда он, наконец, разобрался в своих собственных мозгах, можно приступать к решительным действиям.
-Мы никуда не идем, - сказал Стефан, медленно открывая глаза, горящие холодным серебристым оттенком. Тапи-младший отшатнулся:
-Боги, ты меня пугаешь… Почему на этот раз? Ты передумал спасать брата?
-Напротив, я как раз решил, что пора заканчивать нашу веселую прогулку и начинать действительно его спасать. Только мы туда полетим. На нем, - он кивнул на Змея Горыныча, посмотревшего сверху с подозрительностью и сочувствием. Если бы он мог, то и лапой бы у виска покрутил, но Ветке, вошедшему в здоровый мафиозный раж, уже все было, говоря по-русски, трынь-трава:
–Эй, приятель, как насчет небольшой самоволки? А то все – устав да устав, не надоело? Начальство-то, небось, на тебя все свалило, а само штаны… гм, чешую где-то по кабакам просиживает. Надо бы подкинуть меня в пару мест. Взамен – отдаю козленка.
-Совсем спятил! - буркнул рядом Тапи-младший и заткнулся. Подумав, Змей Горыныч кивнул:
-Идет. Расплачиваться на месте будешь?
-Как полагается, - Ветка оглянулся, на его лице застыла радостная ухмылка. – И где это маленький выверт природы? Он вроде говорил, что готов исполнить мое желание? Так вот, у меня как раз одно образовалось…



Ежи проснулся от нехорошего ощущения – сердце на секунду замерло, и земля словно ушла из-под ног. Неясная тревога – определил он это ощущение, пытаясь разомкнуть слипшиеся после крепкого сна ресницы. «Интересно, Анвар все еще сидит под окнами?» - первым делом подумал он и сам удивился: почему его так внезапно обеспокоила судьба незадачливо влюбленного бывшего работорговца?
Вообще-то, это ему следовало бы чувствовать себя жертвой. Это его изводили преследованиями, запугивали невменяемым видом и довели до того, что он пытался держаться под защитой сильного и надежного Кима, виноватого только в том, что и сам оказался чересчур бхаратцем. Впрочем, о единственном поцелуе Ежи был согласен забыть как о дурном сне – когда Ким понял, что доставляет русу неприятные ощущения, то тут же прекратил все попытки. И потом вел себя как исключительно преданный друг, а глаза у него при этом были – спокойные и добрые…
Взгляд Анвара так легко вспыхивал моментальной яростью, что Ежи невольно становилось страшно за вроде неглупого юношу, которому приходится трудно, когда нужно держать себя в руках. Рус был всерьез взволнован там, в саду – евнухи увели его слишком быстро, даже не дав толком ничего объяснить, приободрить или попросить не делать глупостей. Если Анвар вообще способен не делать глупостей, когда дело касается напора собственных эмоций. И как он на рынке-то справляется? Хотя, судя по тому, что Ежи успел увидеть, побывав в доме уважаемого Масудевы-эфенди, дела у его младшего сына шли весьма неплохо - должно быть, покупателям искренне нравился обаятельно молодой, обладающий вежливыми манерами и привлекательный внешне торговец, который умел улыбаться так, словно сияло солнце. Да и в целом, как показало время, был вполне даже неплохим человеком, разве что чересчур настойчивым в попытках понравиться.
Словом, никаких видимых причин для беспокойства нет – вот и Джетта подтвердил, что Анвар под надежной охраной. Стало быть, в этот раз ему придется обойтись без дурацких поступков, продиктованных исключительно вспыльчивостью и неумением держать себя в руках. «Наверное, я просто так рад, что с ним все в порядке, что никак не могу расслабиться», - «логично» решил Ежи и на этом успокоился, собираясь снова заснуть, раз уж в кои-то веки все абсолютно точно хорошо…

URL
2009-07-23 в 12:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ежи? - раздался шепот где-то рядом. С жалобными нотками, в которых отчетливо слышалась тщательно сдерживаемая паника. – Ты спишь?
-Уже нет, - прошептал в ответ Ежи, стараясь хоть что-нибудь разглядеть – ночь выдалась удивительно беззвездной. Воздух был густым и влажным, полным предчувствия сезона дождей. В спальне калифа по-прежнему нехорошо пахло болезнью и мужским потом, и рус невольно поморщился. Впрочем, ему следовало бы порадоваться: теперь, когда стараниями Цини он избавлен от болезни, мучавшей его все эти годы, то можно не опасаться неизбежного приступа. Так, посмотрим - новый доминус совсем рядом, практически на расстоянии вытянутой руки, его пальцы касаются обнаженных бедер Ежи. Обычно этого было достаточно, а сейчас – даже не причиняло особых неудобств… «Да, я же собирался поблагодарить Цини еще раз», - вспомнил Ежи и все же заставил себя стряхнуть сон, тут же вздрогнув.
Из темноты вынырнуло донельзя расстроенное лицо котенка, освещенное своим собственным мягко фосфорецирующим взглядом. Смотрелось жутковато, но Ежи все же приподнял голову с вновь нахлынувшим ощущением «что-то идет не так». Зевая, собрал с мягчайшей подушки разметавшиеся во сне светлые пряди и привычным движением собрал в подобие хвоста. Тем временем юный демон уселся по-бхаратски между ним и спящим калифом, обхватив себя хвостом, и почему-то стиснул тонкие пальцы на коленях так, что на костяшках появились неяркие голубые пятна.
-Ежи, вот ты умный, скажи мне - людям обязательно дышать или я опять все перепутал?
-Ну да, конечно, без этого они не смогут жить… Что, опять? – сон моментально слетел с руса, и он рывком сел на кровати, недоуменно вглядываясь в очевидно нездешние, изумрудно светящиеся и совершенно несчастные глаза. Глаза ребенка, который, кажется, сейчас заплачет. Великие Боги, этого еще не хватало!
Кажется, эти сумасшедшие сутки никогда не кончатся, а у него уже просто не осталось сил – их отняли все эти неожиданно нахлынувшие воспоминания о прошлом (с чего бы вдруг, кстати? Неужели тоже спасибо Цини?), переживания по поводу ходящих по Спальням слухов о любимых калифских развлечениях (хотя с неизбежным злом Ежи уже мысленно примирился – а что еще оставалось делать?), беспокойные мысли об Анваре (честное слово, хуже ребенка), суета вокруг доминуса (какой педагогически запущенный случай, и куда только родители смотрели)…
Рус прижал руку к груди, пытаясь успокоиться и все еще не решаясь обернуться. Светловолосые пряди высвободились из некрепкого захвата ладони и прикоснулись к лицу. Ежи по инерции вздрогнул: если ему не послышалось, Цини спросил, обязательно ли людям дышать? Да, кажется, так он и выразился. Ладонь, лежащая на его бедрах, была теплой, но он представления не имел о том, как быстро остывают тела. Тогда, если новый доминус уже мертв, вряд ли стража станет разбираться, кто в этом виноват, – или потом разберутся, в карцере или даже сразу в пыточной, чего уж действительно мелочиться. Скорее всего, боль будет намного сильнее, чем причиняемая раньше болезнью, он не герой и расскажет о себе все, что они захотят. Его казнят, а Анвар попадет на плаху чуть позже, когда узнает об этом...
Внезапно к колену руса, заставив его вздрогнуть в третий раз и бессмысленно перевести туда взгляд, притронулась нерешительная ладонь
-Ежи, ты можешь посмотреть на него? Мне страшно….- тихо сказал Цини, опуская глаза.
-Мне тоже, - машинально признался рус и словно очнулся.
Боги, о чем он вообще думает? Если новый доминус еще не мертв, ему, скорее всего, срочно требуется помощь. А если им обоим повезет – неопытный в человеческой анатомии демон действительно все перепутал… Ежи обернулся, беспомощно шаря руками в кромешной тьме в поисках чужих губ – проверить, все ли еще из них вырывается дыхание? В тот же миг в спальне запахло серой и стало светлее – это Цини держал раскрытой ладонь, из которой вырывалось бледное, тонкое пламя, как будто в густом предгрозовом воздухе горела одинокая свеча.
Они вместе молча наклонились над больным.
Калиф дышал – но делал это так, будто вот-вот забудет о следующем вдохе. Со стороны это звучало как самая чудовищная какофония звуков, которые только может издавать человеческое горло. Видимо, вчерашнее бодрствование, когда Повелитель веселился и чувствовал себя вполне бодрым, даже не думая о сне, пока у Ежи не кончился ресурс сказок, окончательно истощило силы крепкого тела. В этом не было ничего удивительного – если дуб растет высоким и могучим, его может подточить один-единственный жук-короед. А какая-нибудь чахлая ива, на которую жук просто не польститься, преспокойно проскрипит свои двести лет.
Боги, но он-то не привык решать такие проблемы! За него всегда решали другие, и это было нечестно, нужно скорее кого-нибудь позвать… если, пока они соберутся, не будет сделан последний вздох.
Пламя моргнуло и ушло куда-то в сторону, как будто у демона дрогнула рука. Ежи скосил встревоженные глаза на Цини - тот выглядел совсем перепуганным, и рус сделал глубокий вдох. Так, что ему следует сделать? Одного нужно успокоить, а второго – пожалуй, как-то вылечить и очень быстро, не дожидаясь, пока проснется весь дворец, и лекари вновь начнут свой безнадежный консилиум. Да и не примет Повелитель из их рук ничего, хоть отдаленно напоминающего яд, разве что его напоит лекарством сам Джетта, которого еще тоже нужно разбудить и доставить в спальню. И за сколько эти шарлатаны с острыми бородками и в тюрбанах возьмутся сделать необходимый состав? Сколько должен будет прождать раб, проверяющий его на надежность?
В прошлый раз они возились долго, так и всерьез можно просто не успеть…
Нет, позвать Джетту тоже не вариант: даже если все остальное пройдет гладко, лекари опять поднимут шум, больной очнется, и у него случится очередной припадок злости, который вполне может его убить. К тому же, Повелитель так искренне говорил о вероятности обнаружить в своей чаше яд – доминус Сервилиэль, влиятельная фигура в своем обществе, помнится, тоже этого всерьез опасался. Родственники – они и в Валатерре родственники…
«Ох ты черт!» - обреченно подумал Ежи, хотя таких слов он обычно не позволял себе думать в присутствии детей. Ну да, задачка у него не из легких. Вероятно, она вообще невыполнима, времени нет ни на что, но если не попробовать – Цини так и будет сидеть здесь с таким выражением лица, словно он готов умереть от горя прямо сейчас, еще даже раньше Повелителя. А сам Ежи тем временем умрет от страха, лежа и прислушиваясь: в какой момент с чужих губ сорвется последний тяжелый вздох, и ладонь Зааля-аль-Фариза, лежащая на бедре руса, бессильно соскользнет вниз с его разгоряченной в душном воздухе кожи. Котенок большим усилием воли подавил рвущееся наружу рыдание, а рус, глубоко вздохнув, прикрыл глаза.
Значит, остается только одно – и самое безумное решение. Если больной отказывается принимать помощь – это очень глупый больной. Его не нужно даже спрашивать. И может быть, сейчас он совершает очередную глупую ошибку, может быть, ему, бывшему домашнему рабу, который и сандалии-то в своей жизни редко завязывал сам, ни в коем случае не стоит вмешиваться. Возможно, нужно предоставить этим непонятным, горячим и диким людям, а заодно их прирученным волшебным тварям - разбираться самим….
Цини тихо всхлипнул, но его всхлипа почти не было слышно, потому что доминус одновременно решил застонать, издав вместо этого ужасающий хрип. Ежи почему-то привиделось, как Анвар под окнами Розового Дворца мечтательно поднимает глаза вверх, к самым высоким башням, не обращая внимания на режущуюся неподалеку в маджонг стражу. Вот уж кого бы точно ничуть не расстроила смерть калифа! А Ким, должно быть, просто покачал бы головой – без осуждения, словно признавая слабость руса в подобного рода делах, но явно ее не одобряя.
И еще Ежи знал одну девушку, которая поступила бы точно так же – а потом пошла бы и сделала все самостоятельно.

URL
2009-07-23 в 12:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Наши говорили, ты можешь перенести человека в любое место? – спросил Ежи даже раньше, чем успел толком понять, что, наконец, принял решение. Высокий тонкий юноша с кошачьими ушками перевел на него растерянный взгляд – в изумрудных глазах стояли первые слезы. Ежи повторил, сам не ожидая подобной настойчивости вместо обычного мягкого тона:
-Цини, послушай, если у нас не получиться, у тебя хватит времени, чтобы плакать. Хоть целую вечность, вы же, вроде, бессмертны. Так ты можешь или нет?
-Могу, если я когда-нибудь видел место, куда хочу перенести человека. Я много где побывал – по вечерам, пока Зааль был занят… ну, пока он был с другими. А не было так любопытно посмотреть на что-нибудь новое, - подтвердил котенок с заметным оживлением в голосе. И тут же осторожно добавил: – Вернее, не только я… Зааль сказал, можно летать только вместе с Тануки и только очень осторожно, чтобы нас не было видно. И тем более ничего такого ни с кем больше не делать без его разрешения. Хороший демон не должен нарушать приказов хозяина, у нас такие правила… - котенок снова печально опустил ушки. - Может быть, мы его разбудим?
«Это вряд ли», - понял Ежи, пощупав лоб больного. Печка в избе на Рыбацких островах – и та была бы прохладнее. Где-то вдалеке, в непроглядной темноте за аркой раздался первый удар грома, а Цини сжался в расстроенный взъерошенный комок. Ежи перевел дыхание и нервно облизнул губы.
-Мне жаль, что приходится говорить тебе это, но еще немного - и ты никогда не сможешь выполнять его приказы, - рискнул он. - Э-э… ты знаешь, что такое смерть? Как бы тебе объяснить, это такая штука… - он замолчал, потому что снова представил себе пиратский драккар и вдруг очень остро вспомнил. И, кажется, не только он.
-Да, немного знаю, - неожиданно из взъерошенного комка на свет появились кошачьи глаза, и выражение у них было странное. Поэтому Ежи решил, что уж лучше надавить сразу:
-Твой хозяин вот-вот умрет. Чтобы его спасти – ну, если выйдет - тебе придется поверить мне и перенести меня на Рыбацкие Острова, - он не дал себе времени задуматься, почему его вдруг потянуло именно туда, а не, например, в Валатерру.
Наверное, потому что в Тирнанн-Огг ему бы непременно выставили условия сделки, а русов он почему-то помнил вполне славными и открытыми людьми, иногда способными помочь и просто так, Богов ради. Надеясь только, что воспоминания не подводят, он мягко переспросил, понимая, что и так перегнул палку:
-Сделаешь это для него?
-Да… нет… я не знаю, - еще растеряннее ответил Цини, и рус озабоченно замолчал. Зааль-аль-Фариз напоминал неудачного ловца крыс, который расставил великое множество ловушек и сейчас сам же попадается во все подряд. Он только успел подумать, что придется звать Джетту, как Цини вдруг довольно рассудительно заметил:
-Однажды Тануки нарушил приказ. Я спросил, почему он это сделал, а Тануки сказал, что это была «вынужденная мера, которую не следует применять слишком часто». Тогда я не понял, но теперь, кажется, начинаю… Только я боюсь, Зааль перестанет меня любить. Он и Тануки прогнал, а Тануки намного полезнее меня… Мне будет очень плохо без Зааля. Я даже не знаю, хочу ли жить совсем без него, пусть даже с другим хозяином, - изумрудный свет в зрачках слегка притух.
-А мы ему ничего не скажем, - брякнул Ежи, не раздумывая, потому что смуглый мужчина рядом со священным оком жреца на вспотевшем лбу вдруг задержал дыхание, будто поразмышляв пару секунд, и только затем снова сделал глубокий, болезненный вдох. Его лицо уже не казалось красивым, скулы заострились, рот нехорошо скривился, на лбу и возле губ отчетливо прорисовались морщины. Так выглядит старая картина, с которой осыпается краска. Цини печально шевельнул ушками:
-Но ведь это будет ложь? Нельзя солгать, не став лжецом, - с глубокой убежденностью в голосе сказал он. - Мне почему-то кажется, Зааль не станет любить того, кто будет ему лгать…
Это становилось невыносимым. Ежи с отчаяньем посмотрел на задыхающегося в ворохе мятых шелковых простыней калифа, перевел на демона взгляд серых и чистых, до прозрачности глаз:
-Ох, если бы ты знал, как я хочу быть с тобой согласен, я и сам всегда так думал… Но потом выяснилось, что ошибался. Я так ошибался!… И однажды был вынужден солгать тому, кого очень сильно любил. Я не должен был этого делать, но просто не знал, как еще помочь. Я и Анвару не хочу лгать, но приходится… Поверь, я тоже мечтаю, чтобы все было правильно, но иногда получается совсем по-другому… Ну как тебе еще объяснить? Пойми, сам он не выкарабкается! – рус беспомощно развел руками и решился на новую, судя по слухам в Спальнях - откровенную ложь:
-Если бы это был ты, я думаю, он бы не стал медлить.
-Я скажу ему правду. Сам, и пусть он даже перестанет меня любить. Зато ему будет хорошо. Это ведь – правильно? Или я опять что-то перепутал? – уточнил котенок, а Ежи устало махнул рукой – драгоценные секунды уходили, и уж это-то точно было «неправильным»:
-Знаешь… Давай потом разберемся, а?
Фосфоресцирующие зрачки вдруг мигнули, словно по ним пронеслась тень. А в следующую секунду Цини уже обхватил руса своим длинным черным хвостом и легко, как сорванный лепесток цветка, поднял с пропахшего потом ложа. Ежи так и не понял, как демон смог вытащить его из объятий калифа, цеплявшегося за тепло человеческого тела – как утопающий человек стал бы хвататься за соломинку. Также рус не понял, откуда на нем вдруг взялся светлый, разрисованный птицами халат с нежно-голубым кушаком, а на ступнях образовались узкие туфли с изогнутыми носами. В любом случае, тонкий шелк оказался недостаточной защитой от пронизывающего ветра, и он почти сразу же продрог до костей.
Они летели с бешеной скоростью под тучами, полыхающими неверными жутковатыми вспышками и похожими на темно-синие купола. Ветер ожесточенно рвал им волосы, особенно страдающие у Ежи по причине длинны, а выражение лица у Цини было пугающе необычным: ярко светящиеся в темноте глаза прикрыты иссиня-черными ресницами, а тонкие брови над ними сведены к переносице аж до неглубокой морщинки. Словно он впервые в жизни всерьез разозлился. Ежи не решался сказать ни слова, а потом Цини осторожно опустил его на землю, взметнув облако оранжевой пыльцы. И в первый момент рус даже ничего не ощутил – видимо, настолько устал за последние сутки, что даже окружающий пейзаж не вызвал у него никакой реакции.

URL
2009-07-23 в 12:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Он не помнил его – или не хотел помнить. Ежи молча рассматривал дремучий лес, начинавшийся прямо за частоколом, окружавшем деревушку из пары десятков рубленых изб. Смотрел – и не узнавал высокого и пронзительного светло-голубого неба. Не узнавал заливистого пения птиц и жужжания пчел, чьи соты висели почти на каждом дереве. Не узнавал подсеку, вырубленную, скорее всего, всем родом, чтобы потом посадить зерно прямо в теплую золу между обгоревших пней.
Память, привыкшая грезить в полудреме о красивых, «правильных» вещах, опять подводила его, только теперь он был совсем не рад своей забывчивости. Нахмурившись, Ежи заново оценивал зеленое царство вокруг - каким-то шестым чувством он смутно подозревал, что лес за околицей деревни на самом деле бескрайний, довольно опасный, если не знать правил игры, и принадлежит отнюдь не людям. В Валатерре было полно садов-перистилей, они окружали каждый домен своеобразной защитой от чужих глаз, но по сравнению с этим диким буйством природы казались – искусственными, ненастоящими и выхолощенными. В конце концов, Ежи почувствовал, как от запахов у него начинает кружиться голова: чутье оказалось единственным, что напомнило ему о том, что он – выходец из этих мест, и это было все равно как снова увидеть давно забытый сон, о котором помнишь с детства.
Прежде, чем позволить себе погрузить в легкую, светлую грусть, рус вовремя вспомнил об оставленном им в совсем другой стране больном человеке и шагнул вперед.
Судя по всему, деревушка совсем недавно пережила нападение – по обрывкам воспоминаний, всплывавших в памяти неровными, неряшливыми клочьями, Ежи решил, что это наверняка были чудины. Чудь набегала с севера, минуя юрты саамов, и была толпой безжалостных дикарей, способных за один раз полностью вырезать какой-нибудь мирный погост. Часть изб уже отстраивалась заново, часть – так и торчала обгорелыми остовами среди пепелищ, и одни местные Боги ведали, сколько усилий жителям деревни пришлось приложить, чтобы остановить огонь, потому что больше никому это было не интересно. Здесь привыкли выживать сами по себе - вероятнее всего, они отстраивались уже после того, как разобрались с неожиданными «гостями» - на воротах Ежи заметил выщербленные следы стрел.
И только потом с содроганием разглядел две неаккуратно отрубленные, покрытые подозрительной слизью головы, насаженные на колья словно в знак предупреждения.
Людей в деревне не оказалось – либо ушли на охоту, либо их столько осталось после нападения. Ежи вошел в первую попавшуюся открытую избу – уцелевшую, явно обжитую и даже с резными наличниками. Ему пришлось пригнуться, чтобы миновать притолочную балку - после высоких сводов беломраморного атрия доминуса Сервилиэля и огромных пространств Запретного Дворца, где вообще не признавали каморок, это оказалось непривычным, поэтому сбитый с толку рус, пройдя неожиданную преграду, растерянно замер возле порога, совершенно не представляя, что он сейчас будет говорить.
Женщина, обернувшаяся ему навстречу от печки, была рослой и пышной. Ее перетянутые берестяным обручем волосы отливали то в русый, то в рыжеватый цвет в зависимости от падавших из окон горницы лучей, а глаза были – серыми, чистыми и бездонными, как озера в калифском саду. Она улыбнулась чужому человеку, одетому в странную для этих краев одежду, причем сделала это так открыто и дружелюбно, что сердце Ежи вдруг заметалось в грудной клетке, как белка весной по ветвям.
Та женщина с веретеном, которую он вспомнил, когда рассказывал сказки Повелителю восточных земель, – была его мать. Лежавшая в люльке вертлявая человеческая козявка – была его сестрой. Мужчина, который смеялся каждой своей морщинкой на обветренном лице и умер во время шторма под шкурами на борту пиратского драккара – был его отцом.
А сам драккар, дома работорговцев-перекупщиков, ярмарки в крупных эмирствах, спокойный домен Хаунга-Минори-Терция и беленое здание Спален – была вся его жизнь. Ежи пошатнуло – это было словно проснуться и обнаружить себя в совершенно другом месте, чем предполагалось.
И хорошо, что ему хватило мужества вообще проснуться…
Пора признаваться самому себе. Факты налицо – он потерял свой мир, где в рубленых избах и пропахших дымом бревенчатых землянках живут счастливые люди с чистыми глазами. Потерял, прожив сто с лишним лет навязанной ему жизнью, пропитанной чужой сонной магией. В Валатерре его ценили как забавную куклу для детей, способную отвлечь от ненужных мыслей, как бы наивно он не надеялся, что их воспитывает. Потом дети выросли, и он чуть не испортил им жизнь. И теперь он потерял все – не приобретя взамен ничего. Для Повелителя и Анвара он – повод схлестнуться в очередной битве. Добрая душа Ким хочет от него того же, что и остальные, как бы он не держал себя в руках. Даже Анвар, с жаром клявшийся в своей любви, так мало спрашивал Ежи о его собственных желаниях, что это уже становилось неприятным.
Можно ли считать, что он вообще существует? А если да – то кто он? Никто без собственной Судьбы – просто обычная красивая бабочка в тонкой, искусно сплетенной и оттого почти незаметной паутине? Не человек, потому что не может считаться человеком тот, кто не сделал ни одного самостоятельного шага?…
Поскольку рус молчал, влажными от только что пережитого открытия глазами рассматривая простое убранство горницы, женщина взяла все на себя:
-День добрый, калика перехожий. Идешь ли издалече али нашу землю лаптями топчешь?
-И тебе здравствуй, добрая женщина. Иду я с востока, - собственный голос, говорящий на полузабытом языке, нездоровой хрипотцой напомнил Ежи о калифе Зале-Аль-Фаризе, который в этот момент, возможно, умирал где-то на другом конце света. И о небольшой, но очень грациозной кошечке, которая сидела у него на плечах, свешивая почти до земли длинный, нервный хвост. Спохватившись, Ежи вновь поклонился – на сей раз по сидовскому обычаю - и обратился к женщине. Голос дрогнул всего пару раз, и это уже было совсем неплохо.
-Не найдется ли в вашем доме немного лекарств? Я слышал, вы народ в травах сведующий, а мой…м-м-м… друг тяжело болен и, кажется, может умереть. Мне нечем отплатить. Могу дров наколоть, да только опоздать боюсь, – Ежи виновато улыбнулся, понимая, что в таком наряде ему будет проблематично колоть дрова, да и вообще, он весьма смутно помнил, как это делается. Но женщина совершенно спокойно – видимо, чудины ничуть ее не напугали, а может, просто были привычны, как мошкара, льнущая к кринке с парным молоком - кивнула:
-Дров мне муж наколол, он у меня на силушку не жалуется. А сам на охоту подался. Раздели трапезу со мной и своим чудным животным – вот и отплатишь. Страсть как люблю рассказы о землях чужеморских, мой дом ни один калика стороной не обходит! – похвасталась женщина.

URL
2009-07-23 в 12:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Она еще не успела договорить, как Ежи вспомнил, что ел в последний раз, кажется, сутки назад. Калиф отказался от еды, принесенной рабами, с таким видом, будто его в придачу еще и тошнит - но голодному русу пары гроздьев винограда, стянутых с низкого серебряного столика, явно было недостаточно. Впрочем, от всех волнений он, честно говоря, и сам забыл про еду. Стараясь не спешить и казаться вежливым, Ежи поглощал вкуснейшую свекольную похлебку из горшка, который только что был вынут женщиной из печи каким-то хитрым приспособлением, заедая ее краюхой свежего ржаного хлеба и запивая квасом из деревянной братины. Рядом Цини, работая когтями и острыми зубками, разрывал на части свежее мясо и урчал от удовольствия, которое ему не портил даже вид из окна – торчащие на частоколе отрубленные чудинские головы.
Женщина, которую звали Дарена, тем временем протирала полотенцем, вышитым петухами, широконосый глиняный кувшин. Потом, поколебавшись, заглянула в чулан за печкой и вынула из одного из сундуков небольшой, выдолбленный из дерева бочонок.
-Бабушкин настой. Зверобой, кора дуба, ромашка и другие травы. Точно-то я не знаю, к ней другая ученица ходила, - ласково улыбнулась она. – Я сама больше по хозяйству любила - муж, коровки, зверье всякое да детки. Пустое это - травки по лесам собирать, хотя от хворей помогает. Но тут уж уметь надо – а меня Боги даром обделили, да мужем хорошим наградили. А вот бабка знатной травницей была, вся деревня к ней лечиться ходила. Она и зверей понимала, и с птицами могла говорить, и что в земле сокрыто, видела. А мне рассказывала, что в детстве цветущий папоротник нашла – тот, кто к нему прикоснется, чудесной силой обладать будет… Бери, для хорошего дела не жалко. Мертвого на ноги поставит и заново ходить научит. Без студеной воды, правда, пить не советую, можно и горло обжечь с непривычки – чтоб недужным не скучно было, она туда дедушкиной браги добавила. А уж по части браги – это мой дедка первый на деревне был…
-Ох, спасибо! – Ежи с благодарностью взглянул на женщину. Дарена довольно вздохнула, ей явно было приятно порадовать «калику перехожего», хотя, если быть точным, скорее уж «перелетного». Она села на скамью, опустив голову на руку, и подвинула к гостю плошку с квашеной капустой.
-В кувшине - малиновое варенье, там еще немного морошки, сама делала. От простуды завсегда помогает. А где это такая страна, что малины с морошкой не знают? Болот у них, что ли, нет? Ой, ну и чудные, должно быть, люди! – легко засмеялась Дарена.
-Далеко и - чудные, - честно отозвался Ежи, а Цини прыгнул на колени к женщине и мирно замурлыкал, когда его почесали за ухом. Мордочка у котенка была блаженная, зеленые глаза сыто и слегка осоловело поблескивали – еще бы, после целого-то куска мяса, человек, наверное бы столько и не съел. Ежи тоже старался выразить признательность, отвечая на многочисленные вопросы как можно подробнее. Замялся только на вопросе, заданном самым безмятежным тоном: «А жена перехожим каликам полагается?».
Мелькнувший перед ним образ Анвара получился как живым. Наверное, это потому, что Анвар был таким человеком – каждая эмоция отражалась на его восточном, характерно смуглом лице так же быстро и открыто, как ветер на море вызывает волну. И еще у него была красивая белозубая улыбка – очаровательная в своей детской непосредственности: казалось, весь мир был просто обязан заулыбаться вместе с ним. Когда Ежи открыл эту особенность бывшего работорговца, он стал стараться, чтобы Анвар улыбался как можно чаще – тогда вся надменность последнего куда-то исчезала, а глаза начинали сиять, как будто солнечным светом.
Еще Анвар, оказывается, любил легко, заразно смеяться – правда, чаще всего над собственными шутками, умел делать замысловатые прически, идеально подбирал наряды не хуже заправского евнуха и, как любой торговец, неплохо болтал языком. Слушать его россказни о закулисной жизни эль-рийядских улочек было по-настоящему интересно, и пару раз Ежи ловил себя на том, что почти не испытывает дискомфорта в обществе собрата по несчастью. Это если, конечно, забыть о непредсказуемом характере, в конце концов приведшем работорговца в пыточную.
Рус очень старался дружить с тигром – и пока что тот вел себя сыто и довольно.
Ежи не решил, что с этим делать, собственно, он и не слишком задумывался, привычно плывя по течению. Ясно было одно – Анвар заслужил право на некоторое доверие. Когда Ежи по каким-то причинам не было рядом, эль-рийядец выглядел потерянным и раздражительным, и остальные наложники, будто случайно, начинали обходить его стороной. Никому не хотелось попадаться под горячую руку, свяжись с таким – потом хлопот не оберешься. Но все менялось, как только рус появлялся снова. Опять сияла солнечная улыбка и потоком лились красивые, замысловато переплетенные в истории слова. Остальные вздыхали с облегчением и иногда даже начинали участвовать в беседе, привлеченные умением работорговца из самых заурядных жизненных событий сделать интересную и захватывающую байку.
И все же Анвар, способный на насилие и убийство, и Анвар, умеющий любить и терпеливо ждать – были одним и тем же человеком. Поколебавшись, Ежи, наконец, ответил, совершенно не представляя, что имеет в виду:
-Ну, не совсем жена и не то, чтобы есть…
-Любовь зла, - обронила Дарена. А Ежи, мысленно махнув на все рукой, добавил:
-И не то, чтобы любовь – сплошное беспокойство.
-Ну, где оно – там и любовь, - вдруг рассмеялась древлянка. – Кого не любят – о том не беспокоятся. Я вот сейчас с вами лясы точу, а сама все думаю, где мой Ясь ходит да поздно ли вернется, да не надо ли будет ему бражки сварить, устанет ведь с дороги, родимый… Об этом запервой думать и надо, а об остальном – Боги сами посудят.
Она кивнула за окно, где на одну из голов как раз опустилась большая черная ворона с твердым намерением выклевать пару-другую мертвых глаз. Судьба чудинов женщину явно не волновала. Ежи хотел спросить ее о муже, ему было очень интересно, что это за человек, но почему-то передумал. Он только вежливо поблагодарил за еду, привязал к длинной ветке узел, куда Дарена предусмотрительно уложила кувшин и бочонок, а потом превратившийся в юношу Цини вновь обхватил его длинным хвостом, увлекая в путешествие обратно.
В спальне они вдвоем перевернули тяжелого калифа на спину. По вырвавшемуся глухому и тяжелому хрипу Ежи с радостью отметил, что пациент скорее жив, чем мертв. Значит, вполне сможет совершить несколько глотательных движений – а, в общем-то, для лечения большего и не требовалось. Дарена рассказала, что цветок папоротника – великая сила, и многие юные травницы на Рыбацких островах уходят ради него ночью в лес в полном одиночестве, рискуя встретиться с медведем или еще кем похуже. И не только ради дара знать все травы и уметь собирать их в нужном порядке, чтобы поднимать хворых и привораживать упрямых.
Этого Дарена точно сказать не могла, такие тайны знахарки передавали только ученицам. Но все равно молодые девчонки поговаривали, что от росы по траве вокруг цветка тело становится юным и упругим, притягивающим взгляды. А какая девушка не хочет стать еще красивее?... Дарена рассказывала, а Ежи вдруг всерьез стало любопытно – он помнил, как в домене Хаунга-Минори-Терция милостью доминуса Сервилиэля его поили вином, от которого разглаживались любые морщины, волосы делались мягкими, как паучий шелк на одеждах юных сид, и даже кожа на кончиках пальцев была после нежной, будто у младенца.

URL
2009-07-23 в 12:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Уж не имела ли к этому отношения пресловутая роса, и не оплачивали ли сиды экспедиции для ее получения аж до самих Рыбацких островов?
Впрочем, этого он уже никогда не узнает. И вот что странно: всего за несколько дней он вспомнил многое из прошлого, излечился от болезни, осознал, от какой правды бежал всю свою жизнь - и теперь уже Валатерра с ее неповторимыми ароматами садов, с вечерними яркими закатами, приятной теплотой дневного солнца и мягкой прохладой огромных мраморных помещений, окруженных буйной растительностью, уплывала в странную, ностальгически красивую дымку, превращаясь в давно забытый, хоть и чудесный сон …
Здесь, в реальности, переволновавшийся за сутки рус стыдливо натянул шелковое покрывало новому доминусу до мускулистого живота, лег рядом и изо всех сил прижался к уже начинавшему активно потеть телу. Прислушался к дыханию – после обжигающей настойки (подумав, Ежи тоже сделал пару глотков – не хватало еще самому заразиться) оно стало гораздо более умиротворенным, чем раньше, а мужественное, упрямое лицо принялось приобретать естественную, бронзовую смуглость.
С другой стороны под покрывало неслышно нырнул длинноногий, худощавый и стройный, как веточка, Цини. Прижался к калифу с другой стороны, откуда раздалось томное мурлыканье. Зааль-Аль-Фариз вздохнул, не открывая глаз, и последняя морщинка исчезла с высокого лба правителя.
Ежи тоже стало удивительно спокойно – воспоминания и переживания отступали перед усталостью, постепенно стерлись и улыбка Дарены, и сады Валатерры, и паруса пиратского драккара. Рус заснул с последней мыслью о том, что, если все демонические кошки умеют лечить душевные раны, то надо будет спросить Цини, где они водятся.
Было бы совсем неплохо найти и себе такую же.


Место отправления: Троллеборг, Карс
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Апрель сего года
«Здравствуй, кузен!
Признаюсь, твое письмо действительно сумело привести меня в хорошее настроение на целый вечер, не каждый день читаешь о столь захватывающих приключениях, да еще и произошедших с кем-то, кого ты знаешь лично. Ты отлично иронизируешь над собой - вспоминая твои колебания в юрте старухи-ведьмы, я улыбалась так, что Дэви даже насторожился, заявив, что давно не видел меня такой оживленной. Пришлось соврать ему о том, что меня радует погода. В Карсе и впрямь удивительно красивая зима – мне нравится то, как блестит снег, это напоминает слюдяные вкрапления в породе драгоценного белого металла. Деревья кажутся фарфоровыми, каждая веточка – хрупким произведением искусства. А ледышки, когда они осколками ложатся под каблуки моих зимних сапог с меховой опушкой, очень похожи на большие бриллианты, которые вульгарно смотрелись бы в любом высоком обществе.
Дэви посмеялся над моими словами и заявил, что я – коллекционер мыслей, только их не стоит хранить долго - они не представляют никакой антикварной ценности. «Потому что они бесценны, сестренка», - выдав этот каламбур брат улыбнулся мне одними уголками губ и направился в спальню, устало помахивая ездовым стеком. После проведенного на охоте дня от него пахло пивом, лошадьми и еще - чужим, мужским потом. Должно быть, он тоже пытался скрасить свое одиночество, греясь в чужих объятиях.
Что касается тебя, кузен, то ты – удивительный рассказчик, способный развлечь даже самого требовательного читателя. С другой стороны, я, как твоей единственный читатель, далеко не всегда склонна согласиться с размышлениями автора. Итак, ты всерьез считаешь любовь – поддающимся разуму чувством? В нашем мире существует множество способов любить: есть Истинная любовь – наваждение, кружащее головы. Это любовь героев, потому что далеко не каждый в силах вынести столь мощное и разрушительное чувство.
Есть Красная Роза – чрезвычайно редкая и дорогая вещь. Говорят, если подарить ее другому существу, можно на всю оставшуюся жизнь привязать его к себе прочной, неразрывной нитью. Это предательский способ, которым брезгуют те, кто понимает, что берут на себя страшную ответственность. И наконец, есть самая обычная любовь – по всей Ойкумене люди, эльфы и другие расы любят друг друга, с наслаждением растворяясь в этом чувстве, совершая подвиги и глупые ошибки.
Я никогда не слышала о разумной любви. Увы, она – всего лишь плод твоего воображения, мой дорогой автор, и, боюсь, рано или поздно тебе придется в этом убедиться. Что с тобой станет после этого? Взгляни на меня – сейчас у меня не осталось ничего, даже брата. А ведь когда-то у меня был целый мир – и не стоит считать, что безумие вредно отражается на цвете лица. Ровно на один мир больше, чем у остальных – разве это не прекрасно? Мне хотелось сохранить его, навсегда скрыть от чужих глаз, заботиться и пестовать, как любимый хрустальный набор. Но я предпочла собственными руками разрушить свое счастье в попытке обрести нечто большее, не понимая, как хрупок переливающийся в неверном освещении хрусталь.

URL
2009-07-23 в 12:34 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если быть честной, я решилась далеко не сразу. Я долго выбирала подходящий момент, разрываясь между страхом и надеждой. Если бы после моих слов Ежи неласково посмотрел на меня или отвернулся – наверное, я бы умерла. Но вместе с тем каждый день я посвящала надежде, глядя на ясное и доброе лицо своего любимого человека. Понемногу мне стало казаться, что не все так уж безнадежно – я же собственными глазами видела, как его болезнь отступила перед жалостью, когда он утешал Дэви после ссоры с отцом. Почему бы ей не отступить перед более сильным чувством?
И потом, он же сам утверждал, что любовь – одна из основ мироздания, его краеугольный камень. Он должен понять – так мне тогда казалось.
В один прекрасный день решение было принято – вероятно, Боги безумия в тот день устроили настоящую оргию. Я нашла Ежи в его таблинии, где комнаты стараниями других рабов всегда были идеально чистыми, словно совершенство их обладателя не должно было быть осквернено ни одной пылинкой. У меня перехватило дыхание от одного его вида: эти серые глаза – чистые и хрустально прозрачные, в них будто преломлялся каждый упавший луч, становясь чуть более грустным, чем полагается солнечному лучу. Волосы, убранные в высокую прическу, они были странного оттенка и не могли бы считаться красивыми среди сидов, но зато открывали шею, изящной и горделивой посадке которой могла бы позавидовать любая девушка. Кожа, цветом похожая на лепестки лилии, которых всегда было полно в нашем перистиле. Ты будешь смеяться над влюбленной дурочкой, но иногда я срывала их там и прижимала к своим губам, представляя, что целую Ежи - в тонкий, грациозный изгиб скул, в уголок губ, в сами губы – слишком бледные, неяркие, но удивительно красиво очерченные и мечтательные.
Теперь ты представляешь, кузен, до какой степени отчаяния я дошла?
И как же я ошиблась! Я успела сказать только, что мне нужно признаться в одной непоправимой вещи, как Ежи тут же повернулся ко мне профилем, опустив голову, и глаза у него были грустные, словно в хрустальный бокал вдруг попал в тень, и его грани поблекли. «Я знаю, - сказал он, и я замерла, потому что никогда еще не слышала в любимом, мягком и беззлобном голосе столько тоски. – Мне придется тебя расстроить, моя девочка. Попробуй забыть, так будет лучше».
Сейчас, спустя время, я могу судить о том, что произошло тогда в таблинии нашего с братом воспитателя с той долей хладнокровия, которая помогает не видеть солнечный свет там, где его нет и никогда не было. Дело было не во мне и даже не в его болезни, не позволяющей даже притронуться к другому существу. Нет, причина крылась в ином. Дэви понял раньше и уже давно не слушал Ежи иначе, как с легкой усмешкой на губах.
Нам почти исполнилась сотня лет - это вполне зрелый возраст для эльфа, и если мы все еще ощущали себя детьми – то исключительно по вине отца. Но, сохранив инфантильность, мы приобрели трезвый и циничный взгляд на тот мир, который оказался нам доступен, без скидок на глупые иллюзии. Вопреки всем усилиям отца, мы понимали гораздо больше, чем предполагалось – мать бросила нас, не появляясь в домене неделями и предпочитая нашему обществу роскошную виллу на плантациях. Мы лицезрели ее только в тот момент, когда она выводила нас к остальным родственникам во время праздников, словно демонстрируя, что мы еще существуем. Сиды, которых мы встречали на этих праздниках или видели в окна атрия, выходящих на уличные галереи, отличались от нас чем-то неуловимо притягательным – у них была свобода выбора и довольно самоуверенный вид. При нас наказывали рабов, делая это с равнодушной жестокостью, уж не говоря о том, что им отрезали языки. По обмолвкам отца мы узнавали о том, что происходит за пределами домена и, честно говоря, эта информация вызывало чувство беспомощного недоумения – если так живут все, зачем нас воспитывать как-то по другому?
День за днем правда представала перед нами в самом неприглядном виде, резко отличаясь от красивой книжной лжи. А взрослые - ничего не замечали. Удивительно, но стремление родителей подготовить нас к жизни почему-то всегда мешает им понять, что мы уже живем, полноценно и интересно, невзирая на все их грандиозные планы, а то и вопреки им.
Итак, мы неизбежно взрослели - а Ежи оставался неизменен. Не знаю, как ему удавалось не замечать происходящего, но упрямству, с которым он это делал, можно было только позавидовать. Боюсь, когда я призналась, что люблю его и собираюсь любить дальше, ничуть не изменившийся со времен дома бхаратского работорговца мужчина с нежной, как у девушки, кожей – всерьез испугался настоящей взрослой жизни. Домашний щеночек, он так и не узнал, что «взрослая жизнь», как мы с Дэви понемногу узнавали, незаметно заглядывая в дверные скважины и делая выводы, - всего лишь злобная грызня выросших щенков, считающих себя волками.
Зачем мне, чистокровной сиде, прекрасно знающей правду, был нужен глупый человек, упрямо закрывающий глаза на действительность?
Я любила его.
И поэтому сорвалась - я стояла посреди его таблиния еще долго, постепенно приходя в первое в своей жизни отчаяние. Я убеждала его, находя самые невероятные аргументы. Я могла бы упасть перед ним на колени, если бы была хоть капля надежды, что это поможет. В тот момент я даже не задумалась о том, откуда он мог знать о моей любви – Ежи всегда был слишком рассеян и наивен во всем, что касалось реальности, чтобы догадаться сам. Он слушал меня внимательно и даже отвечал, вернее, нес вполне разумную чушь о том, что мы разные, что он раб и человек, а я – сида из рода Хаунга-Минори-Терция, что я младше и сейчас занимаюсь тем, что пытаюсь испортить себе всю оставшуюся жизнь. Ежи говорил тоскливым голосом, а я делала неуправляемые шаги вперед, все ближе к тому, кто был для меня желаннее, чем оставаться самой собой - сидой из рода Хаунга-Минори-Терция, мои глаза сверкали, губы сами собой упрямо сжимались в узкую полоску, это было ненормально, но я ничего не могла поделать и, если бы я была мужчиной, дело, вероятно, закончилось бы насилием.
Я никак не могла поверить, что меня отвергают. Да еще столь безыскусно, абсолютно искренне, с таким душераздирающим пафосом.
В конце концов, я оказалась прямо перед ним, почти вплотную, и чувствовала, как шевелятся складки на его тунике – почему-то моего воспитателя пробирала крупная дрожь. «Дело не в тебе, моя девочка, ты не виновата…» - наконец, сказал Ежи, словно не зная, что говорить еще, и я вдруг поняла, что у него срывается голос.
Он боялся меня. Это было видно – искорки, пробегавшие по хрусталю его глаз, были отблесками страха. Теперь я понимаю, до какой степени жестоко я поступила, когда ворвалась в размеренную, долгую и спокойную жизнь, возможную только потому, что существует Вино Молодости, и всколыхнула этот сонный омут своими эмоциями – горячими и порывистыми, как движения молодого жеребенка. Но тогда мне было все равно. Я ловила отблески страха в глазах любимого человека и чувствовала себя так, будто только что прыгнула в ледяную горную воду.
Когда тебя боятся - нечего даже рассчитывать на любовь. Эту красивую вещь мне не получить – как бы я не старалась до нее добраться. Я сузила глаза, в ярости бросив ему прямо в лицо: «Боги, как я ошиблась! Ты лгал мне всю жизнь, и ты ничтожество, потому что сам веришь в свою ложь!». Наверное, я говорила что-то еще, будучи сама не своя от злости, а он даже не пытался оправдываться. Просто стоял, опустив плечи, и смотрел сквозь меня невыразимо печальными серыми глазами. И я не выдержала первой - просто сбежала, хлопнув за собой дверью, и еще долго металась по всему домену, пугая рабов расстроенными и злым видом.
В результате я обнаружила себя стоящей возле двери в библиотеку и глядящей на отца, который читал какую-то книгу. Потом он поднялся с кресла и направился к полкам, а мои глаза снова вспыхнули яростью. Я мысленно решилась: «Расскажу ему все, и пусть отец сам принимает меры. Это будет справедливо. Почему только я должна испытывать боль?».
Вполне нормальная мысль для сида – верно, кузен? Я с нарочитым шумом толкнула дверь. Отец стоял возле полки с манускриптами – я знала его любовь к старинным трактатам, почти такую же сильную, как у Дэви. Сейчас у него была такая же напряженная спина, как у брата, когда он подбирал себе литературу, и длинные, внимательные пальцы, быстро дотрагивающиеся до сафьяновых корешков и пергаментных свитков. В последнее время только в библиотеке, шныряя между расписанных арабесками стен в поиске сведений для очередной безумной идеи, брат не притворялся тобой, дорогой кузен. А когда он не притворялся тобой, то становился – очень похожим на отца. Сбитая с толку этой мыслью, я застыла на пороге, уже не понимая, зачем пришла.
«Здравствуй, тигренок», - отец обернулся. Судя по виду, он был чем-то искренне озабочен, и я поняла, что если сейчас скажу ему правду – то предам двух мужчин сразу. Отец тоже будет сильно расстроен крушением своей великой миссии по воспитанию идеального поколения, как бы глупо это ни звучало. А еще он назвал меня «тигренком», как делал это в далеком детстве, смеясь над тем, как я никогда не давала брату пощады в честном бою (хотя в нечестном, надо признать, не всегда с ним справлялась). Мои глаза застлали слезы, но отец, похоже, этого даже не заметил, устало опускаясь на расшитое цветами, легкое канапе и поправляя складки длинной туники. Потом он жестом подозвал меня и усадил к себе на колени, как в далеком детстве. На какую-то секунду мне вновь захотелось все рассказать из-за внезапно нахлынувшей нежности к тому, кого в остальное время ненавидела. В тот момент он казался единственным, кто мог помочь мне разобраться в этом странном клубке событий и эмоций, сохранив хоть какое-нибудь достоинство.

URL
2009-07-23 в 12:34 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Но я только упрямо сжала губы. Ежи сам придет ко мне. Он не найдет никого лучше меня. Я была уверена, что он привязан ко мне тонкой, но прочной нитью, и вся моя вина только в том, что я слишком сильно потянула за свой конец. И знала, что еще долго буду ждать звука его шагов в звенящих пустотой комнатах таблиния, отделанных мозаикой кофейного и бирюзового оттенка и полных фарфоровых ваз с розами. Эти комнаты я когда-то с разрешения отца обустроила по собственному вкусу, и раньше они казались мне уютной норкой. А теперь были – всего лишь захлопнувшейся ловушкой для слишком смелого, но очень неосмотрительного мотылька.
«Меня очень расстроил твой брат, - признался отец, ласково проводя ладонью по моим тщательно уложенным волосам. – Я узнал, что он выходил из домена и разгуливал по Валатерре – удивительно, как много не замечаешь, не обращая внимания на рабов! Но разве ты не знала? Твой брат придумал специальную систему знаков, с помощью которой разговаривал с рабами. Я избавился от этих мерзавцев, но, думаю, наказание ничего не даст – он только больше озлобится».
Я вновь отметила, какое у него надменное лицо с ироническим оттенком болотно-зеленых, проницательных глазах. Лицо настоящего сида. Существа, способного принимать участие в управлении Городом и держать взаперти своих собственных детей.
«Ума не приложу, что мне с ним делать, - вздохнул отец. – Ты умная и спокойная девушка, а Дэви – не понимает, что там, куда он так стремится, есть только ложь и грязь. Много лжи и грязи под маской высокомерного безразличия. Если бы я встретил кого-нибудь из дроу, я едва ли сумел бы взглянуть ему прямо в глаза. Скорее, покраснел бы от стыда за всю нашу расу – впрочем, я уже вряд ли умею стыдиться…».
Я замерла на отцовских коленях, как мотылек, накрытый сачком. Мне в первый раз в жизни пытались что-то объяснить, и, похоже, впервые отец был откровенен. Если бы это произошло раньше нашего с Ежи разговора, вероятно, я была бы счастлива. Но теперь я не была уверена, смогу ли когда-нибудь стать счастливой вообще…
«Мы испорчены веками сытости и безделья, - продолжил отец так задумчиво, словно уже забыл о моем присутствии. - Изнеженные, научившиеся лгать, развлекающиеся интригами, уничтожающие презрением всех, кто осмеливается оспорить наше право быть первыми из лучших. Даже люди высмеивают нас – к примеру, в этом трактате издевательски замечено, что сид не бросает слов на ветер. Когда он унижает, лжет или предает – то обходиться без слов, лишь одной улыбкой, и что ни одна из других рас не находится под защитой, когда мы рядом, потому что для нас больше никого не существует… И это мы смеем называть себя потомками дроу! Мы уже давно обманываем самих себя, и мне всего лишь хочется избавить вас от этого позора. Я слишком сильно вас люблю. Сиды должны вернуть себе свою гордость, а вы - лучшие из сидов, которых я знаю. Ты ведь понимаешь это, тигренок, и не сердишься на своего отца, верно?».
Мое горло сдавили рыдания. «Поверь, ему так было лучше. Он был очень несчастен», - рассудительно сказал Дэви, когда я спросила его про смерть Марко. И когда я спрашивала, зачем ему понадобилось уродовать природу и создавать Урана, он ответил: «Если бы я был крысой, я был бы счастлив иметь беличий хвостик и ушки с кисточками».
Отец и брат одинаковы – они всерьез считают, что знают, как будет лучше для других. Марко, будучи всего лишь игрушкой и человеком, не оказался лучше – в конце концов, он взял Дэви силой, словно был уверен, что ему понравиться. Мир мужчин поражал своей бесцеремонной самоуверенностью. И единственный, кто стоял для меня выше всего этого кошмара, кого я любила больше, чем двоих существ одной со мной крови – остался на своем пьедестале.
Одинокий, чистый и недоступный.
Именно в тот момент я поняла, что безнадежно проиграла. Проиграла человеку и рабу. Я не могла выдать его отцу, помня все те слова, что были сказаны когда-то в комнате для занятий с уютными креслами из туи тихим, ненавязчивым голосом. Он даже не лгал – он просто сам не понимал, в каком мире живет. Так же, как и мой брат, с той разницей, что их миры были совершенно разные и ни в чем не пересекались. Я решила, что больше никогда не поверю ни тому, ни другому, как бы красиво они не говорили. И вообще, во всем виноват один Ежи – если бы только он, как и остальные рабы, сохранял молчание, насколько бы сейчас мне было легче!...
Это была необъявленная война. Я все делала наперекор требованиям – еще никогда в жизни я не была такой злой, мерзкой девчонкой. День за днем меня душили злость и слезы попеременно, видимо, требовалось время, чтобы успокоиться, взять себя в руки и попытаться жить дальше. Я могла без причины обругать раба или на просьбу брата передать ему перо молча швырнуть в стену чернильницей. Поэтому я часто ловила на себе опечаленный взгляд Ежи и заинтересованный – Дэви, но мне было все равно. И кстати, я пыталась отравить Урана – мне было страшно думать о том, что столь отвратительное создание вообще может жить на свете. Правда, умирать оно тоже не хотело и после пары дней мучений приходило в себя с какой-то пугающей для столь вялого существа живучестью.
Каждый раз, когда я обнаруживала Урана живым и здоровым, мне становилось страшно. Сейчас я понимаю почему – все это время меня подспудно терзало смутное подозрение, что рано или поздно за неимением других способов растрачивать свою буйную энергию под руку моему ненормальному братцу может попасться кто-нибудь другой. Отец распорядился запирать Дэви на ночь в таблинии, и брат перестал с ним разговаривать. Теперь наши обеды проходили в полном молчании, и это весьма нервировало. А Ежи – тот и вовсе принялся вздрагивать от каждого звука, как будто всей своей лилейной кожей чувствуя неладное.
Мы все, словно связанные вместе, медленно сходили с ума в нашем замкнутом мирке, и, пожалуй, только отец, будучи таким же ненормальным, как и его отпрыски, мог не замечать, что атмосфера в домене накалилась до предела, после которого обычно бывает взрыв.
Взрыв произошел несколько недель спустя, в один душный предгрозовой вечер. Я сидела с босыми ногами на ложе с покрывалами цвета фиалок и читала что-то легкое, когда в дверь моего таблиния неожиданно постучал брат. Глаза у него блестели, на губе запекся тонкий ободок крови, к тому же он давно не наносил мне вечерних визитов, кажется, совершенно в них не нуждаясь. Но я только пожала плечами и впустила – он мог бы стать неплохим союзником в бесконечной ненависти ко всему миру.
Первое же заявление Дэви заставило меня усомниться в правильности своего решения. Его голос звучал взволнованно, когда он заявил: «Я все знаю, сестренка. Но тебе не о чем беспокоиться, ты ничего не потеряешь. Доверься мне, я все улажу, вот увидишь. Мне нужно только время». Брат продолжал говорить, облизывая разбитые губы, а я слушала, с ужасом понимая, что он и правда говорит серьезно – он вообще всегда предельно серьезен, от краешка туники до кончиков пальцев. Это действительно пугает – именно поэтому я посоветовала тебе бежать.
В тот день я услышала гораздо больше того, чем хотела бы слышать. Как говориться, не задавай вопросы там, где не очень-то хочешь услышать ответы. Дэви перекопал всю библиотеку, пока не обнаружил то, что ему было нужно. Боюсь, если бы он не нашел новый способ занять свой разум – то однажды просто лопнул бы от переполняющей его энергии. Он выбрал себе вполне подходящий объект – Ежи оказался полностью беззащитен перед стремительным напором, который у брата следует за длительной подготовкой.
Если даже ты сдался, кузен, что тогда говорить о нем?
Дэви приходил в комнаты таблиния Ежи день за днем, как когда-то навещал из-за Марко зверинец. Каждое свое действие он сопровождал подробным объяснением, говоря новым, мягким и вкрадчивым тоном: «Сядь, пожалуйста. Давай я возьму тебя за руку… Лучше, наверное, все-таки послушаться, иначе мне придется рассказать отцу про тебя и Тирну. Плохо будет нам всем, но хуже всего – ей. Вот видишь, это почти не больно… Больно? Просто нужно привыкнуть. Знаешь, я нашел весьма занимательный манускрипт. Оказывается, болезни расстроенного разума лечатся с помощью времени, терпения и ласки. Время, терпение и ласка, понимаешь?… На сегодня хватит. Отдыхай, я вернусь завтра вечером».

URL
2009-07-23 в 12:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Почему Ежи почти добровольно пошел на это? Не думаю, что только из-за меня. Скорее всего, просто не знал, что ему делать, искренне боялся обидеть вошедшего в раж брата и, в конце концов, решил что-нибудь вроде: «От меня не убудет». Он всегда умел примиряться с неизбежностью, закрывая на нее глаза и продолжая верить в свои чудесные сказки. Я вполне могу себе представить: возбужденный, азартный и голодный до любой информации, подтверждающей его теорию, Дэви держит Ежи за дрожащую, как от холода, руку. Лоб воспитателя покрыт испариной, зубы стиснуты. Осторожные пальцы брата мягко – в конце концов, он ведь не собирался причинять лишней боли - поглаживают нежную кожу запястий Ежи, Дэви внимательно смотрит на бледное лицо, а потом, когда Ежи с мучительной судорогой, не выдерживая, просит: «Ради Богов, хватит…», послушно отпускает руку и удаляется к себе, чтобы записать результаты в свою собственную книжку гусиным пером.
Мне страшно подумать, сколько пыток пришлось выдержать Ежи прежде, чем вмешалась я. До сих пор не знаю, что произошло в тот вечер, и почему у Дэви была разбита губа. Просто не хочу этого знать, хотя не могу удержаться от страшных подозрений – рано или поздно брат должен был перейти от простых прикосновений к следующей стадии. Должно быть, на это у Ежи не хватило терпения. Пока Дэви рассказывал, я была вынуждена вцепиться пальцами в шелковые покрывала цвета фаилок, чтобы не ударить его сразу же. В моей голове жаркой одурманивающей волной плыла, бесконечно возвращаясь по кругу, одна и та же мысль: если брат верил в то, что говорил, и всерьез собирался «осчастливить» меня, как когда-то осчастливил Урана и Марко, - выходит, этому кошмару подвергла Ежи я.
Та, которая любила его больше, чем саму себя!
Наверное, безумие, витавшее под высокими сводами нашего домена, оказалось губительным и для меня тоже. Вероятно, я всегда была ничуть не мене сумасшедшей отца и брата. Но я прекрасно знала – Дэви не остановиться, даже если ему придется потратить пару сотен лет. Все это время Ежи ждет медленные мучения, которые, возможно, очень скоро приведут его в наши тесные ряды безумцев. И если я могу хоть как-то этому помешать – что ж, ты сам писал о том, как радостно порой отрекаться от всего, что у тебя есть, ради любви. Пусть даже ты, дорогой кузен, сам не слишком сильно в нее веришь, но ты – прекрасно осознаешь, что это за сладкая пытка…
Вдруг став очень спокойной и собранной, я ласково улыбнулась и положила брату на губы кончик ухоженного пальца:
«Достаточно. Я поняла. Но это не важно».
От неожиданности Дэви замолчал, теперь уже его глаза изумленно расширились, он собирался что-то сказать, но я вновь опередила его, подвигаясь ближе:
«Глупый. Может быть, мне никогда не был нужен Ежи? Я знаю, это ненормально, но здесь у нас все – ненормально, неужели ты не чувствуешь?».
Подумав, Дэви кивнул, его ресницы дрожали. Зная, что сейчас совершаю ужасную вещь, я прикоснулась влажными губами к его холодному, изысканному рту.
«Может быть, для нас с тобой это – единственный способ остаться в своем уме? Никогда не думал об этом?» - я чуть отстранилась, загадочно улыбнувшись, и вновь потянулась к брату, заставляя его лечь и наклоняясь над его лицом сверху. Мои губы вновь непринужденно соприкоснулись с его губами, теперь последние были горячими и нетерпеливо разомкнулись навстречу. Странно – у меня никогда не было мужчин, но это оказалось легко, будто каждая сида с рождения знает, как завлекать их в свои сети.
И у меня получилось – глубоко вздохнув, Дэви перехватил инициативу в поцелуе, сразу же пустив в ход весь свой опыт, а его пальцы медленно скользнули по вырезу моей туники, проникая под тонкую ткань и доставляя своим теплом неожиданное, вдвойне запретное удовольствие. Тонкий обруч упал с его прямых волос, и они рассыпались по фиалковому шелку, лицо побледнело, а на не умеющих краснеть скулах выступил пастельный румянец. Худощавая грудь брата высоко вздымалась, глаза затуманились поволокой удовольствия, и еще он наконец-то замолчал, что было мне очень на руку – не хотелось слушать очередные безумные бредни перед, быть может, самым важным поступком в моей жизни.
Я медленно изогнулась, как утром потягивается кошка, запрокинула руки за голову и вынула из волос массивные серебряные шпильки, сделанные в виде морской волны с парой гранатовых подвесок на каждой. Те самые, которые предназначались для самозащиты или самоубийства в случае, когда это было бы единственным выходом. Тяжелые локоны сразу же осыпались на плечи, почти скрыв от меня лицо брата. Из-под них я услышала хриплое и возбужденное: «Ты очень красивая, сестренка…».
И тогда я перевернула серебряную шпильку острым концом вниз и, по-прежнему избегая смотреть в глаза, вонзила ее в шею Дэви чуть выше плеча. Придержала, изо все сил обхватив увлажнившейся от пота ладонью. Сделать это было невероятно просто, как будто все остальные движения в моей жизни – например, то, как я училась летящей походке и оттачивала до совершенства искусство танца, - были всего лишь подготовительным этапом для этого завершающего, спокойно-светского и даже изысканного в своей простоте действия.
Брызги крови попали мне на скулы, несколько отрезвив прикосновением к разгоряченной коже. Резким движением головы я откинула назад волосы и увидела, что похожее на мое собственное лицо снизу тоже покрыто мелкой красной сыпью. Кажется, брат не сразу понял, что произошло - поволока в его глазах еще сохранялась, но удовольствие в ней уже смешивалось с болью. Простыни цвета фиалок тоже постепенно становились красными от хлещущей из горла крови.
А я в тот момент, впервые за долгое время, была по-настоящему счастлива, точно зная, что моему любимому больше ничего не грозит».



Стефан Ветка никогда не боялся одиночества.
В одиночество можно было укутаться, как в теплое одеяло, и там, наедине со своим «я», сполна насладиться вкусом побед. Потому что неудач Ветка не признавал как таковых, и даже когда они случались, думал о них – как о накопленном опыте.
Если тебе ничто на самом деле не нужно - значит, нет риска потерять что-то важное и дорогое, и это вселяет уверенность.
Он понял это еще очень давно, стоя на берегу моря и глядя в спину уходившей от него навсегда русоголовой девушки. Спина у нее была прямая, а плечи – расправлены, как у человека, который что-то для себя решил. Степану тоже нужно было что-то для себя решить. И когда он отвел взгляд, то прямо перед его взором посередине лазурного моря возник - карский драккар с раздувшимися парусами и тяжелой осадкой из-за многочисленных тюков и бочонков с товаром. Борта драккара были украшены гордыми щитами – жители холодного Карса сочетали в себе сразу два таланта: быть неплохими торговцами и отличными воинами. И поскольку они были неплохими торговцами, Ветке вполне удалось договориться, и у него еще оставалась пара дней, чтобы собраться.

URL
2009-07-23 в 12:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Разлука с родиной далась Степану на удивление легко, словно на всех Рыбацких островах не нашлось ничего способного его удержать. Почему-то сына кузнеца из Плескова манило в Лионское королевство – сказочную страну, о которой иногда рассказывали русам чужаки с континента. Тогда он еще не помнил о косах цвета потемневшего золота. Гораздо позже его самолюбие было порядком уязвлено, когда до него дошло, кто и как стал причиной того, что его неожиданно потянуло в чужие края, а потом толкнуло в объятия вампирши.
И он позволил себе разозлиться - так, что был готов на многое, только бы доставить побольше неприятностей хозяину одного модного лионского заведения. Правда, оказался не совсем готов к тому, что случилось дальше, но в настоящее время, в сложившихся обстоятельствах, это было – уже совершенно неважно.
В сложившихся обстоятельствах Стефан по прозвищу Ветка, глава диаспоры вампиров и, по совместительству, лидер одной из мафиозных группировок столицы Лионского королевства сидел на подвижной и холодной спине Змея Горыныча, который летел очень высоко над землей, ориентируясь по одному ему известным приметам. Задача была не из легких – мало того, что Ветке приходилось держаться самому, обхватывая чешуйчатые бока ногами, так еще и удерживать козленка, который на самом деле был братом его любовника или, теперь будет точнее сказать, любимого.
Как и много лет назад в Марселе, узкие губы бывшего вулина были растянуты в опасной улыбке, а глаза серебрились, как искорки на только что выкованном мече. Жесткие темные волосы разметались в разные стороны, шею Ветка напряженно вытянул вперед, словно что-то высматривая среди прозрачной небесной дали. Тапи-младший в его руках испуганно притих – ему вдруг подумалось, что этот тип вполне может, не задумываясь и не имея особых проблем с совестью, скормить его летучей рептилии в качестве оплаты.
И что не будь он братом второго Тапи – скорее всего, так бы оно и случилось…
Покружив возле верхушки замка Кощея, спрятавшейся среди тяжелых облаков, Змей Горыныч неожиданно для наездников спикировал вниз. Пронесся над балконом, где хозяин замка, должно быть, грел свои старые косточки на неярком солнце, и приземлился посреди огромного светлого зала, неприятно чиркнув по мраморному полу когтями и чуть не снеся длинный стол, покрытый льняной скатертью.
-Ничего себе фокусы, - растерянно сказал Кощей, от удивления чуть не опрокинув на собственный халат огромную чашу, доверху наполненную чем-то, по консистенции подозрительно напоминавшем брагу. – Вы бы полегче все-таки, так и сердечный приступ схлопотать недолго!
-Ик, - согласился Шурах, с грохотом роняя на пол вторую такую же чашу.
Судя по убранству стола, состоявшему из опустошенных братин и объедков - эти двое не покидали помещение в течение всего времени, пока Ветка и Тапи-младший шатались по лесу в поисках истины и молодильных яблочек. Стефан ехидно улыбнулся – все было готово к представлению, и, как известно, незнание законов, даже если это омерта лионской мафии, еще не освобождает от ответственности.
-Да что с тобой сделается, хрыч ты бессмертный, - невежливо отозвался Змей Горыныч, внимательно оглядывая стол на предмет чего-нибудь вроде козлятины. Тапи-младший на всякий случай отступил – он сильно сомневался, что пребывание в чужом желудке даст ему хоть какую-нибудь информацию для научного исследования.
-Что-то я не помню, вы на прием записывались? Надо бы уточнить у Василисы или кто там у меня сегодня на вахте, – Кощей с пьяной аккуратностью поставил свою чашу на стол. Змей Горыныч ухмыльнулся зубастой пастью:
- Давно не виделись, горбатый. Все еще продолжаешь свою полукриминальную деятельность по обе стороны мира?
-Таки да… не без этого… - осоловело хлопнул глазами Кощей. Словно вспомнив, щелкнул пальцами и мигом протрезвел. Вид у него сразу стал самым радушным:
-Что ж вы, гости дорогие, раньше-то не предупредили? Я бы стол велел собрать, да не простой, а…
-Золотой? Попытка дать взятку должностному лицу при исполнении? – холодно поинтересовался Змей Горыныч. – Расслабься, я по делу. Тут с тобой один мой знакомый чуток потрепаться хочет. Будь добр, уважь человека, и учти: вздумаешь применять свою паскудную магию – ну, ты меня знаешь.
-Конечно, знаю, - согласился Кощей голосом слаще варенья. – А вы, гости любезные, почему сразу не сказали, что с ведомственной охраной дружите? Я бы вас по дружескому тарифу и обслужил. Блат – оно завсегда вернее… Словом, прошу к столу, а я сейчас еще бражки организую. Да не простой, а… Ну, вы меня поняли.
При слове «бражка» Шурах молча сполз под стол, видимо, всерьез намереваясь хранить молчание до тех пор, пока в зале появится адвокат – или пока не протрезвеет.
-Отставить пропаганду нездорового образа жизни! – сурово предупредил Змей Горыныч. – Говорят же тебе: мы по делу.
-Да? И какое же дело, что даже выпить да закусить некогда? - в покрасневших от возлияния глазах Кощея Стефану вдруг привиделся знакомый огонек. Такой же мелькал в глазах у Колума, когда он говорил с Веткой ласково, как говорят с детьми и сумасшедшими. Стефан молча дернул уголками губ и принялся распутывать веревки, которыми к чешуйчатому телу летучей рептилии был привязан деревянный сундук внушительных размеров.
-Интересно… Позвольте уточнить – что это должно означать? – полюбопытствовал Кощей, а Ветка, храня молчание, откинул крышку и достал из сундука перепуганного белого зайца. Вытянул его перед собой, крепко держа за уши - заяц моргал черными глазенками и даже не пытался вырваться.
А все остальные в зале – почему-то примолкли. И тогда Стефан одним резким движением свернул зайцу шею, состроив гримасу, долженствующую означать: что поделаешь, так устроен этот дрянной мир. Рядом что-то нехорошо буркнул Тапи-младший, от возмущения стукнув копытцем по мраморному полу. Из-под стола появилась отсутствующая физиономия Шураха, баби-ежий сын оглядел всех опасливым взглядом и с тяжелым вздохом удалился обратно. Кощей сориентировался на удивление быстро:
-Это новый способ убеждения? Не могу сказать, чтобы он был особенно эффективным, - и вновь в его тоне Стефану почудились знакомые нотки. Ухмыльнувшись с глухим раздражением, бывший вулин развел уши зайца по сторонам и резко дернул вниз. Белоснежная шкурка послушно сползла, забрызгав мрамор мелкими красными пятнышками. Крови почему-то было мало, а из-под шкурки появилась другая тушка – вполне живая утка, тут же забившая перепачканными крыльями в безнадежной попытке вырваться.
Брызги крови снова полетели на мрамор, со стороны Тапи-младшего раздался блевотный звук.
-Ну и что вы хотите доказать, испортив мне дизайн помещения? – осведомился хозяин замка, задумчиво наклоняя голову набок. Ветка только отмахнулся:
-Я еще не закончил, - без малейшего признака брезгливости он проделал с уткой ту же процедуру, что и с зайцем. После чего продемонстрировал окружающим яйцо – настолько большое, что вряд ли в природе нашлась бы хоть одна птица, способная высидеть нечто подобное.
-Кажется, я понял, к чему вы клоните, - вдруг согласился Кощей. – И могу признать, что у вас – несомненный ораторский дар. Продолжайте… хм, молодой человек?
Вместо ответа Стефан разжал пальцы. Наклонился, чтобы отыскать среди осколков скорлупы и остатков ее содержимого - длинную иглу из тусклого, необычного металла. Обтер ее остатками рубахи и проверил острие на собственном пальце. Игла оказалась острой, а палец тут же предательски заныл, словно от укуса шмеля.
-Вы переправите нас за Край. Меня и мое животное, - делая нажим на каждом слове, проговорил он и в упор посмотрел на Кощея опасным взглядом уверенного в своей правоте человека.
-Да бросьте, вы ее не сломаете, - вдруг улыбнувшись, возразил тот. – Если я умру, у вас не останется шансов вообще когда-нибудь туда попасть. На Ягу можете не рассчитывать – если уж она решила взять отпуск по собственному желанию, то парой дней не ограничится. Я ее хорошо знаю, вот и Шурочка подтвердит. А вам, я понимаю, нужно попасть за Край как можно скорее? Хм, даже боюсь спрашивать, зачем – обычно люди не очень-то туда стремятся… И к тому же, чем вы, собственно, собираетесь ломать чистейший адамантит? Насколько я знаю, металла крепче в нашем мире не существует. Считаете, я одолжу вам необходимый инструмент?
Ветка, в свою очередь, сохранил хладнокровие:

URL
2009-07-23 в 12:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Мне сдается, вы меня просто не понимаете. Мне нужно за Край. И я сегодня туда попаду, даже если придется перегрызть адамантит зубами.
-Не стоит, мне жаль ваших замечательных зубов. Итак, поторгуемся? – деловито предложил Кощей. – Я предлагаю…
Закончить он не успел. Раздавшийся звук больше всего напоминал глухой вой, скрежет и улюлюканье одновременно – видимо, строя свою магическую башню, Кощей не озаботился снабдить ее звукоизоляцией. Почему-то все сразу же обернулись в сторону Змея Горыныча, обиженно выпустившего из ноздрей струйку пара.
-И даже не смотрите, это не я! – сердито заявил он. Маг с Рыбацких Островов озадаченно нахмурился, а испуганный козлик, не собирающийся и дальше служить разменной монетой в переговорах Ветки со сказочными персонажами, инстинктивно прижался к его ноге.
-Это чудь, - тем временем осведомил бывший вулин Кощея. Последний непонимающе уточнил:
-Простите, а поподробнее?
-Чудь белоглазая. Или - просто чудины. Странно, что вы не знаете - они же прямо у вас под боком обитают. Только севернее, за саамскими землями. Говорят, там только камни и снег, а есть нечего - поэтому чудь предпочитает доставать еду в других местах, - Стефан все еще сжимал иглу, хотя теперь она могла и не понадобиться. – Сам я не сталкивался, но вообще ими детишек пугают - по слухам, сносят все на своем пути, не глядя. Любят оленей, мех, красивые вещи, женщин уводить. Остальных – убивают, включая детей и стариков. Хотя вы, если не ошибаюсь, бессмертный? Ну, значит, вам и волноваться нечего – подумаешь, все тут разнесут, новое отстроите…
-Говорите, нечего волноваться? Как посмотреть, молодой человек, это же вы притащили мне иглу. Значит, чудь? А на их пути, значит, оказался мой замок. И, разумеется, вдруг и сам собой, - съязвил Кощей. – Откуда бы им знать место его дислокации? Не вы ли надоумили?
-Когда бы я успел? – почти искренне обиделся Ветка, с трудом подавив сентенцию о том, что в редчайших случаях могут пригодится и крылатые пикси. – Я все время был либо здесь, либо с ними, - он кивнул на козленка и Змея Горыныча. Последний как раз сгонял на разведку и вернулся, устало дыша:
-Ребятушки, нам стоит серьезно задуматься. У них там демоны и, надо заметить, я нечасто встречал такие мордовороты!
-Демоны? Эти с какой радости? – Кощей кинулся к балкону и оттуда огорченно заметил:
-Ну да. А вы говорите, дикий народ. Должно быть, у них своя божественная крыша… А почему их столько много?
-Судя по былинам, они работали не по одиночке, а целой тьмой. Весьма разумно с их стороны, - Ветка ухмыльнулся. – Тьма – это много.
«А моя голова – это моя голова» - мысленно добавил он. Кощей вернулся в залу и скорчил задумчивую физиономию:
-Не знаю, можно ли меня прикончить с помощью демонических штучек, но проверять как-то не хочется… Похоже, мне не остается выбора, - он сумрачно глянул на Ветку и хотел что-то добавить, но в этот момент доносившиеся из-за стен звуки смолкли. От неожиданности Кощей тоже умолк, и в зале воцарилась странная, торжественная тишина, в которой все недоуменно переглядывались, пытаясь сообразить – что происходит? До Ветки, как более опытного в разного рода разборках, дошло первым:
-Кто хочет жить - на пол!!! – скомандовал он, выполняя собственный приказ.
Стены сотряслись до самого основания, словно от удара чего-то тяжелого. Часть из них с грохотом и дымом обвалилась, и в образовавшийся проем весело заглянуло неяркое северное солнышко. А следом за ним – целый рой стрел, которые отскакивали от мрамора со звонким звуком или же глухо втыкались в деревянный стол. Подгребая под себя козленка и заползая с ним под скатерть (для этого пришлось подвинуть баби-ежьего сына, мирно дрыхнущего на полу с самым блаженным выражением лица), Ветка не сразу заметил одну интересную деталь.
А именно – красные, расползающиеся пятна на последних обрывках своей рубахи, уже превратившейся в серые лохмотья. Боли не было, поэтому Стефан не сразу понял, чем чреваты подобные изменения в гардеробе.
Кровь? Везет как утопленнику… Впрочем, в этой иллюзии смерть - вовсе не гарантия того, что тебя оставят в покое. И все-таки – почему нет боли? Быстро оглядев себя, Ветка недоуменно нахмурился и тут же сообразил. Посмотрел вниз - в огромных, блестящих глазах козленка бездонной мутью плескалось изумление.
-Не двигайся, дай посмотрю, - не обращая внимания на глухие удары (стрелы продолжали втыкаться в столешницу прямо над ними) Ветка взъерошил кудлатую рыжую шкурку. Увиденное ему совсем не понравилось – темное, некрасивое пятно становилось все больше и располагалось слишком близко к шее, чтобы сомневаться в исходе дела.
-Я умру? – подозрительно тихо спросил младший отпрыск Колума. Стефан мрачно чертыхнулся, без сожаления стаскивая с себя последние лохмотья, чтобы сделать подобие повязки. Нет уж, не дай Боги. Если с этим маленьким занудой что-нибудь случится, Тапи, пожалуй, использует голову некого вампирского сира в качестве ингредиента к одному из своих великолепных блюд.
-Сомневаюсь, - сухо возразил он. – Это иллюзия. В иллюзии сложно умереть по-настоящему. К примеру, я уже мертв. Видишь, все в полном порядке. К тому же – сам подумай, какой это чудесный опыт для урожденного вулина! Ты же любишь всякие опыты.
-А ты - всегда красиво говоришь, но по большей части врешь... Я, между прочим, первый раз умираю, - козленок закрыл глаза. Сердце под шерстью билось часто и перепугано.
-Привыкнешь. Привыкнуть можно ко всему. Даже к смерти, уж поверь моему опыту, - успокоил его Ветка. Он осторожно высунул голову из-под скатерти, стараясь не морщиться от бражного перегара, исходящего из уст дрыхнущего блондина. Кощей укрывался за соседним креслом и, судя по виду, о чем-то философски размышлял.
-Так что вы решили? – Ветка прищурился, оценив стадию разгрома, царившего в зале, и довольно хмыкнул – да, Дитя Цветов постаралось на славу! Должно быть, чудины и впрямь решили, что в замке Кощея Бессмертного их ждут золотые горы. Ну что ж, их ожидает – целая гора трупов и груда инструментария из арсенала лионского борделя для посетителей с особыми вкусами…Стефан зло и весело глянул в сторону Кощея, встретив серьезный немигающий взгляд.
-Они окружили замок. Бежать некуда, а чтобы попасть за Край, нужно некоторое свободное пространство. Когда вы планировали эту аферу, молодой человек, вы подумали о том, как нам отсюда выбираться? – негромко уточнил Кощей. Кажется, его мало волновало разрушение замка. Ветка кивнул на Змея Горыныча, с ревом выдергивающего из золотистой чешуи стрелу:
-У меня как раз имеется транспортное средство. Но за это – с вас должок. Я понятно объясняю?
-Я не такой тупой, как вы себе воображаете… А вы в курсе, что будет с живым существом, если оно - не жрец и не демон, но вдруг попадет за Край? – глаза Кощея разглядывали его внимательно и пристально. Даже - слишком пристально. Стефан равнодушно кивнул:
-Подозреваю. Но вам ведь нужны молодильные яблочки, не так ли?
-Это был намек? Что-то уж сильно прозрачный… Эй, Горыныч! – весело крикнул Кощей. – Не кажется ли уважаемой охране, что нам пора сваливать, иначе вакансия в оранжерее с молодильными яблочками скоро станет открытой?
-Очень даже кажется. Я вообще за срочную эвакуацию, - буркнул Змей Горыныч, с размаху швыряя вырванную из шкуры стрелу с красным оперением назад, в проем разрушенной стены. – Ты мне обещал козлятину, парень, помнишь? – предупредил он, кивком приглашая забираться себе на спину. - Ну что, все в сборе? Пристегните… э-э-э… в общем, за крылья не хвататься, на шею не давить. Усекли?
-Иглу верните, молодой человек. Вот спасибо, уважили… Вставайте, Шурочка, боюсь, наш банкет окончен, - Кощей с трудом заволок сонно моргающего руса на чешуйчатую спину, где уже устроился Ветка, ничуть не озабоченный тем, чтобы предложить местному магу свою помощь. После чего Змей Горыныч начал стремительный разбег по мраморной площадке бывшего зала по направлению к проему, уже не обращая внимания на сгустившийся рой стрел.

URL
2009-07-23 в 12:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Поберегись! – с таким предупреждением и распростертыми крыльями он неожиданно рванул вверх с края обломанной стены. От неожиданности Ветка зажмурился, а потом снова открыл глаза, чтобы рассмотреть окружающий пейзаж. Добрую часть из которого занимали чудины, напялившие страшные маски – апофеоз безвкусицы. Их луки и копья не вызывали желания познакомиться ближе - впрочем, они уже были слишком высоко, чтобы чудь могла представлять серьезную угрозу.
А вот демоны - другое дело. Навстречу, заслоняя обзор, метнулся какой-то тип с собачьей мордой. Змей Горыныч только возмутился:
-Куда прешь по встречной, кретин? Крутой? Так и покруче найдутся! Сгинь! – и демон тут же выполнил приказ, осыпавшись кучкой пепла на разом притихших чудинов. Ветка тоже с уважением кивнул – ударная мощь русского родственника королевы Грейне впечатляла. Если все они таковы, то остальным расам, пожалуй, повезло, что, во-первых, драконов всегда было мало, а, во-вторых, всем остальным землям они предпочитали суровый горный Камелот. Вот только - не скучно ли им жить с таким могуществом? Впрочем, это уже их личные проблемы, а у него и своих с лихвой хватает.
Наклонившись к уху Кощея, сидящего с гордой спиной, будто не на его глазах сейчас рушилась магическая башня из гладкого черного камня, Стефан постарался перекричать ветер:
-Не думал, что вы так легко согласитесь!
-А что, у вас было припасено что-то еще? И когда только успели! – изумился маг. – Похоже, вы не из тех, кто сидит без дела… Я-то, кстати, ничего не теряю – замок можно восстановить, а За Краем – прекрасное место, чтобы отдохнуть. Одна Вальгалла чего стоит. И вообще, сюрпризы – не так уж и плохо. Без них жизнь стала бы пресной, не находите?
-Я больше люблю порядок, - Ветка подозрительно прищурился - судя по голосу, Кощей весело улыбнулся:
-Да, но сами не слишком озабочены, чтобы жить по человеческим правилам? Хм, у вас весьма своеобразные методы: обман, подкуп, шантаж, моральное давление и боюсь предположить, что еще. Жизнями других вы тоже не прочь рискнуть. Согласитесь, это – не совсем по правилам, вернее, даже – совсем не по правилам…
-Правила нужны. Но есть те, кто выполняет чужие правила, а есть те - кто их устанавливает. Что-то вроде часов и часовых дел мастеров, - возразил Ветка. – У последних нет и не может быть правил – они создают свое собственное творение. Вам ли об этом не знать, месье «крутой маг»?
-Боюсь, это слишком даже для меня, хотя не могу не оценить вашу целеустремленность, - откликнулся Кощей. – Немногим было дано сделать из меня идиота. Ну, зато вы хотя бы умеете нести ответственность за свои решения, сами-то тоже рискуете, - почему-то вздохнул он, а Стефан поинтересовался у горбатой спины:
-А вы умеете? Как насчет вашего сюрприза? Когда вы собираетесь начинать?
-Если вам уже наскучила наша беседа – тогда прямо сейчас, - как-то чересчур торжественно заявил Кощей, и вокруг все замерло.
Кончилось время.
Исчезло пространство.
Не осталось ничего – как будто они стали жуками, неподвижно застывшими в куске янтаря. Первое впечатление было страшноватым – сердце наполнилось противным холодом, мысли беспорядочно метались, не получая информации в виде ощущений, разум в паническом ужасе пытался нащупать реальность – и не мог этого сделать.
Потому что никакой реальности уже не существовало. Край – на то и Край, чтобы обрывать с ней всякую связь. На этот раз смерть оказалось весьма неприятной штукой. Какое-то время они напряженно молчали, увязая в этом жутком местечке, а потом Стефан, точно сквозь сон, услышал резкий гортанный выкрик Кощея на незнакомом языке.
После этого случилось нечто, чему и вовсе сложно подобрать название. Магия Кощея, от которой веяло трупным смрадом и некромантскими изысками, все-таки сработала - холодный янтарь псевдореальности вдруг побежал трещинами и неожиданно раскололся, выбросив их куда-то еще. Скорее всего – в место, которое на Рыбацких островах люди называли «За Краем».
Это было странное, но даже красивое зрелище: громадное туловище Змея Горыныча тяжело прорезало синеватый воздух, словно борясь с невидимым течением. На нем, возле самой шеи - привстав и простерев руки в стороны в магическом пассе, недобро скалился Кощей. Его глаза горели темно-красным огнем, во рту виднелись острые клыки, а рукава халата бились на ветру, словно крылья. Краем глаза Ветка заметил, как воздух в одном месте словно взорвался, образовав узкую черную щель, похожую на выгрызенную кем-то прямо в небосводе дыру. Оттуда высунулась ухоженная женская рука с длинными ногтями. Ухватив виновато сжавшегося Шураха за шкирку, рука легко втащила его в щель, и небосвод принялся в срочном порядке затягивать рану.
Ветка тихо выругался сквозь зубы - должно быть, Баба-Яга вернулась из отпуска. Черт, а ведь они с Тапи-младшим могли бы просто подождать в избушке на курьих… без курьих ножек вместо всех этих сложностей!
Так успел подумать Стефан Ветка, а потом - все умерли.
Причем некоторые – уже далеко не в первый раз.


На этот раз Ежи снилось что-то очень хорошее, но, к несчастью, он так и не сумел запомнить, что именно. Открыв глаза, рус потянулся с негромким стоном блаженства, радуясь тому, что вместо привычной жары комната наполнилась свежим после проливного южного дождя воздухом. Он чувствовал себя порядком разбитым после долгого сна, но ощущение выполненного долга было, пожалуй, приятным. Счастливо вздохнув, Ежи откинул с себя шелковое покрывало, вздрогнул от прохлады, обещавшей к полудню превратиться в привычное раскаленное марево, а затем обернулся с утренним приветствием на губах…
И замер, широко и изумленно распахнув светло-серые глаза. Зрелище, которое ему открылось, оказалось таким же неожиданным, как порыв свежего ветра, который в то утро пролетел по всем открытым помещениям Розового Дворца через многочисленные арки и доставил множество хлопот рабам, безжалостно сметя на пол расписанные тиграми и ящерицами ширмы, золотые скульптурки Великого Эля и украшенные драгоценностями вазы, полные роскошных цветов из сада Повелителя.

URL
2009-07-23 в 12:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Залитый солнечными лучами, ниспадающими сквозь узорчатую решетку окна, худощавый и гибкий, как веточка, Цини, широко разведя бедра, медленно приподнимался и опускался над калифом, который сидел, опираясь на ворох скомканных, пропитавшихся потом покрывал, подушек и валиков с крупными раззолоченными кистями. Доминус выглядел вполне живым, и в другое время Ежи непременно порадовался бы этому факту. Но сейчас – мог только зачарованно следить, как спина котенка сладострастно выгибалась, вырисовывая каждую косточку позвоночника, как демон нежно и страстно льнул к широкой груди своего могучего любовника, приподнимая гладкие ягодицы, а затем вновь с полным удовольствия полувыдохом-полустоном подаваясь вниз. Длинный черный хвост извивался на ложе, руками юноша с кошачьими ушками обхватывал плечи Повелителя, в особенно нестерпимо сладкие моменты безжалостно впиваясь когтями в смуглую кожу до выступающих капель ярко-красной, густой крови.
Словно памятуя о вчерашнем приступе, Цини все делал сам, позволяя калифу только придерживать себя за талию. Губы у обоих были приоткрыты, и спальню наполняли звуки сдавленного мяуканья и напряженного дыхания. И было очень похоже, что оба получают одинаковое удовольствие от игры, обычной для востока, где не делают принципиальной разницы между роскошной женщиной, только что созревшей девочкой или стройным юношей. Не решаясь пошевелиться, как перед зрелищем пролетающей мимо лица необычной бабочки, Ежи еще долго наблюдал за калифом и его любимцем, и, надо заметить, чувства у него при этом были самые смятенные.
С одной стороны, казалось бы, он видел то, чего предпочел бы не видеть, и это должно было быть также отвратительно, как и та сцена с молодыми сидами и мальчиком-рабом, которую он случайно подсмотрел в утопающих в зелени галереях перистиля доминуса Сервилиэля.
С другой - тем не менее, не было.
Страсть Цини выглядела такой естественной, а движения мускулистого и сильного, будто созданного природой для отличного воина и наездника, тела Повелителя Мира были столь отточены - что вместе все это смотрелось как какой-то восхитительный танец. Как воспитанник сидов Ежи не мог не оценить по достоинству настоящую красоту и, прижимаясь к подушке с риском заработать вмятину на щеке от парчовой вышивки, уныло размышлял: может быть, слухи, ходящие по Спальням, не врут – но вряд ли хоть один наложников видел калифа таким разомлевшим и пожалуй, счастливым. Взгляды, которыми обменивались эти двое, не обманули бы и отъявленного глупца: до того они были жадными, ненасытными, глубокими от только им ведомого блаженства и – совершенно искренними. И эти глупые, полные особенного сияния улыбки - да, кажется, за этих детей ему уже беспокоиться не стоит…
Ежи, который все еще не мог отвести от них взгляда, вдруг ощутил укол грусти при мысли о том, что теперь ему и вовсе не за кого беспокоиться. Дэви и Тирна остались в прошлой жизни, хотя они все еще были для него дороже, чем все богатства этого полного золота и драгоценностей места. Та часть сердца, которая ни в какую не хотела уступать новым, недавно появившимся ощущениям - будто жизнь на самом деле больше и разнообразней, чем он видел за весь свой слишком долгий срок - все еще болела, вспоминая звонкий детский смех среди мраморных колонн и сбегающих с них до пола буйных, густо-зеленых ветвей плюща. Ежи прекрасно знал, что эта боль останется с ним навсегда, он бы и не согласился расстаться с ней - вместе с осознанием того, что если кого и стоит винить в случившемся, то только того, кто был должен воспитать вверенных ему детей с помощью неподдельной любви и преданной заботы.
И хотя ему всегда казалось, что он так и делал, но все события последних месяцев утверждали – кто-то совершил невероятную, недопустимую и непоправимую ошибку.
Как ни прискорбно, весьма похоже на то, что ошибся он в самом главном - в своем понимании слова «любовь». Возможно, она – вовсе не некое идеальное начало, фундамент, на котором строится жизнь каждого существа, будь то сид или человек? Может быть, у жизни вообще нет идеального начала? Может быть, он никогда не любил своих воспитанников по-настоящему, предпочитая отделываться красивыми словами – неприступный и отрешенный, по сути - холодный, как камень в горной реке?...
Здесь и сейчас – совершается настоящая любовь, с ее жарким горячечным бредом слов и мыслей, со всем безумством пылающей плоти, причудливая, как закрученная морская раковина, неверная, как хрустальный свет бумажных ламп, и в то же время надежная, как неотвратимый бег времени. А он - не зная любви, даже не догадываясь о ней, добровольно забывая обо всем, что приносит боль, пытался подарить ее, завернутую в красивую упаковку из пустых назидательных слов, своим славным малышам!
Тогда неудивительно, что эффект от подарка получился совсем не положительный.
Цини особенно сильно сжал ладони на плечах калифа, а тот одновременно закрыл глаза и замер с подрагивающими от напряжения мускулами рук, сомкнутых на влажной от пота спине котенка. Потом оба потянулись друг к другу для усталого, но очень ласкового поцелуя. Ежи почувствовал, как его обычно бледные щеки пылают – все верно, он допустил серьезную ошибку, и печальнее всего то, что ее жертвой стали ни в чем не виноватые дети…
Утром Главный визирь Джетта подошел к спальне калифа, чтобы лично проверить охрану, и услышал из-за дверей подозрительный шум, словно кто-то говорил и смеялся одновременно. Дверь была распахнута без церемоний: болезнь правителя – лучшее время для наемных убийц, и опасаться следовало всякого.
Картина, которую узрел Джетта, была близка к идиллической: прислонившись спиной к подушкам, на своем огромном ложе в позе по-бхаратски сидел Повелитель Мира, он же – Неугасимое Солнце, Щит Добродетели и Меч Бога Эля. В руках калифа была зажата огромная деревянная ложка, которой он как раз зачерпнул с самого дна глиняного кувшина нездешней работы порцию чего-то, больше всего напоминающего… варенье? У него на груди отдыхал Цини, вид у юного демона был разморенный, на шее виднелась отчетливая цепочка следов недавних крепких поцелуев. А поодаль, прервав на полуслове в высшей степени странную историю про некую знатную особу, которая почему-то в то же время была обыкновенным земноводным, лежало русоголовое создание с ясным взором человека, которого еще никто не обижал.
И в довершение всего богатый красный ковер с золотыми жилками украшал - небольшой, простецки выдолбленный из цельного куска дерева и, судя по всему, пустой бочонок.
-Джетта, радуйся, кажется, твой калиф – хвала Элю, совершенно здоров! И, признаться, слегка пьян, – весело рассмеялся Зааль-аль-Фариз, увидев на лице визиря явное замешательство.
-Я рад, о мой повелитель! - с искренней теплотой отозвался Главный визирь, опускаясь ниц так низко и умело, что кончики каштановых прядей коснулись ворсинок ковра. – Значит, лекарей можно не казнить?
-А ты их все еще не казнил? – изумился калиф. – Хорошо же ты выполняешь мои приказы! Что скажешь на это, о мой верный визирь?
-Я решил отложить казнь, поскольку думал, что вам будет интересно присутствовать на ней лично, - развел руками Джетта, который был визирем умным и свою голову ценил не только как память о потраченных на нее тюрбанах.
-Не оправдывайся, да ну их, в самом деле, пусть живут, - отмахнулся Зааль. - Только пускай больше не лезут ко мне со своим мумие. Лучше прикажи приготовить хамам, тут кое-кто утверждает, что бани - самый верный способ избавиться от моей шайтановой простуды! И если я опять куда-нибудь соберусь, напомни, чтобы в Блуа – ни ногой. Там страшные сквозняки…
Что было дальше, Ежи запомнил очень смутно. Наполненный сладковатым дымом курящихся жаровен хамам, приятно прохладная вода и ловкие руки евнухов, делающие ему массаж с какой-то подозрительной грязью, а затем омывающие и умащающие ароматным маслом – он впервые наслаждался чужими и умелыми прикосновениями, не испытывая неприятных ощущений. Повелитель, наполовину скрывший достоинства своего идеально сложенного тела в воде, который целует Цини и вновь притягивает его к себе для продолжения утренней забавы – или это все-таки была гимнастика? Самозабвенно стонущий котенок и веселые темно-карие зрачки, почему-то косящиеся на невменяемо сонного, если бы не евнухи – уже утонувшего бы, Ежи. И снова – какая-то огромная комната, расписанные цветами и косулями потолки, бронзовые перегородки, бирюзовые, лимонно-желтые, а то и вовсе – обтянутые кожей питона низкие диванчики, мягкие подушки и изящные столики из черного дерева, над которыми качаются клетки с яркими певчими птицами. Рабы, деловито снующие вокруг с раззолоченными блюдами в руках, полными винограда, истекающих соком дынь, искусно разрезанных арбузов и вишни, сводящей зубы своей приторной сладостью. Витающий над всем этим аромат готовящегося прямо тут же крепкого, но уже не помогающего кофе.

URL
2009-07-23 в 12:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Это было последним, что сумел уловить пресыщенный разум Ежи, а дальше – все вдруг принялось смешиваться, и он уже с трудом улавливал, в какой реальности сейчас находится. Должно быть, событий последних дней все-таки оказалось слишком много, и они привели к тому, что на руса вдруг напала дикая усталость - словно чья-то добрая рука положила на его веки два тяжелых комка глины, из которой лепится забвение. Беспрестанно зевая, он сидел на одном из диванчиков и смотрел на повелителя готовыми закрыться в любой момент светло-серыми глазами.
Новый доминус стоял возле проема арки в черном халате со сложной серебряной вышивкой, пущенной по подолу. Отмытые в бане до прежнего блеска волосы стараниями цирюльника спускались до поясницы ровным слоем – прядка к прядке. Прямая, но расслабленная спина, гордая посадка головы и уверенные движения – все это выдавало в нем человека, которому в этой стране поклонялись так же, как самому Великому Элю.
Сейчас этот мужчина был ничуть не похож на того, кто чуть не раздавил Ежи в своих стальных объятиях, а потом с капризными интонациями ребенка требовал новых сказок и еще варенья. Доминус курил – доселе не виданные русом толстые, свернутые, коричневые и сморщенные листья, зажимая их между пальцами. Наложник молча щурился от крепкого дыма, и его еще больше тянуло в сон. Он только надеялся, что повелитель не упустит из виду, кто спас ему жизнь в ту страшную, полную сомнений ночь, хотя при воспоминании о том, как чувственно постанывал Цини в объятиях этого большого и теперь уже точно опасного человека, на самом дне сознания руса зарождалось новое, еще не оформившееся чувство – дикая смесь опасения и любопытства. Которому Ежи, разумеется, не собирался потакать.
По крайней мере, если речь пойдет о его доброй воле.
Калиф обернулся и в упор посмотрел на руса раскосыми глазами, которые сейчас были словно полны темной кофейной гущи. Судя по всему, Повелителя Всех Правоверных слегка мутило – еще бы, устало усмехнулся про себя Ежи, после древлянской-то бражки… Меч Добродетели медленно опустил и снова поднял густые ресницы, словно обводящие глаза угольным ободком. Покусал губы с написанной на лице отрешенной задумчивостью. Ежи терпеливо ждал – а что еще ему оставалось делать?
-Ты, конечно, прыгал с крыши, чего не сделает нормальный человек… Но я вижу, ты более нормален, чем другие мои наложники и твой бешеный любовник, - наконец, изрек Зааль-Аль-Фариз. – Можешь не отрицать, он с самого начала был твоим любовником, даже если вы ни разу не лежали на одном ложе. Это уже неважно, Анвар хорош, как ягуар на привязи, но предсказуем, как солнце в полдень. Можешь передать ему, что я намерен оставить его в покое – пусть порадуется. Взамен ты выполнишь мой приказ… А ты точно был гувернером? – вдруг подозрительно прищурился калиф.
Ежи смущенно кивнул и едва удержался от зевка. Поэтому его голос был виноватым:
-Да, доминус, это правда. Но из меня вышел плохой воспитатель, - с горечью признал он перед самим собой. Повелитель нетерпеливо махнул рукой с зажатой в ней сигарой – это был очень озабоченный жест, и рус сосредоточился: вероятно, речь пойдет о чем-то посущественней недорассказанной давеча сказки.
-Тогда я приказываю дать мне совет. Вчера… Или позавчера? Словом, когда я заболел, то кое-что услышал. Честно признаться, я был бы всецело благодарен милостивому Элю – хотя я ему и так всецело благодарен… В общем, я был бы рад, если бы мне послышалось. К несчастью, у меня нет проблем со слухом. Так вот, мой котен… Цини никогда не был жесток. Мне казалось, он неспособен даже на грубость. А в тот раз он сделал все, чтобы как можно больнее ударить безвинного мальчика – словами, но все же... Я знаю, дети растут, - расстроено заметил калиф. – Но мне не нужен никакой другой Цини. Что ты можешь сказать мне на это, рус?
-Но вам ведь не нужен и никто другой, кроме Цини? - нерешительно улыбнулся Ежи и вновь обругал себя за лишнюю смелость. Но поскольку никаких санкций не последовало, то - потер уголок пытающегося закрыться глаза и постарался собраться:
-Я был бы рад помочь вам, доминус, но долгое время я был исключительно глуп и сам не понимал. А когда понял, было уже слишком поздно… Воспитывать детей – все равно что идти через галерею из зеркал, которые окружают со всех сторон и отражают каждое движение…
-Говори яснее. Для иносказаний мне Дивана хватит, - распорядился калиф, и Ежи послушно кивнул:
-Воспитанники всегда стараются стать нашим достойным отражением, особенно если нас любят. Нет ничего бесполезнее, чем учить их тому, чего сам не умеешь. Потому что когда-нибудь, заглянув в эти зеркала, мы увидим все наши слабости - и это будет самым страшным из того, что нам суждено увидеть.
-Еще проще, - приказал повелитель и честно, даже жалобно признался: - А то у меня с твоего пойла мозги - как бурдюк, набитый скорпионами. Хочу проверить, правильно ли я тебя понял.
-Будьте таким, каким хотите, чтобы был Цини, - просто выразился Ежи и вздохнул: - Только если делать это неискренне – он не поверит. Дети отлично во всем разбираются – пока не вырастают и не превращаются во взрослых, способных испортить все, до чего сумеют дотянуться.
-Вот сейчас ты это часом не меня имел в виду? – калиф недобро изогнул тонкие, тоже угольно-черные брови. – Учти, недавно Катран-эль-Минья привез мне в подарок из Лиона гильотину. Сказал, самая настоящая и вполне работает. А я очень любопытный и обязательно захочу проверить, как.
-Не вас, доминус. Себя, - честно ответил Ежи и устало прикрыл глаза, отпустив на волю мысль, которая с самого начала разговора металась в его голове, как потревоженный шмель. Это была дикая, абсурдная, неправильная мысль, способная родиться только в воспаленном, переутомившемся уме. Она не имела права на существование, и все же…
Пусть даже Цини – демон, а соответственно, существо, наделенное высшей силой и находящееся под божественной юрисдикцией. Но ведь он сумел вылечить болезнь, которая родилась на борту пиратского драккара от сильного потрясения и мучила Ежи много лет, заставляя шарахаться от каждого, даже любящего прикосновения.
Значит, это – вообще можно было вылечить? И если бы он тогда дал Дэви шанс, просто попытался бы поверить в то, что вылечиться возможно, а этот упрямый мальчишка всегда умел добиваться своего – может быть, они с Тирной действительно смогли бы быть вместе?...
«Все, хватит!» - оборвал себя Ежи прежде, чем позволить какой-то одной паршивой мысли сделать себя несчастным на очень долгое время. Нет, не могли бы. Полная же чушь – как, спрашивается, могут быть вместе раб-воспитатель и его юная воспитанница? Сида из третьей ветви второго рода потомков дроу клана воинов Хаунга – и человек с далеких, непонятных и нецивилизованных островов, которые не на всех картах-то есть? Потомок древней расы – и представитель расы низшей? Ежи точно знал, кто был бы против. Доминус Сервилиэль умел гневаться, и даже его собственному сыну однажды пришлось столкнуться со всей силой ярости настоящего, высокородного равнинного эльфа. Ежи запомнил этот день навсегда – тогда ссора между отцом и сыном гремела на весь дом, и ему было очень страшно за Дэви точно так же, как потом было страшно за Тирну. Иногда – и Ежи это знал, хотя старался не замечать – сиды могли быть очень жестокими даже по отношению к себе подобным…
С точки зрения разума - невозможно.
Вот только Тирна и Дэви, похоже, так не считали. Если только не предположить, что они оказались умнее своего воспитателя и руководствовались не разумом, а – чем-то совершенно другим? Как он столько лет мог этого не замечать? Все еще сидя с закрытыми глазами, Ежи не смог сдержать болезненной судороги, пробежавшей по лицу, – боль в сердце была новой, непривычной, но оказалась не менее мучительной, чем прежняя.
И, словно желая облегчить страдания, на разгоряченный мыслями висок руса легла, зарываясь в мягкие, скорее светлые, чем темные волосы, чья-то уверенная ладонь. У ладони были осторожные и приятно теплые, но властные пальцы, которые сразу же принялись командовать. Подчиняясь рабскому инстинкту, призывающему к немедленному повиновению, рус поднял голову и послушно разомкнул губы, которые встретились с чужими губами, пахнущими уже не болезнью, а сигарами и недавно съеденной апельсиновой долькой. Привычка заставила Ежи испуганно сжаться – но ледяных игл, как и раньше, не было.

URL
2009-07-23 в 12:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Зато был долгий поцелуй – четертый в его жизни. Первый раз – Дэвиэль, потом – Анвар и Ким. И теперь его снова целовал мужчина. Минуты три он молча наслаждался близостью чужого тела, не приносящей никакого неудобства, и отстранился только тогда, когда язык калифа вдруг настойчиво проник в его рот с явной целью совершить что-то странное – не то, чтобы неприятное, а довольно необычное… Отстранился, не встретив никакой попытки себя задержать, – и, изумленно прижав руки к груди, посмотрел на повелителя, сам не зная, чего ему теперь ожидать.
Тот только весело улыбнулся – откровенной, совсем не высокомерной улыбкой доброго или, по крайней мере, не злого человека. Ежи невольно нерешительно улыбнулся в ответ. Он вдруг вспомнил Анвара – Боги всемогущие, они здесь все с такой легкостью меняют выражение лица? И которому из этих лиц прикажете верить? «Бесполезно. Придется верить поступкам», - здраво рассудил Ежи и прислушался к тому, что говорит Повелитель. Который, кстати, сказал очень странную вещь:
-Ты, вероятно, не знаешь, кто такой Великий Пророк, но он учил, что неблагодарность – все равно, что ядовитая змея, хватает и одного укуса, чтобы отравиться на всю жизнь. Ты помог мне, когда я был болен, а теперь я хочу помочь тебе. Сделай так же с Анваром, и сможешь всю жизнь водить зверя на поводке. Если, конечно, справишься… Я даже могу его тебе подарить, калиф я, в конце концов, или не калиф? А значит, что хочу, то и делаю. Ну что, будешь забирать? Или ленточкой перевязать? – фыркнул Повелитель почему-то по-лионски.
«Боги! Только хозяйского сводничества мне не хватало!» - простонал про себя Ежи, машинально облизывая губы, от которых все еще пахло апельсинами и крепким табаком.
-Вы очень добры, доминус, но я, пожалуй, откажусь. И целовать Анвара тоже не стану, - неосторожно подумал он вслух, а калиф обиженно уточнил:
-Почему? Тебе понравится, вот увидишь. Смотри, сколько преимуществ: он красив, как большинство полукровок, к тому же – из благородного рода. Он знает толк в делах и умеет много работать, Джетта им вполне доволен и отец, насколько я знаю, был доволен тоже. В постели он не хуже обитателя Цветочных лодок, уж я в таких вещах, поверь, разбираюсь, и может быть крайне нежен, когда захочет, конечно. Он всерьез влюблен в тебя, раз посмел оспаривать желание самого калифа. И еще он - забавный... А бывший хозяин, подаренный бывшему рабу – вдвойне забавно, разве нет?
-У раба не может быть раба, так не бывает, - мягко заметил Ежи, принимаясь отчаянно мечтать забиться куда-нибудь в уголок и срочно заснуть годиков так на пять. А то если уж сам доминус начинает нахваливать товар, как заправский торговец, то дело точно кончится плохо. Калиф самодовольно усмехнулся:
-Это намек? Уговорил, тогда я подарю тебе Анвара и отправлю вас обоих в Эль-Рийяд. Возможно, с некоторой долей вероятности, ты даже сможешь быть с ним счастлив. Вообще, мне кажется, Анвар – неплохой человек, хотя и плохой раб. Ну, что скажешь? Учти, я не каждый день делаю такие подарки. И – далеко не всем.
-Извините, доминус, но я предпочел бы остаться здесь. Я никогда ничего не выбирал, у меня всегда были хозяева, - пояснил Ежи отрешенно. Сон уже одолевал его со страшной силой. – Я… я немного боюсь, к тому же совсем не уверен насчет Анвара… Пусть решает время, оно само расставит все по местам. Лучше отпустите кого-нибудь другого, кто действительно этого хочет. У вас большой выбор, - а вот это уже, пожалуй, было слишком наглым для простого наложника. Ежи испуганно замолчал. Пора бы уже закончить ляпать что попало, он уже не на привилегированном положении и вполне может заслужить что-нибудь посерьезнее одного поцелуя…
-Значит, нет? Ты хорошо подумал? Интересно, никак не могу понять – ты очень умный или очень трусливый? - калиф заинтересованно наклонил голову, небрежно смахнув с плеча черные, блестящие пряди. Внимательно осмотрел Ежи с ног до головы и покачал головой:
-Знаешь, а до тебя мне говорили совсем другое. Мои наложники – такие разные! Хорошо, я решу, что с вами обоими делать. Если не забуду, – с обычной для здешних жителей неожиданностью, легко рассмеялся он и величественно взмахнул рукой, призывая евнухов, чтобы приказать отвести Ежи обратно в Спальни.
А сам – отвернулся к арке и принялся что-то сосредоточенно высматривать в небе, ожесточенно дымя сигарой.
Ежи вернулся в Спальни уже к вечеру, вступив под расписанные узорами своды внутреннего двора вслед за молчаливыми темнокожими евнухами, которые прикрывали его от вновь взявшего силу солнца яркими зонтами. Его не встретили бурными аплодисментами - Хамеда, Миджбиля и Фьянира не было видно вообще. Наверняка, троица ныкалась где-то в помещениях и затевала очередную гадость. Авад и Махмас дремали на шелковых подушках, явно не испытывая недостатка в любви и ласке. Фаиз молча поднял от книги влажные, томные глаза и тут же снова опустил их вниз. Газаль валялся на своей циновке и желающим пообщаться не выглядел. Где в данный момент пребывал Ким – так и осталось неизвестным.
Зато Анвара долго искать не пришлось – он находился в комнате Ежи. Сидел на ковре, скрестив по-бхаратски ноги в просторных лиловых шароварах, и, от нечего делать, играл сам с собой в маджонг, разложив на низком серебряном столике все необходимое, включая кальян и наполненное чем-то вкусным блюдо с крышкой, украшенной самоцветами. Рус остановился в дверях, невольно улыбнувшись – Анвар выглядел встрепанным и сосредоточенным. Хмурил высокий, чистый лоб, сейчас закрытый челкой, отгонял мух веером, задумчиво вертел тяжелое ожерелье из золота и жемчуга на шее – последний подарок повелителя перед болезнью - и шевелил губами, будто разговаривал с невидимым соперником.
Ну чистый же псих – и все-таки что-то в нем неуловимо подкупало. Уж не говоря о том, что он вообще оказался здесь по его, Ежи, вине… Мягкая улыбка медленно покинула лицо руса, делая его очень печальным и еще более красивым - тонкой, нездешней красотой.

URL
2009-07-23 в 12:46 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Слишком многие пострадали по его вине. Нельзя оставлять Анвара одного – это было бы совсем нечестно. Так получилось, и, кроме себя, винить некого. Едва слышно вздохнув, Ежи сделал пару шагов вперед, и Анвар, словно уловив шорох, теряющийся в ворсе богатого ковра, поднял голову. Подведенные сурьмой узкие глаза работорговца выглядели покрасневшими, как будто он толком не спал последние несколько ночей.
Ах да, ведь действительно не спал. Ежи смущенно кивнул:
-Здравствуй. У тебя все в порядке?
Анвар смотрел на него – просто смотрел, не делая ничего больше, но его взгляд начинал золотисто разгораться, словно в глазах медленно раскручивалась огненная пружина. А на лице вдруг появилась – знакомая, солнечная улыбка.
-Салам. Что здесь может случиться? А ты… ну, в общем…
-Он ничего мне не сделал, - поспешил отчитаться Ежи, потому что, несмотря на счастливое лицо, смуглые пальцы Анвара, сцепленные на коленях и выкрашенные на ногтях хной, почему-то мелко подрагивали. – Я только рассказывал сказки – и все.
-Ты прошел через спальню Повелителя и остался цел? – кажется, Анвар не совсем поверил. – Знаешь, Еши-эфенди, ты – единственный, кому это удалось. Кстати, а как тебе это удалось? – глаза работорговца подозрительно сузились.
-Повезло, наверное, - честно признался Ежи, опускаясь на ковер рядом с бывшим торговцем и поправляя широкие полы светлого халата, больше похожего на небольшой, тянущийся за ним шлейф. Отвел назад длинные, тщательно причесанные и уложенные евнухами пряди русых волос, умащенных после бани чем-то настолько ароматным, что глаза сидящего напротив молодого человека снова изменили выражение. Так мог бы смотреть некто испытывающий жажду и вдруг увидевший целый кувшин прохладного лимонада. Ежи снова тихонько вздохнул.
Наверное, у каждого бывает время, когда пора что-нибудь изменить. Например, способ жить. Да и не жизнь это была – а просто сон. Чистый, как слеза юной и любимой наложницы, и такой же искусственный. Как сидеть в перламутровой раковине, понятия не имея, что снаружи – целый мир, огромный и пугающий…
Пугающий, это правда. А вдруг там, снаружи раковины, притаился кто-то страшный, и мигом откусит любопытно высунувшуюся голову со словами: «Куда лезешь? Таким туда нельзя!».
«Тогда я откушу голову ему», - пообещали Ежи глаза Анвара, и тот грустно улыбнулся. Это странно, но все же - хорошо, что Анвар рядом. Без поддержки он не справится, а работорговец, кажется, всегда жил полноценной, насыщенной событиями жизнью. Даже здесь, в гареме, он умудрился влипнуть в пару неприятных историй, получить кучу разнообразных эмоций и изрядно попортить всем нервы. Словом, времени даром не терял.
Такой человек вполне может познакомить его с настоящей жизнью поближе. Может быть, они еще смогут стать хорошими друзьями?
Повинуясь секундному импульсу, Ежи чуть подался вперед. Осторожно опустил руки Анвару на обнаженные плечи, все еще слегка опасаясь: вдруг присутствие Цини – обязательное условие, чтобы не возвращалась болезнь? Работорговец так и остался сидеть на своем месте, только плечи вдруг перестали быть напряженными, а пальцы – дрожать. И кстати, они тоже не пошевелились – надо же, Анвар еще помнит, что обещал Ежи не прикасаться к нему без разрешения.
Но ведь он не собирается разрешить? Или собирается, но позже?...«Хорошего понемногу», - рассудил рус и тихо сказал, заглядывая в опаляющую глубину золотистых чужих зрачков:
-Спасибо, что подождал. У тебя очень сильная воля. Я беспокоился за тебя, но Джетта сказал, что все в порядке. Он не стал бы лгать…
Помедлив, Анвар ответил. Его голос тоже был тихим и еще – странно рассеянным, как будто он с трудом отвлекался на слова, предпочитая просто с обожанием пялиться на руса:
-Ночью Главный визирь разрешал мне оставаться в саду, а днем – я все время находился здесь. Тебя не было так долго, и я не знал, плохо тебе или хорошо там, где ты сейчас. Если бы тебе было плохо, я бы снова попробовал его убить. Но если бы тебе было с ним хорошо – я бы точно его убил… Я все здесь сделал как ты любишь: задернул занавеси, и следил, чтобы евнухи меняли в кувшине мятную настойку. И принес пахлаву, я знаю, тебе она нравится, - последние слова прозвучали совсем невнятно. Бывший торговец медленно, словно стараясь не испугать, положил горячий висок на плечо товарища по несчастью, обтянутое нежной и светлой тканью, которую в Бхарате обычно носят девушки. На груди Анвара звякнуло тяжелое ожерелье. Он глубоко и счастливо вздохнул, закрывая глаза…
А когда через минуту Ежи попытался разорвать объятия, выяснилось, что Анвар – спит. Спокойным, глубоким сном, который бывает у детей и людей с чистой совестью. Рус повернул голову, вдыхая запах волос медного цвета. У него и у самого слипались глаза, но он улыбался: оказывается, от прикосновений к чужому телу иногда может становиться тепло и уютно. Раньше он даже не подозревал, что это может быть так приятно.
Ежи опустил голову на краешек ложа и, наконец, устало закрыл глаза. Просто – хорошие друзья? Глупо надеяться, конечно. «Ну и что ты теперь собираешься со всем этим делать?» - запоздало спросил он сам у себя перед тем, как заснуть.
И сам себе честно ответил: «Понятия не имею».



Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс
Май сего года.
«Здравствуй, дорогая кузина!
Выводя эти строки каллиграфическим почерком на благороднейшем из языков этого подлунного мира, я представляю тебя сидящей с чашкой крепкого кофе в гостиничном номере. На тебе любимый дорожный костюм цвета морской волны с брошью на груди. Как всегда, ты свежа и прекрасна, но на твоем лице грустным оттенком лежит тень воспоминаний прошлого. Мне становится безмерно радостно от мысли, что я могу хоть немного развлечь тебя – не обижайся, но от твоего последнего письма веет горечью, как от высохших осенних листьев, которым суждено превратиться в прах под ногой случайного прохожего.
Признаться, я впечатлен – ты исключительно решительное создание, сестренка. Я не ужасаюсь твоему рассказу лишь потому, что догадываюсь, чем закончиться эта история. Но мне нечего сказать – однажды я уже был на той грани, когда единственным выходом представляется убийство. Забавно, что рано или поздно твой брат вызывает у всех одинаковые желания.
Но с тех пор я побывал и на другой грани – у меня не осталось шрамов, которые могли бы испортить мою красоту. Но я никогда не забуду камень, дышавший мне в обнаженную спину, и вид собственного израненного тела. Как известно, всякая перемена почти сразу прокладывает путь другим переменам – остается уповать, что изменения, которые я в себе чувствую, будут мне наградой, а не наказанием за мою легкомысленную жизнь. И с нетерпением ожидаю твоего письма - как постоянный читатель, я уже успел привязаться к героям и даже их полюбить. Думаю, ты тоже ждешь продолжения моей истории, моя дорогая, смелая сестренка.

URL
2009-07-23 в 12:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Итак, в прошлый раз я остановился на моменте, когда мы втроем сидели друг напротив друга посреди убогой юрты, но – на одинаковых роскошных ложах с подлокотниками из туи, сотворенных из воздуха Ильмарисом. Только если у Адиаэль и меня ложе было застлано волнами нежнейшего шелка пастельных цветов, то для себя Ильмарис выбрал притягивающий взор пурпур в цвет шелка своей туники. Я бы назвал его наряд безвкусным, но, видимо, он считал иначе.
Затем сид вновь сделал небрежный пасс рукой, после которого на наших подлокотниках оказалось по наполненному бокалу прекрасного анжуйского. Без сомнения, это была магия перемещения, которой Ильмарис, похоже, владел в совершенстве. Единственным недостатком окружившего нас по мановению его руки уюта было то, что из моего бокала, судя по остаткам яркой помады на хрустальном краю, совсем недавно кто-то сделал глоток. Теперь про юрту можно было окончательно забыть - как и про то, что на самом деле мы окружены парой сотен диких воинов, не дающих не менее дикому Рухтнасу встать с колен. Честно говоря, после проведенных в юрте старухи дней, я бы с удовольствием расслабился, сделал пару глотков вина и представил себе, что нахожусь не на крайнем севере, а – в Валатерре, где-нибудь в домене моих родственников. И если рядом со мной нет раба с подносом, то только потому, что я сам прогнал его, будучи погружен в сладостную послеобеденную негу.
Но получить приятные ощущения мне почему-то мешала человеческая девочка лет шести, которая прижалась к коленям Адиаэль и обводила всех нас узкими, как у отца, глазами. У нее был злобный взгляд затравленной крысы, но опасливей всего она смотрела на Ильмариса, вероятно, продолжая считать его Великим Шаманом Карваем. У меня он тоже вызывал вполне закономерные опасения, но мне внезапно совершенно расхотелось заниматься чем-либо иным, нежели, непринужденно развалившись на мягком ложе, изучать обоих разом потяжелевшими веками.
«А мы давно не виделись, малышка. Ты меня еще не забыла? Только вчера вспоминал, как мы познакомились!» – с чувством сказал Ильмарис и послал мне дружескую улыбку. Думаю, в другой момент он мог мне понравиться. Возможно, я бы даже согласился, чтобы он разделил со мной постель – нечасто встречаешь сидов, которые улыбаются так, будто уже рады вас видеть, хотя вы только что познакомились.
«Это были бабочки», - отозвалась Адиаэль, почему-то пристально посмотрев на меня. Я вдруг насторожился – такое же ощущение можно испытать на скачках, сперва поставив на фаворита и только затем узнав, что подкупленный конюх перед самым стартом напоил его водой.
Меня ничуть не обманывали спокойные и умиротворенные лица существ одной со мной расы. Любой из нас прекрасно владеет своим лицом, взглядами и жестами. Мы – самая скрытная раса на свете, которая отлично умеет таить недоброжелательность, держать в узде свой нрав, улыбаться врагам, думать одно, а говорить другое, и поступать наперекор своим собственным чувствам. Кое-кто из моих знакомых называл это «утонченным притворством». Лично я называю это – обыкновенным двуличием. И поскольку я находился в самом невыигрышном положении – в конце концов, я ничего о них не знал - мне пришлось избрать своей стратегией загадочное молчание. А чтобы молчание не выглядело таким растерянным, был вынужден сделать полное высокомерной таинственности лицо.
«Давай расскажем ему», - великодушно предложил Ильмарис, откидываясь на ложе так, чтобы было удобно дотягиваться до бокала. Я перевел взгляд на Адиаэль, которая безразлично пожала плечами:
«Это было чересчур давно… Моим отцом был дроу из клана Орданс, создателей лучших в мире артефактов. А его – один из клана Митран, равных которым нет в магическом искусстве. И так уж вышло, что наши матери, а заодно остальные родственники, не поделили что-то между собой еще задолго до нашего рождения. Это была война – любимое светское развлечение, которое не мешает нам объединяться перед лицом общей опасности, например, если затронута честь расы. Взращенные в своих семьях, оба – из старших родов Лары, мы сторонились друг друга на общих праздниках, справедливо подозревая подвох. Так было, пока однажды я случайно не рассказала ему о своем увлечении коллекционированием мертвых бабочек. Признаюсь, тогда я выпила слишком много розового вина, и он вполне мог использовать эту информацию в своих целях – мы все горазды придумывать, как это сделать. Но Иль только незло рассмеялся и сказал: «Я-то нахожу это очаровательным. Но постарайся, чтобы никто больше не узнал. Твои и мои родственники весьма любят узнавать о чужих слабостях». Он был слегка пьян, весел и вызывающе красив. И тогда я подумала – какая жалость, что никто не позволит нам стать любовниками!».
«А я подумал – кто сможет нам помешать? Она была немного пьяная, и такая печальная и трогательная, что сразу мне понравилась. Можно сказать, любовь с первого взгляда – не правда ли, исключительно редкий среди сидов случай? – Ильмарис пригубил свой напиток и тоже посмотрел на меня. – О, я был в полном восторге, особенно когда она показала мне своих «подопечных» – эта женщина отбирала жизни маленьких невинных существ с таким хладнокровием, будто обладала особой страстью к бессмысленному разрушению! Она была для меня загадкой, а я - обожаю загадки!».
«Ты почти сумел найти ответ, - улыбнулась Адиаэль, и это была – слегка кокетливая улыбка женщины-загадки. – Мертвые бабочки не раскрывают рта и не спорят по пустякам. Они не лезут к тебе в постель, не выпрыгивают из нее, как только подвернется претендент получше. Не ведут долгие светские беседы и совершенно лишены всякой претенциозности. И главное – они не скажут ни слова неправды», - она усмехнулась, и мне вдруг показалось, что из нас троих лишь она не лжет, если, конечно, считать мое непринужденное молчание за вранье высшей пробы.
Лгал ли Ильмарис? Нет, пожалуй, уж слишком добрым был взгляд прозрачно-желтых, умных и шальных глаз… Но от этого не становилось легче, я уже чувствовал - он опасен, как опасны все те, кто полагает свою жизнь - одной большой шуткой. Лишь одно из их слов оказалось для меня объясненным – тяга Ильмариса к магическому искусству. Должно быть, это тоже может передаваться по наследству – именно клан дроу Митран когда-то создавал для нас чудесные, увитые плющом Города.
«Они похожи на тебя, - вдруг тихо заметила Адиаэль, опуская ресницы, достойные крыльев ее коллекции. – Ты первый показал мне мир, в котором возможна такая честность – как если бы протянул мне руку, чтобы перейти по шаткому мосту через горную реку… Да, но чтобы сохранить его, нам все же пришлось солгать всем остальным. Нам опять пришлось лгать».
«Расскажи ему, как мы сумели всех обмануть, - посоветовал сид. - Может, это поможет ему понять и не осуждать слишком сильно».
На языке у меня вертелось: «Понять - что?», но к своему ужасу я вдруг обнаружил, что не могу произнести ни слова, даже если очень этого захочу. Пытаясь сохранять спокойствие, я озадаченно взглянул на Адиаэль. Ее голубые до стеклянности глаза были мечтательно прикрыты. Отсутствующее выражение в них стало еще более пугающим, будто она внезапно вовсе перестала думать и полностью предоставила право решать за них обоих Ильмарису с его широкими плечами, беззаботной улыбкой и суровой складкой возле губ, не позволяющей усомниться – как бы там ни было, в сложной ситуации он поступит решительно.
Меня пугал взгляд Адиаэль. Словно я видел перед собой не прежнюю хладнокровную женщину, способную вскружить мужчине голову одним взглядом, а – совсем юную девушку, которой хочется того же, что и большинству юных девушек – немного любви, ласки и пару добрых слов в довесок. Возможно, я ошибаюсь, и даже самая хладнокровная взрослая сида – в душе остается все той же юной и доверчивой девушкой, не способной устоять перед мужским обаянием?
Может быть, поэтому я когда-то выбрал мужчин?
Внезапно другая мысль чуть не повергла меня в настоящую панику: а что, если она привыкла делать это еще с той поры, о которой сейчас вспоминает? Кажется, Ильмарис – всегда был крупье в их тонкой и опасной игре на грани фола… Тебе, должно быть, знакомо это ощущение, сестренка - я чувствовал угрозу тем, что люди называют «нутром». Но язык словно прилип к гортани – мне было откровенно лень шевелиться, разговаривать и даже думать.
«Ты был еще ребенком, Лассэль Минори-Хаунга-Секунда, и вряд ли помнишь, - Адиаэль медленно открыла глаза и, по обыкновению, завораживающе улыбнулась. – Фортепиано тогда только изобрели, если не ошибаюсь - где-то в Мадене, темноморцы всегда были скоры на всякие развлечения. Иль стал первым в Валатерре, кто приобрел себе его – из красного дерева, с черной росписью, строгим пюпитром и резными ножками, которые закручивались чуть ли не в бараний рог. Оно пережило качку в трюме дромона, руки тортугских торгашей, а на боку был сколот небольшой кусок – Иль смеялся, что это след пиратской сабли. Он быстро научился играть по нотам, а потом и сам стал сочинять милые пьески, которые быстро вошли в моду. Другие рода даже стали приглашать его сыграть на семейных обедах и праздниках».

URL
2009-07-23 в 12:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Сочинять музыку – нет ничего легче, - удовлетворенно сказал Ильмарис. – Моя личная кухня: нужно взять несколько мотивов из разных мелодий - и объединить парой переходных тактов. Слишком мудрено для плагиата, хотя вообще-то – это одно и то же», - беззаботно заметил он, а Адиаэль кивнула:
«Вокруг нас все продолжали разбирать старые дрязги, но Иль придумал, как нам быть вместе, не привлекая их внимания. Он составил вокруг себя кружок веселых молодых сидов из разных родов – никто не возражал, когда остальные сиды оставались вместе проводить время. Мы часто собирались вместе - обсуждали салонные песенки, пили вино из погребов домена Лары-Митран - и просто бездельничали в свое удовольствие. Встречи проходили в атрии, где стояло фортепиано. В конце вечера кто-нибудь обязательно просил сыграть, и тогда Иль садился на специальный пуфик, который тоже привезли из-за Вала. Он откидывал волосы назад, его пальцы медленно опускались на черно-белые клавиши, и я почему-то сразу начинала думать о бабочках. О том, что они это грустно – они такие красивые, но всегда умирают, когда лишаешь их возможности летать».
«Если бы тебя проткнули серебряной булавкой, ты бы тоже умерла, малыш. Думаю, это – вполне типичное поведение как бабочек, так и сидов» - весело засмеялся Ильмарис. В его смехе не было ничего наносного - он и сам был естественен, как природа. Адиаэль привычно пропустила шутку мимо ушей, и продолжила:
«Обычно фуршет с фортепиано заканчивался глубоко ночью, и кое-кто к тому времени был уже порядком навеселе. Иль бросал играть и радушно предлагал всем желающим переночевать в его домене. Это был вполне безопасный способ, нас было слишком много, и мы с Илем – наверное, не только - всегда могли пройти друг к другу по галереям перистиля. Постепенно у нас даже появились общие друзья – те, кто оставался ночевать чаще всего. Мариэль из второй ветви рода Хаунгов – она предпочитала амазонку любому костюму, лошадей – любым мужчинам, и всегда носила с собой тонкий, очень изящный хлыст. Мой младший кузен Дэлиэль – он весь вечер едва отрывался от очередной книги. Славные близнецы Шервиэль и Кариаль из третьей ветви Митран…».
«Мои троюродные братья по отцовской линии. Они распивали за вечер несколько бутылок вина и уходили совращать на двоих молоденьких сид из порядочных семей. Действительно, славные ребята», - со смешком заметил Ильмарис и фыркнул, когда шестилетнее существо, прячущее мордашку в складках меха на коленях Адиаэль, обожгло его ненавидящим взглядом, словно чувствуя конкурента на любовь прекрасной даже по сидовским меркам женщины.
«Ты забыл Тэль, супругу Дэлиэля. Она казалась самой соблазнительной из нас, это было трудно не признать», - вдруг напомнила сида с оттенком ревности в голосе.
«О, эта лгунишка, обожающая оголять плечи!- словно припоминая, оживился Ильмарис. – Та, что вечно притворялась паинькой и очень боялась, что ее папочка, глава рода, узнает о ее маленьких секретах? Папе всегда нравился Дэл, он считал его умницей - собственно, Дэл и был умницей… Мы же не станем корить себя в том, что давным-давно прошло? Если честно, мы занимались с ней любовью по средам, когда Дэл уезжал на свою виллу, чтобы проверить работу управляющего».
«Сомневаюсь, что для этого. Иногда я уезжала с ним, когда мне не хотелось оставаться дома, а тебя не было рядом. Например, если ты был с Тэль, - сказала Адиаэль, пряча улыбку в загадочном изгибе губ. – Я всегда относилась к ней с жалостью – в конце концов, она была настоящим цветком среди нашего маленького садика… Но Дэл почему-то предпочитал проводить время с кем угодно, кроме своей жены».
«Ты тоже редко оказывала честь своим мужьям, не припомню, сколько их у тебя было, - довольно ухмыльнулся Ильмарис. – Кстати, Тэль хоть имела представление о твоих отношениях с ее супругом?».
«Разумеется, она знала, иначе не уезжала бы так спокойно на охоту с тобой, - спокойно подтвердила Адиаэль. – Трудно скрыть очевидное. Ей рассказала Мариэль. Как-то раз она поехала со мной и Дэлом. Мы вполне забавно провели время…».
«Даже так? Об этом я не знал! - сид беззаботно расхохотался. – А я-то грешил на лошадей – Мари была такая ледышка и так много времени проводила в конюшнях! Шучу, малыш. Удивительно, как это вы ловко все провернули!».
«Знали только мы и рабы, а тебе это было ни к чему, - пояснила Адиаэль и снова загадочно усмехнулась. – Это вовсе не удивительно. Удивительно, как мы не сошли с ума от скуки и безделья. Впрочем, для меня это было хорошее время. Я могла затеряться среди других и слушать твою игру на фортепиано».
«Я играл только для тебя, - серьезно сказал Ильмарис. – Потому что только ты слушала. Остальные - прикидывали, что им подадут на ужин и с кем сегодня уединиться в какой-нибудь беседке. И я знал, что ты придешь, когда найдешь кольцо. Поэтому и перенес его тебе в таблиний, когда понял, что еще немного – и свихнусь здесь в одиночестве», - сказал сид так, словно ему не терпелось похвастаться.
В этот момент я, уже давно почти дремавший в своем ложе, наконец, сумел стряхнуть наваждение. И сам себе удивился – ну и ради чего, спрашивается, я выслушиваю то, что и без того знаю? Они напоминали двух ударившихся в воспоминания стариков, которые никак не могут понять, что молодежь уже давно повторила и даже переплюнула их подвиги.
В конце концов, кто из нас не был отравлен в свое время сладкими ароматами Тирнанн-Огг? Кто не целовался под развешанными на деревьях фонарями с существами разного пола, празднуя вечную юность, приправленную для остроты Вином Молодости? Кто хоть раз упускал случай обнять и прижать к увитой плющом стене хорошенького раба в одном из закоулков перистиля?
Разве что ты, сестренка, потому что даже Дэви, рискуя всем, находил способы выбираться из домена - для того, чтобы глотнуть ночного воздуха, отравленного полной, всеобъемлющей и от того горькой, одинокой и гордой свободой. К сожалению, мне нечем тебя утешить: мы все похожи, как птенцы из одного гнезда. И то, что между мной и этими двумя сменилась пара поколений – ничего не прибавило и не убавило. Когда у тебя есть все, чего бы ты не пожелал – очень трудно оставаться счастливым. Думаю, возводя Города, наши предки меньше всего рассчитывали на то, что рано или поздно нам станет там – удручающе скучно, хоть мы и привязаны к ним настолько, что уехать и жить в суетливом мире среди низших рас представляется нам невозможным.
Эти мысли промелькнули у меня в голове очень быстро, а потом сквозь дрему я сообразил, что мне показалось неверным в рассуждениях моих соотечественников. С большим трудом я сумел выдавить из себя:
«Кольцо? Великолепная, вы же говорили, что оно – ваше наследство от отца?».
«Я ничего не сказала о его происхождении, остальное ты домыслил сам», - возразила Адиаэль, неотрывно разглядывая безупречное лицо Ильмариса. Я представил себе их в постели – идеальная женщина и идеальный, хотя и чересчур живой для холодного сида мужчина. И когда я представлял их вместе – то чувствовал, как с каждой секундой теряю шансы выбраться из этого гнилого местечка живым и с необходимой мне информацией. Я не знал, что мне делать, поэтому снова бессильно замолчал. Объяснить происходящее сочла нужным сама Адиаэль:
«Перстень с зеленым камнем, который отправил нас в эту холодную страну, принадлежит Илю. Это – его наследство, хотя все остальные кольца мои. Но, в отличие от моей семьи, в их роду было принято поддерживать связь с дроу, которые дали им жизнь. А этот безумец даже наведался к отцу в гости – он тогда всерьез увлекся магией».
«Мне стало интересно, что может предложить мой дорогой папочка, - Иль фыркнул. – Кошмарное местечко, да и тамошние жители – народ скрытный, но кое-что узнать удалось».

URL
2009-07-23 в 12:49 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Я не видела твоего кольца с тех пор, как ты ушел, заявив, что будешь искать Источник Истинного Наслаждения, - с легкой укоризной в голосе сказала сида. – Тогда я не поверила, что ты собираешься в нем искупаться. Ты всегда слишком любил жизнь. Если бы ты не отдал мне Талисман, я бы и вовсе не переставала ждать, когда ты перестанешь морочить мне голову и вернешься».
«А я действительно нашел его, - сообщил нам обоим Ильмарис с неподражаемой гордостью. - Это озеро в горах, на одном из плато. Оно очень холодное и такое прозрачное, что видны лица тех, что лежат на дне. Надо заметить, у них умиротворенный вид. Со стороны кажется, что они – просто спят… Я чуть не решился проверить – может, они не умерли, а просто продолжают получать наслаждение? – Ильмарис ухмыльнулся. – Представляете, я стоял на берегу, обнаженный и покрытый мурашками от горного ветра, и уже собирался войти в озерную воду. Бр-р! С виду она казалась ледяной! К счастью, я передумал».
«Почему?» - вроде бы равнодушно спросила Адиаэль. Ильмарис помолчал, словно подыскивая слова:
«Я вдруг понял. Наверное, ты снова скажешь, что я безумец, но я знаю одно - я не могу дать всему закончиться именно так. Я вообще не могу дать всему закончиться. Мне нет нужды умирать только потому, что я не знаю, чем заняться в Валатерре. Если игра закончена, значит - просто пришло время бросить карты на стол и забыть», - Ильмарис вдруг весело подмигнул мне, и я осознал: да, все верно, он тоже искусно играет в покер и наверняка знает все тонкости этой довольно бесцельной игры, предназначенной для того, чтобы со вкусом убивать время.
Бесцельной – и невероятно захватывающей. Итак, в одной юрте со мной - опытный игрок со стажем в тысячу лет, привыкший получать удовольствие от самого процесса. «Я погиб», - понял я, вдруг осознав, что от беззаботности Ильмариса – веет самым настоящим бездушием.
Все правильно – настоящего картежника интересуют только карты, а не женщины, мужчины или вино.
«Даже если проиграл – это неважно. Один проигрыш ничего не значит, да и сто один – тоже. А если одна музыкальная пьеса подошла к концу – можно просто перевернуть страницу. Когда что-то заканчивается – всегда начинается что-то новое», - объявил Ильмарис, словно в подтверждении моих размышлений. Его глаза оживленно сияли. Вероятно, они сияли всегда. Я не мог представить себе расстроенного или разозленного Ильмариса. Должно быть, он отлично блефовал.
«И тогда я вспомнил о кольце. Меня перенесло сюда, хватило пары дней, чтобы я решил, чем хочу заняться дальше», - закончил Ильмарис. Адиаэль вдруг нахмурилась, а я приподнял брови – редкая эмоция для спокойной, величавой сиды:
«Это так похоже на тебя! Пока наши отношения были тайными, ты получал искреннее удовольствие. А потом я сказала, что хватит прятаться, ты еще это помнишь? Мы вполне могли поставить родственников перед фактом, возможно, это положило бы конец вражде. Но ты предпочел уйти… Впрочем, сейчас меня это уже не интересует. Ну, и что ты планируешь дальше?».
«О, у меня грандиозные планы! – охотно сообщил Ильмарис. – Для начала я возьму острова в свои руки. А потом, если мне захочется – буду осваивать континент. Если же нет – брошу карты на стол, поверну кольцо и начну новую партию. И я хочу, чтобы ты была рядом», - вдруг добавил Ильмарис, и его взгляд на миг стал почти серьезным.
«Тебе нужен всего лишь зритель для своей игры. А еще лучше – преданный ценитель», - заметила сида, но Ильмарис покачал головой:
«Только не в этот раз, малыш. Они все там, на дне Источника. Я разглядел их: Мари, Шер и Кэрри, Тэль и даже Дэла, нашего книгочея и умника. Все наши ровесники – ничуть не изменившиеся, спокойные, будто живые. Мне страшно оставлять тебя в Валатерре одну… Быть Великим Шаманом Карваем – это хотя бы развлекает».
В юрте наступила тишина. Адиаэль и Ильмарис смотрели друг на друга, а я не мог пошевелиться, чувствуя, как по спине пробегает липкий и противный холодок.
Он блефовал, это было ясно, как Божий день. Но знала ли об этом Адиаэль? А я ничего не мог сказать, скованный оцепенением, не мог даже дотянуться до бокала, стоящего на подлокотнике.
Ты спросишь, сестренка, почему я не мог ничего противопоставить искусству Ильмариса? Твое воспитание отличается от моего, но, может быть, ты уже догадалась – среди нас не принято владеть каким-либо ремеслом в совершенстве. К чему, если Города и плантации с рабами дают все необходимое? Я отлично танцую, владею несколькими языками, могу цитировать знаменитых поэтов, сам напишу легкую эпиграмму или сыграю несложную мелодию на лютне. И сумею показать пару простых магических трюков.
Но я никогда не смогу создать, к примеру, сложную иллюзию - для этого нужны глубокие знания, точные расчеты и большой жизненный опыт. А все, что накопилось у меня в голове за триста лет жизни – больше напоминает женский таблиний, украшенный множеством легковесных безделушек. Моим главным оружием всегда была способность к легкой, непринужденной импровизации - и вот теперь я, кажется, проиграл. Везение покинуло меня – с тех пор, как рядом появился более сильный и опытный игрок. Так оно обычно и бывает, и я всерьез озаботился своим плачевным положением.
А сида вдруг решила оказать демонстративное сопротивление:
«Даже не знаю, стоит ли принимать твое предложение. Если в Валатерре ты задыхался от скуки, то от здешних дикарей, по всей видимости, больше проку, чем от меня. Но даже если приму - у меня в гостях еще один сид. Позволь представить – Лассэль из второй ветви Хаунга, он взялся сопровождать меня в путешествии. Извини, я не могла знать, куда меня занесет твоя магия».

URL
2009-07-23 в 12:49 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«В этом вся прелесть ситуации, я тоже не знал, - с жаром сказал Ильмарис и весело прищурился. – Ты всегда ухитрялась быть осторожной там, где я терял голову. Я так и знал, что ты привезешь с собой кого-нибудь из сидов – более того, я на это сильно рассчитывал».
«Что это значит?» - насторожилась Адиаэль, а вместе с ней насторожился и я, сильно подозревая неладное.
Кажется, у кого-то на руках оказался неплохой набор козырей – а я все еще представления не имел, в какую разновидность покера мы играем!
«Что поделать, вне Городов наша магия так недолговечна! – Ильмарис расстроено моргнул. – А без нее все мои знания никуда не годятся, хотя ради них я даже наладил отношения с моим чертовым папашей. Меня от него, как вспомню, до сих пор передергивает. Камень - и то был бы теплее… Но ведь есть и другой способ, и ты знаешь о нем, малыш».
«Убить живое существо?» - эхом откликнулась Адиаэль, становясь очень задумчивой. Я внутренне запротестовал, уже подозревая, о чем идет речь.
«Так делают маги в мире людей, - ответил Ильмарис все так же беззаботно. – Не думай, будто я пришел к этому решению сразу. Но посуди сама: в Валатерру я не вернусь, нечего мне там делать – все, кого я знал, либо мертвы, либо считают мертвым меня, а остальные, боюсь, мало изменились. Эта жила уже не даст золота. А мне позарез нужна магия, чтобы завершить начатое».
«И у тебя не дрогнет рука убить сида?» - Адиаэль высокомерно подняла брови, вглядываясь Ильмарису в глаза – безмятежные, как у существа, которому нечего скрывать.
«Я пытался найти другой выход, - развел руками тот. - Человеческие жертвы не дают былой силы… Значит, мне нужен равный, и кому-то родом из Тирнанн-Огг придется умереть - для того, чтобы мы с тобой могли жить долго и счастливо. Ты со мной, как и раньше, малыш? Здесь слишком долгие ночи, чтобы быть одиноким», - он ослепительно улыбнулся и принялся ждать ответа. Который не замедлил последовать:
«Итак, ты оставляешь мне выбор. Спасибо и на этом. Но мы же не можем убить его, так и не дав сказать ни слова?».
Я с облегчением вздохнул – кавалерия все же решила прийти мне на помощь! А я уже начал сомневаться, не захромали ли кони!
«Ну, если ты настаиваешь», - недоуменно моргнув, Ильмарис сделал пасс рукой. Я прокашлялся, чтобы дать себе время подумать. Если я не ошибался, его у меня оставалось ничтожно мало.
Умирать не хотелось. Я еще не завершил счастливым концом историю со спасением Айна из лап неминуемой гибели. Я не попрощался с матерью и братьями, к которым внезапно почувствовал необъяснимую нежность. Дьявол, я остался должен два золотых извозчику, подвозившему меня до яхты, – а ведь у него наверняка есть семья и дети, которых надо кормить!
И у меня была всего пара минут, чтобы как-то исправить положение дел. Разумеется, я попытался говорить убедительно:
«В стране, где я живу, Великолепная, есть детская сказка о мальчике, который отказался взрослеть, предпочитая игры скучному миру взрослых людей. Он был очень заносчив и обаятелен, наверное, поэтому ему всегда везло. Однажды он увез в свою волшебную страну игр, где жили только дети, одну красивую девочку. Они бесконечно развлекались и были счастливы… Такого нам и в Городах с лихвой хватает. Вы точно уверены, что ради этого стоило пускаться в путь?»
Я замолчал, потому что мой рот снова закрыла невидимая рука. Сердце подпрыгнуло в груди и сделало попытку облегчить Ильмарису задачу, остановившись навсегда. Должно быть, у меня был порядком напуганный вид, потому что взгляд, который бросил на меня сид, был даже сочувствующим:
«Что ж, никто не обвинит меня в том, что я не дал тебе шанса. Тогда, если присутствующие дамы не возражают, приступим?».
«Дамы возражают», - сказала Адиаэль со своим обычным спокойствием.
На секунду в юрте воцарилась тишина еще более гробовая, чем раньше. Я мог только потрясенно молчать, а Ильмарис, кажется, и вообще не поверил своим ушам:
«Что ты этим хотела сказать?».
«Я хотела сказать «нет», - повторила Адиаэль, рассеянно погладив прижавшуюся к ее коленям девочку по голове. – Если ты действительно даешь мне выбор – оставь моих людей и этого сида в покое, забирай свои игрушки и уходи. Мы не станем мешать тебе развлекаться дальше».
С минуту Ильмарис смотрел на нее, а потом медленно встряхнул шелковистыми прядями. Вероятно, решив, что с этим делом без вина не разберешься, сид сотворил еще бокал и жадно опрокинул его в рот. Отдышался, вытер с губ гранатовые капли и усмехнулся:
«Ты никогда не любила слащавых красавчиков, так что это чудо природы не в счет. Примитивного самца у входа я не беру во внимание. Тогда почему? Если ты обижена, что я тебя бросил, то – извини, малыш, но ты тоже виновата. Ты сама охладела ко мне. День ото дня наблюдать, как ты превращаешься в ледышку, было не слишком-то приятно. А ведь поначалу ты была довольно горячей – пока мне доверяла…».
«Как можно верить самому безответственному существу во всей Тирнанн-Огг? - презрительно проговорила Адиаэль. – Не ко всему в жизни можно относиться как к игре. Или хотя бы стоит оставлять за собой надежные крепости. Иначе рискуешь завоевать мир и оказаться наедине с пустыней, где если кто и остался в живых – то только твои враги…».
Ильмарис покачал головой:
«Признаться, я всегда считал такой крепостью тебя. Выходит, ошибался… Нет-нет, не утруждай себя оправданиями», - он неторопливо поднялся с ложа, поправил пурпурную накидку и поднял на уровне груди правую руку.
Вокруг крепкой в запястьях кисти вдруг закружился небольшой огненный вихрь.
Адиаэль почему-то медлила – я с ужасом понял, что теперь моя спутница тоже прикована к своему месту. Ильмарис оказался весьма искусным магом, если сиде не помогли даже ее амулеты работы дроу. Это могло означать только одно – скорее всего, сейчас произойдет двойное убийство. Он не пощадит даже бывшую любовницу. На его месте было бы глупо отпускать свидетеля, который может испортить его репутацию в глазах всех сородичей разом…
Ильмарис говорил, что не собирается возвращаться в Валатерру. Это только доказывает его профессионализм в качестве игрока – на всякий случай, он все же оставляет себе возможность отступления! Видимо, Адиаэль тоже не хотелось умирать, потому что уточнила:
«Не ты ли пять минут назад так горячо говорил о любви?».
Ильмарис медленно пошевелил пальцами – смертельный огненный вихрь принялся багроветь и быстро расти.
«Да, я буду очень переживать, - признался он и после паузы добавил: – Должно быть, мне понадобиться время, чтобы забыть о тебе и обо всем, что было… Но я справлюсь - я все же сид, малыш. А значит, с детства знаю, что нельзя привязываться к друзьям и домашним животным. Потому что домашние животные рано или поздно умрут, а друзья – уйдут. Ты ушла первая, даже если сама этого не заметила. Ушла в себя - так глубоко, что даже я не смог докричаться... Впрочем, ты права – это уже не имеет значения. Любовные драмы хороши, когда они разыгрываются на сцене талантливыми актерами-рабами. В жизни они – довольно скучное, а порой и нелицеприятное зрелище. Есть вещи куда интереснее».
«Война, человеческие жертвы и кровь сидов? Тебя не переспоришь. Хорошо, тогда без долгих прощаний», - утомленно прикрыла глаза Адиаэль, словно окончательно сдаваясь, а я использовал временную передышку, чтобы позвать на помощь единственное существо, которое всерьез могло бы это сделать.
Но, разумеется, не сделало – Боги всегда очень заняты, если речь идет о спасении жизни своих подопечных. Наверняка, Бенедикт нашел бы множество отговорок, почему он не прислушался к молитве. Небесная бюрократия или что-нибудь еще.

URL
2009-07-23 в 12:49 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словом, то, что случилось в следующую секунду, не имело к божественному покровителю нашей расы никакого отношения, но было - просто невероятно. Я не наблюдал чудес с тех пор, как встретил самого себя на одной из улиц Валатерры. Да и эта встреча оказалось – всего лишь хитроумной фальсификацией, делом рук твоего братца. Сперва я даже усомнился – может, Бенедикт все-таки оторвался от своих серьезных дел и соизволил обратить на нас внимание?
Судя по выражению лица, Ильмарис не поверил, что умирает.
По крайней мере, его глаза не утратили веселого сияния, только стали недоуменными, когда он увидел, как пурпурная туника в области живота становиться почти черной от стремительно впитывающейся крови. Вихрь вокруг запястья погас так же медленно, как и разгорелся. Дрожащей рукой сид откинул со лба струящиеся пряди, а потом опустил ее вниз и обхватил рукоять короткого, примитивного ножа с грубой рукоятью в виде оленьей головы. Так и не решив, стоит ли вытаскивать его из своего тела, потомок клана Митран, сам – искусный маг, обвел нас всех недоверчивым взглядом.
Остановив его на маленькой человеческой девочке, которая только что, моментально подскочив к сиду, воткнула пресловутый нож ему в живот – выше просто не дотянулась. И не просто воткнула, а рывком, изо всех своих детских сил, потянула вниз, разрывая ткань с хищным треском. Уже потом я осознал, насколько всем нам повезло: вероятно, ей было суждено умереть вместе с нами, но как раз в этот момент Ильмарис сделал самую большую ошибку в своей жизни – обернулся на звук быстрых, легких шагов.
После чего – просто поскользнулся, фактически наткнувшись на нож всем своим недюжинным весом. И когда я машинально опустил голову, чтобы посмотреть на причину всего случившегося – то увидел колоду покерных карт, которая, видимо, выпала из-за пояса Ильмариса, когда он оборачивался, и теперь лежала рубашкой вверх. Мой рот начал сам собой весело и ехидно улыбаться – поскользнуться на собственных картах, да еще и так неудачно! Эту партию кое-кто явно проиграл…
Сначала все ошарашено молчали, потом губы Ильмариса сложились в дикую полуухмылку.
«Как она это сделала?» – поинтересовался он. Голос у него был все таким же приятным, но в нем появились хриплые нотки. Он снова посмотрел на меня – я развел руками, освободившимися от невидимых оков, сам ничего не понимая. А девочка даже не пошевелилась, и глаза, похожие на два маленьких, сверкающих черным блеском самоцветных камушка, у нее были злыми. Честное слово, никогда в жизни я не видел столь ненавидящего взгляда - и после этого сидов называют жестокими существами!
Ильмарис внезапно широко усмехнулся - так, если бы ему вдруг тоже стало очень весело. К тому времени кровь пропитала ткань туники и принялась впитываться в шелк свободных шаровар, но он только громко рассмеялся, запрокинув голову.
«Теперь все ясно! Значит, ты отдала ей Талисман? И кому - ребенку? Человеческому ребенку?!... Боги, Ади, и это меня ты называла ненормальным!... Дай сюда, сейчас он нужнее мне!» - неожиданно громко рявкнул сид на дочь Рухтнаса, вытягивая руку. В этот момент его пошатнуло, что позволило девочке отпрыгнуть назад, ближе к вскочившей со своего ложа Адиаэль.
«Не смей прикасаться к Туу! - с холодной яростью отрезала сида, крепко обнимая свою подопечную. – Ты сам виноват! Нечего быть разгильдяем и доверять ценные вещи женщине!».
Она совершенно изменилась – словно вышла из своего сонно-спокойного состояния и стала той, что хладнокровно протыкала булавками извивающиеся тела живых насекомых и дожила до тысячи лет, став ходячей легендой даже среди бессмертных. Я прекрасно понимал ее чувства - так же любая пожилая дама на улице Дублина бросится с зонтиком на негодяя, который посмеет покуситься на ее собачонку, даже если он будет моложе, выше и сильнее.
Так же и я сам бросился бы на защиту Айна.
«Не прибедняйся, Ади, ты всегда была – умной женщиной. Иначе я бы тебя не выбрал. Что ж, надеюсь, у тебя была веская причина так поступить», - с насмешливой хрипотцой и явным трудом выговорил Ильмарис. Обвел уже не сияющим взглядом юрту. Его лицо начинало бледнеть, из уголка рта текла струйка крови, а ниже я старался не смотреть. Тем более, что напоследок сид уставился прямо на меня, и я содрогнулся – и как у него хватало сил держаться на ногах?!
«Будь осторожнее, красавчик, однажды тебе тоже может не повезти. Мы ведь с тобой – одного поля ягоды, верно?», - сказал он почти безмятежно. Надо признать, в ту секунду я восхищался им: передо мной был либо полный безумец, либо некто гениальный, если он мог с таким достоинством представать перед смертью, натягивающей на его взгляд мутную, нездоровую поволоку.
«Жаль, не успел – я обещал им поход на материк и сытную еду… Ну, на этом, пожалуй, и закончим», - с тяжелым вздохом заявил Ильмарис, он же - великий шаман Карвай. Скривился от передернувшей лицо судороги и упал – сперва на колени, а потом на настил из дерева и хвои. Я не видел, что было дальше - была ли у него агония или же он умер сразу, исчезла ли наведенная чарами внешность и вернулись ли жвалы насекомого вместо красивого рта с решительной складкой – потому что попросту закрыл глаза.
Голова кружилась от облегчения. Айну следовало сохранить жизнь - во что бы то ни стало. Я никогда не представлял, что последние минуты перед смертью могут быть такими леденяще жуткими. По сравнению с этим любое ощущение кажется всего лишь жалкой пародией на истинные чувства…
Нежная, теплая рука погладила меня по щеке, и я снова открыл глаза, стараясь не смотреть в ту сторону, где лежало то, что еще совсем недавно было бессмертным сидом.
«Все хорошо. Он мертв, а мы – все еще живы, хотя верится с трудом», - сказала Адиаэль успокаивающим тоном. К ее боку прижималась девочка, и, в отличие от меня, ее не била крупная дрожь. Меня она разглядывала уже с обычным любопытством, вероятно, не найдя во мне никакой угрозы. Надо же, подумалось мне, здешние жители отличаются исключительно крепкими нервами. Наверное, когда не знаешь, чего ждать от природы в следующую секунду, характер невольно становиться суровым, как и все это место.
И, словно прозрев, я увидел на тонкой, торчащей из мехового воротника шее человеческого ребенка – кожаный шнурок с маленькой, неброской хрусталиной. Артефакт, сотворенный самим Ильмарисом. Вот как? Значит, девчонке действительно просто повезло, а наш любитель блефа попал в собственную ловушку? Я перевел дыхание, сообразив:
«Великолепная, мы забыли о воинах. Они все еще вокруг юрты и опасны».
«Не волнуйся, - отмахнулась сида. – Думаю, он их порядком запугал, и ни один не посмеет войти сюда без ведома «Великого Шамана». Так что у нас есть время придумать, что дальше. Есть, конечно, кольцо, но… Думаешь, я сумею организовать их жизнь получше, чем это сделал мужчина? В конце концов, я должна ему двести лет счастья. И потом – он никогда не был злобным. Даже сейчас, скорее всего, просто дурачился».
«Охотно верю. Особенно меня убедили жертвоприношения и попытка нас убить», - мне было стыдно за собственную беспомощность – даже детеныш человека справился с ситуацией лучше меня! А я уже отвык чувствовать себя беззащитным. И это называется «опытный интриган»… Я досадливо поморщился, разминая затекшие руки, а Адиаэль задумчиво посмотрела на меня:
«Знаешь, еще в Валатерре, когда нам было опасно встречаться, однажды он выкинул невероятный трюк: поднял голову от фортепиано и нашел меня взглядом среди остальных, предпочитающих проводить время в его веселом домене», - сида помолчала, словно подбирая слова, а потом продолжила:

URL
2009-07-23 в 12:50 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Я замерла – у него были бездонные глаза. Он резко встал и быстро подошел ко мне. Так подкрадывается к жертве хищник, который сыт, но ему хочется немного размяться. На глазах у всех Иль собрал мои волосы и поцеловал в губы – жарко и влажно. А ведь мы жили как на вулкане – стоило хоть кому-то из собравшихся рассказать нашим родственникам – и беды было бы не миновать. Словом, это было безумие, но я не могла отвести от него взгляда – и видела нежность, ничего кроме нежности и любви. Первой демонстративно вышла Мари. Дэл только равнодушно и, кажется, одобряюще пожал плечами. Тэль, проходя мимо меня, до мерзости сладким шепотом бросила: «Поздравляю!». Она отчаянно ревновала, а близнецы, кажется, уже настолько напились, что даже ничего не заметили…».
Сида мягко, с обычной обворожительностью улыбнулась:
«Помню, я вырвалась из его объятий, а Иль рассмеялся. Тем же вечером на конной прогулке ко мне подъехала Мариэль, у нее был новый белоснежный иноходец, который гарцевал, пока она поздравляла меня с удачей. Она была похожа на милого, коротко стриженого мальчика и поцеловала меня в щеку. Поцелуй до сих пор горит там, как пощечина».
Все еще растирая запястья и предплечья, затекшие от долгой неподвижности, я молчал – а что еще мне оставалось делать? Адиаэль ласково погладила девочку по волосам, опустила ресницы и снова ими взмахнула, открыто посмотрев мне в глаза:
«Я до сих пор не понимаю, как ему удалось. Как ему все время удавалось выходить сухим из, казалось бы, безвыходных ситуаций? Сомневаюсь, что дело только в Талисмане, в конце концов, это Иль его создал, да и сомневаюсь, что везение можно надолго запереть в обычном камушке. И каждый раз, когда ко мне подъезжали наши приятели, я была вынуждена спокойно подтверждать – да, мне повезло. Да, я играю в покер лучше, чем Иль. Да, я немилосердна к проигравшим. Да, это была веселая проделка. Он рассказал эту байку всем знакомым. Нас никто не обвинил – им было не к чему придраться. Иль даже сообразил извиниться – он прислал целую корзину прекрасных черных тюльпанов. И я сдалась, перестав чувствовать даже тень обиды. А ты бы устоял?».
«Думаю, что нет», - был вынужден признать я, невольно кидая взгляд туда, где лежал отныне весьма молчаливый сид с залитой кровью туникой и роскошными, ничуть не изменившимися серебристыми прядями, раскиданными вокруг его головы в картинном беспорядке.
А рядом с ним лежала довольно старая, потрепанная колода карт для обычного лионского покера, перевязанная темной лентой. Узор на ее обратной стороне был необычным – золотые звезды на красном фоне - и весьма подходящим столь изысканному существу. Я смотрел на Ильмариса и его карты, и мне очень хотелось сказать горбоносому и изящному лицу, которое не портила даже изуродованная челюсть, как если бы он был моим партнером по ломберному столику: «Шел бы ты домой, приятель, ты или слишком много выпил, или сегодня удача тебе изменила...».
«Я вообще никогда не могла сердиться на него долго», - Адиаэль посмотрела туда же, куда секунду назад смотрел я, но на ее не менее изящном лице не отразилось никаких чувств. Разве что голубой лед в глазах стал не таким холодным… или это случилось гораздо раньше, пока я отлеживался после ранений в хижине безумной старухи-шаманки? Теперь я уже не был ни в чем уверен.
«Он забавлялся и обожал всех дразнить. Пробовал жизнь на вкус. Ничего не боялся, хотя однажды вполне мог заиграться. За тем, чтобы этого не случилось – обычно следила я, и какое-то время у меня вполне получалось держать его в узде. Эти его бесконечные фокусы, он жить без них не мог, а я – не могла без него. Боюсь, эпитет: «Безумец!» в устах женщины – все же похвала. Я сделала только одну ошибку – предложила узаконить наши отношения и тем самым лишила его любимого развлечения… Кстати, мне интересно узнать - что случилось с той девочкой, которую унесли в волшебную страну?».
Я почувствовал себя чудовищно уставшим. За годы своих странствий за Валом я видел много забавных, порою пугающих вещей, но я еще никогда не видел, как умирает мой бессмертный соотечественник. Мне вдруг очень сильно захотелось оказаться рядом с Айном, поэтому, боюсь, мой тон показался Адиаэль слегка рассеянным:
«Она повзрослела, стала обузой в играх - и хозяин волшебной страны ее бросил».
«Почему-то я так и знала», - вздохнула мне в ответ сида».



От сильного ветра, поднятого тяжелыми крыльями, невысокая, блеклая трава пошла волнами, и им пришлось сильнее уцепиться за золотистые и холодные, словно металлические, чешуйки. Каждая – размером с суповую тарелку. Стефан остро пожалел о перчатках, чувствуя, как у него заледенели руки от прикосновения к телу летучей рептилии.
-Все, приехали, - устало сказал Змей Горыныч. – Слезайте, и так уже все бока отсидели.
Ветка первым спрыгнул на покрытую камнями землю и огляделся.
Пейзаж не давал особого повода для радости. По климатическим условиям ближе всего здесь было к местам, где маленькими погостами жили саамы, которые охотились на диких оленей, питались рыбой и добывали жемчуг из морских раковин. Воздух звенел от мороза. Пытаясь выжить, карликовые березы причудливыми змейками стлались по валунам, почти заросшим ягелем. Голая каменистая земля и виднеющееся вдалеке огромное озеро с прозрачной водой, куда с ближайшей сопки струями бил ледяной на вид водопад, казались чем-то вроде картины, нарисованной сумасшедшим художником - по бледному небу плыли, переливаясь, сполохи северного сияния, и это - среди белого дня.
-Мы за Краем? – уточнил Стефан, ежась от холода, отзывающегося в каждой косточке, и в который раз жалея, что он уже не вулин. Молча кивнув, Кощей сделал неуловимый пасс рукой - и оказался одетым в меховую куртку и кожаные штаны, заправленные в саамские унты. Ветка, к этому времени оставшийся даже без рубахи, остро позавидовал ему, а также и козленку, у которого есть шкурка. Впрочем, козленка добрым словом вспомнил не только он.
-Козлятину не уронили? – Змей Горыныч кровожадно облизнулся. Язык у него был длинный, красный и раздвоенный на конце, как у змеи. Тапи-младший опасливо глянул в его сторону и поспешил отойти к Ветке, который невозмутимо кивнул:
-Нет, я держал крепко.
-Тогда – время расплачиваться, я прав? – из ноздрей Змея Горыныча вырвались две струйки огня и угасли, не добравшись до камней, словно таким образом он решил напомнить присутствующим о своей боевой мощи. Ничуть не обеспокоенный Ветка пожал голыми плечами:
-Да, конечно. Забирай, раз уж тебе так приспичило.
-Ну ты и гад!… - возмущенно начал козленок и замолчал, когда на него надвинулась огромная тень. У Тапи-младшего хватило духу не прижаться к земле, но тонкие ножки все равно предательски задрожали. А когда он оглянулся на Ветку, в оливково-зеленых глазах можно было прочитать целую гамму эмоций – от еще не угасшего возмущения до панического страха.

URL
2009-07-23 в 12:50 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Степан Ярославович, не позволяй ему…
-Очень странно, - перебил будущий ужин Змей Горыныч. Он изумленно разглядывал жертву и, казалось, был чем-то очень озабочен. – Мне почему-то совсем не хочется есть. Со мной такое в первый раз. Думаю, я немного заболел…
-Скорее, немного умер, - Ветка развел руками. – А мертвым еда не нужна. Уж поверь мне, я знаю, о чем говорю. К тому же теперь мы все мертвы, так что никто никого убить уже не сможет.
-Никому верить нельзя. Людям – особенно, - удрученно посетовал Змей Горыныч, а козленок заметно воспрянул духом. Судя по выражению мордочки, он был недалек от того, чтобы высказать «Степану Ярославовичу» в лицо все, что о нем думает.
-Ничего личного, - заявил Ветка, немного опасаясь того, что летучий змей может разозлиться и в приступе праведного гнева довести их всех до состояния маленьких кучек пепла. К счастью, расстроенный Змей Горыныч не стал ничего предпринимать, он только с сожалением оглядел Тапи-младшего и вздохнул:
-Жаль, конечно. Ну да Боги с ним. А вот тебя бы я, приятель, конечно, прищучил - сдается мне, это ты в нашем болоте воду замутил. Но, как я уже говорил, люблю упертых, эгоистичных сволочей. Такие и сами не пропадут, и другим пропасть не дадут. Разве что упокоят под горячую руку.
-Что, собственно, и случилось, - радостно подсказал Кощей и ехидно захихикал.
-Спасибо на добром слове, - на всякий случай поблагодарил Стефан, хотя отнюдь не был уверен, что ему сделали комплимент.
-Ну, если уж пошла такая пьянка, считайте, что я помогал вам от доброй души, - заявил Змей Горыныч, отмахнувшись лапой и чуть не сбив зазевавшегося Кощея с ног. - Только если встретите кого-нибудь из наших, скажете, что заплатили золотом, идет? У нас не принята благотворительность… Раз уж я умер, полечу искать старину Сверреса. Надо же спросить – чего это он ко мне в пасть кинулся? Не поминайте лихом – хотя какие уж тут поминки, если даже не пожрать толком!
-Бывай, - успел ответить Ветка прежде, чем Змей Горыныч взмахнул крыльями, заслонив добрую часть переливающегося сполохами неба. Вскоре летучий змей превратился в золотистое пятно, потом и оно исчезло среди теряющихся в морозной дали сопок. Тапи-младший открыл было рот, сверля Ветку насупленным взглядом исподлобья, но почему-то промолчал. Только подошел ближе, когда Кощей приглашающе взмахнул укутанной в мех рукой:
-Вам повезло, что я оказался с вами. Пойдем, покажу вам местные достопримечательности. Направо – Валгалла, там вовсю развлекаются карсцы, не все, правда, а только те, которые умерли на поле битвы. А те, кому не повезло скончаться в более тихой обстановке – тоже неплохо проводят время у матушки Брюннон, это налево за тем огромным холмом… Кстати, избушка Яги – тоже рядом, если пройти немного назад по лесу.
-Той самой Брюннон? Которая на пару с мужем перерезала сотни постояльцев? Она тоже здесь? Ее же казнили на Королевской площади, – подивился Ветка, зябко кутаясь в великодушно протянутую магом меховую куртку, почти такую же, как у него самого, но раза в два шире. Покончив с магией, Кощей охотно кивнул:
-Теперь ее трактир – на самом Краю, и надо сказать, дела у нее идут отлично - отсюда все начинают путь, а мало кто откажется пропустить пару кружек пива сразу после смерти. Помогает примириться с новой обстановкой. Вообще, у мадам Брюннон не слишком интересно – надолго там застревает разве что всякий сброд: незахороненные, неприкаянные души и те, кто не знает, чем им теперь заняться. Ну, так что, в Валгаллу? И теплее, чем здесь, и девки у них одна другой замечательнее. В смысле, не заметить трудно - сразу видно, спортсменки!
-Ну, это вы как-нибудь сами, - отверг идею Ветка. – Отведите нас в трактир и идите куда хотите. Мелкий, ты в порядке?
-Я ничего не чувствую, - пожаловался козленок. – Совсем-совсем ничего. Даже не болит.
Стефан согласился:
-У мертвецов вообще ничего не болит. Это нормально. Еще они не болтают – но в твоем случае я бы с этим поспорил.
-Да, но я не привык к такому, - ворчливо отозвался Тапи-младший. – Обычно если я режу себе палец, то все равно чувствую боль, хотя заживает почти сразу. Папа говорит, это потому что вампиры – не мертвые…
-Не заметил разницы, - равнодушно заметил Ветка.
-А ты вообще замечаешь что-нибудь, кроме своего самолюбия? – съехидничал козленок и посерьезнел: - Проехали. Лучше скажи - как люди вообще с этим живут? Все думаю, а понять не могу - это же ужасно, ну, знать, что умрешь!
-Не так уж и ужасно, - без особой охоты отозвался Ветка, которого снова охватил азарт – предвкушение близкой победы. Теперь, когда для этого сделано так много, остается только последний шаг. Стефан был уверен, что найдет Тапи-старшего в трактире. Во-первых, потому что это – его голова, которая вспомнила даже нашумевшую прошлогоднюю историю про матушку Брюннон. Кстати, милейшую, по слухам, женщину, которая запугала все Лионское королевство.
А во-вторых – куда еще деваться За Краем существу, если оно и умирать-то никогда не собиралось? Для такого в посмертии вряд ли найдется теплое местечко.
-Степан Ярославович, объясни, пожалуйста, - неожиданно вежливо попросил козленок. – Мне правда надо понять.
-Даже если ты умер, то все равно не отстанешь? Я вашу породу знаю, – Ветка дернул уголками губ: - Учти, вникай сразу, повторять не стану. Любят – то, чего можно лишиться. Поэтому люди любят жизнь. Вот эльфы никогда мне не нравились: вырастать вырастают, а вот созреть не спешат. Представляешь, сколько глупостей можно натворить, если ты бессмертен и ведешь себя, как ребенок? Смерть - большое преимущество человека перед другими расами. Нужно успеть сделать все запланированное раньше, чем тебя раздавит, и останавливаться – просто нет времени.
-Бывает разная смерть. Кое-кто мертв уже при жизни и, боюсь, таких много. Особенно среди тех, кто управляет жизнями остальных, - вдруг раздался голос со стороны спины Кощея, шагавшего впереди. Услышав в ответ недоуменное молчание, он, не оборачиваясь, пояснил:
-Иногда душа умирает раньше тела, а тело продолжает ходить, думать и разговаривать. Это не магия, просто так случается, что человеку кажется бесполезным тратить время на чувства, и он отбрасывает их, как змея – не нужную больше кожу. Такие – особенно опасны, у них бесполезно просить жалости, любви или сострадания. Пока у человека остается время на чувства – значит, не все еще потеряно…
-Вы сами-то в это верите? Хм, в вашем возрасте пора бы уже стать реалистом, - саркастически бросил Ветка, а козленок вздохнул:
-Я еще больше запутался. Все так сложно!
Остаток пути они проделали молча. Кощей, казалось, глубоко задумался о чем-то своем. Тапи-младший тоже был странно сосредоточен. Ветка молчал потому, что у него, наконец, появилось время проанализировать случившееся, и какая-то часть разума сильно заподозрила во всем происходящем добрую порцию бреда.
Фарс слишком затянулся. Когда он проснется – то обнаружит себя связанным и в больничном доме. Потому что психов в Лионе упекают – именно туда. Пожалуй, по зрелом размышлении Стефан был готов согласиться с этой частью разума, если бы не кое-что странное, а именно - спина Кощея, почему-то лишившаяся За Краем своего горба, и его тощая шея, торчащая из воротника куртки. Точно так же недавно торчала из ворота рабочей рубахи алхимика тощая, испачканная пятнами неизвестного происхождения шея Колума. И ведь ему не померещились клыки во рту мага с Рыбцких островов, когда они совершали переход?

URL
2009-07-23 в 12:51 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Все это весьма подозрительно. И если кому-то пришла в голову идея конкретно пропарить мозги одному взрослому и опытному мафиозо, то кто-то совершил страшную ошибку. Пусть лучше мелкого воспитывают, парнишка растет совершенно разболтанным. А он – всего лишь хочет найти Тапи и вытащить его отсюда. Но рано или поздно кое-кто получит приличный счет за все случившееся в этой чертовой иллюзии.
Приняв решение, Ветка перестал сверлить спину Кощея пристальным, изучающим взглядом. Судя по облегченной улыбке, которую последний выдал в сторону Стефана, неожиданно обернувшись, его это здорово нервировало, и Ветка мстительно ухмыльнулся в ответ.
Несмотря на дурную славу, трактир матушки Брюннон оказался неожиданно уютным. Когда-то он располагался на одном из крупных дорожных трактов Лионского королевства, и в него безбоязненно заходили посетители. Да и чего можно было опасаться, увидев милый, увитый плющом двухэтажный домик. Там их ждали отдельные комнаты и общая зала, украшенная охотничьими трофеями. В зале было тепло, почти жарко - лица посетителей освещало яркое каминное пламя. Был там и общий стол, за которым втесную сидел самый разный народ, занятый тем, чем обычно занимаются в трактирах: ел, пил и разговаривал, отчего в зале постоянно стоял оживленный гул.
Узкие кресла возле камина с высокими дубовыми спинками и мягкими бархатными подушками на сиденьях тоже были заняты – должно быть, снаружи ежедневно умирала куча людей. Пару кресел занимали демоны с далеко не симпатичными физиономиями и кружками пива в том, что было сложно назвать руками. Здесь их никто не боялся – от жрецов все знали, что они были чем-то вроде персонала, обслуживающего землю За Краем. Кроме тех, кто работал на самих жрецов, конечно. Поэтому посетители, еще не отвыкшие от человеческих привычек, обращали на них внимания не больше, чем на прислугу.
Матушка Брюннон – пожалуй, чересчур пышная, но вполне приветливая сорокалетняя женщина, стопроцентная лионка с темными глазами, от которых в разные стороны разбегалась цепочка смешливых морщинок, сновала между посетителями с подносом, уставленным глиняными кружками. Кружки приветливо пенились, и кое-кто из посетителей уже был здорово навеселе.
-Выпивка? – сухо удивился Ветка. – Это еще зачем, они же мертвы?
-Как и у живых – в основном, от скуки. Сами посудите, чем им еще заниматься? - Кощей послал матушке Брюннон воздушный поцелуй, показав, что является здесь если не постоянным, то частым посетителем. Затем продолжил:
-Они вынуждены торчать здесь, потому что идти им некуда – самоубийц не пускают ни в одну из местных разновидностей посмертия без предварительных разборок с документацией, с этим у Яги строго. Незахороненным дальше ход заказан, пока не истлеет их тело. Этим, кстати, веселее других – они всегда могут посетить Обратную Сторону в виде привидения. Еще полно пьянчуг – тех, кто мечтал после смерти пить целую вечность без перерыва, и чтобы все влезало. Последние ведут себя просто безобразно. Ну, и другие.
-Проще говоря, кто во что верил – то и получил? Оказывается, посмертие – довольно справедливая штука, - уловил мысль Ветка. Он уже пробежался взглядом по зале не один раз, но ни у одного посетителя не обнаружил кос цвета потемневшего золота. Значит, иллюзия снова схитрила, и искомый объект находиться где-то еще…
-Ладно, поразмышляем на досуге. А где у вас здесь те, кто вообще не верил в то, что умрет? – спросил он. Тапи-младший вскинул заинтересованную мордочку:
-Такое бывает? Они же все равно умрут, как можно в это не верить?
-Люди вообще бывают полными придурками. И не только люди, - «успокоил» его Стефан, пригладил встрепанные волосы и в упор посмотрел на Кощея своим коронным взглядом – тем самым, с холодным серебристым огнем. Тот даже поежился, видимо, решив, что этого типа, пожалуй, все же стоит опасаться – сейчас доведенный до предела Ветка был способен на что угодно.
Или Кощей только сделал вид, что так решил - кто их, этих крутых магов знает. Но все же ответил честно:
-На заднем дворе, приходят в себя на свежем воздухе, - он кивнул на дверь, укрывшуюся в самом темном углу. - Ну как, сделка выполнена? Если честно, мне не очень хочется показываться кое-кому из местных на глаза – я тут в прошлый раз… хм, повеселился. Здесь вообще частенько веселятся, я же говорил – делать им нечего. Пожалуй, в Валгалле поспокойнее будет. Да, и последний совет – не связывайтесь с демонами, они народ шустрый. Это вам не Горыныча на халяву развести. Ну все, прощайте, молодой человек. Боги в помощь.
-Сам справлюсь, - самонадеянно усмехнулся Ветка, повернулся и решительно направился к двери на задний двор. Но по пути едва не упал, зацепившись ногой за сапог, не вовремя вытянутый кем-то, кто сидел в одном из кресел возле камина.
Оглянувшись, Стефан увидел только расслабленно лежащую на подлокотнике из дуба загорелую, мускулистую руку с закатанным рукавом серой рубахи, а в его ноздри ударил запах крепкого табака. Судя по руке, мертвец был – тот еще здоровяк. Кощей упоминал, что стычки между местными тут – явление частое. Вот только драки с трактирными пьяницами ему не хватало для полного счастья! Досадуя на помеху и надеясь отвязаться побыстрее, Ветка привычно бросил традиционные слова извинения. От трубочного дыма голос прозвучал хрипло и сухо, но жертва спешки только махнула рукой:
-Едрицкая сила! Завязывай с выпивкой, мужик, здоровее будешь! Хотя, ежели честно, тут здоровье нужно – как коту второй хвост.
Уже успевший отойти Стефан замер, не зная, стоит ли ему оборачиваться. А проверять, точно ли в кресле сидит его бывший воевода, почему-то не слишком хотелось. Один раз уже проверил - и вампирская диаспора Лиона и Иль-Де-Франс на три дня оказалась безо всякого управления. Хорошо, ребята из Шерпантье сами подсуетились, и отлучки сира, пока он мирно дрых в одном из популярных в столице кафе, никто даже не заметил.
Словом, некоторые вещи хороши, пока не касаются тебя лично.
Вернее сказать – все вещи хороши, пока не касаются тебя лично. Можно сколько угодно твердить о справедливости мира и благородстве его отдельных представителей, но когда тебя грабят на людной улице, а никто из прохожих не приходит на помощь – хочется послать куда подальше сразу всех живых существ в Ойкумене скопом. Когда тебя бьют тяжелыми коваными сапогами, а в твоих руках оказывается кинжал – понятие о гуманности забывается само собой. Открутил же Тапи голову тому баску, который увидел в его кафе подброшенное командой Руди тело, потому что все это могло кончиться плохо и для «La Lune», и для него лично…

URL
2009-07-23 в 12:51 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ветка шагнул дальше, так и не обернувшись. Миновал дубовую дверь и оказался на пресловутом заднем дворе, обнаружив там среди бочек и мешков с запасами - несколько людей, парочку брауни и одного грустного двадцатилетнего полукровку. Судя по острым кончикам ушей, ему было суждено погибнуть намного раньше срока - обычно такие живут двести-триста лет. Все вышеперечисленные особи сидели, уставившись в никуда, и время от времени вяло прихлебывали пиво из глиняных кружек. Вид у них был отсутствующий.
-Это еще кто? – насторожился Тапи-младший. – Мне они не нравятся. Чем они вообще тут занимаются?
-Полагаю, пытаются осознать факт своей гибели, - ответил Ветка и даже нашел в себе силы для доли сочувствия. В конце концов, он и сам не всегда был бессмертным вулином. - Им труднее остальных.
-Сами виноваты, нечего быть такими упрямыми. Надо уметь признавать факты - это нормальный научный подход, - вдруг довольно резко сказал козленок. – Ну и зачем, спрашивается, мы здесь торчим? Брата тут все равно нет.
-Это я вижу, - согласился Ветка и отобрал кружку у одного из мертвецов – впрочем, тот вроде и не заметил, продолжая подносить пустую ладонь ко рту, как какое-нибудь зомбическое творение некроманта с их извращенной фантазией. Отхлебнув теплого и поэтому мерзкого на вкус пива приличной крепости (ну, хоть не разбавляют), Стефан всерьез призадумался: и где теперь искать этого сукиного сына, он же – его любимый?
Он должен найти Тапи как можно скорее – в Лионе сейчас черт знает что происходит. Какой бы умницей ни была Николь, она – просто женщина. А значит, существо с кучей слабостей, склонное к сантиментам и для управления не годящееся. Вспомнить только Дару с ее вечным бардаком в бумагах и личной жизни – собственно, из-за последнего она и погибла, позволив Ветке одержать решительную победу в битве за власть. Впрочем, темную историю с гибелью Дары Стефан предпочел не вспоминать – не дай Боги, иллюзия опять что-нибудь выкинет. Вместо этого он подумал, что у королевы Грейне наверняка хватает своих женских недостатков, о которых он просто не знает.
Так ничего и не решив, бывший вулин обратился к хозяйке трактира, вышедшей во двор, чтобы поменять кружки в руках у рассевшихся на бочонках зомби. При этом знаменитая убийца выглядела - точь-в-точь как заботливая сиделка, ухаживающая за больными. Это, конечно, если не помнить о погубленных ею людях, исчисляемых сотнями.
-Извините, хозяюшка, что отвлекаю от хлопот, - осторожно начал Ветка, не желая показаться невежливым. - Здесь у вас все, кто не верил в возможность собственной смерти?
Мадам Брюннон, не спеша, вытерла руки о подол льняного передника и настолько душевно улыбнулась, что Стефану пришлось улыбнуться в ответ.
-Больше посетителей не было. А вы кого-то потеряли?
-Да, моего… гм, друга, - бывший вулин задумчиво огляделся. Его взгляд упал на чем-то Тапи-младшего, который пытался расшевелить одного из зомби путем постукивания копытцем по колену. Вид у козленка был озабоченным – скорее всего, опять размышлял о неприятных вещах вроде человеческого жизнелюбия, которое ему, наверное, было трудно понять. Вот и Колум говорил, что урожденному вулину очень нелегко погибнуть… Неожиданно Ветку озарило:
-Мой друг – он, знаете ли, вообще никогда о смерти не думал. Во всяком случае, не применительно к себе. Я думаю, он даже не представлял, что такое когда-нибудь может случиться.
-Тогда вам нужно в Зимний замок, - понимающе ответила матушка Брюннон. Глаза сорокалетней убийцы лучились искренней добротой. – Таким отмороженным – место только там. Да, почтальон сказал, с некоторых пор там обитает некто странный и все время спрашивает, нет ли письма от какого-то Стефана.
-У вас есть почта? – изумился Ветка с нарастающим ликованием в душе: победить систему, конечно, нельзя – если только не обладать достаточным упорством, здравым смыслом и богатой фантазией. А он все же льстил себе мыслью, что все три ингредиента, необходимых для победы, лично у него имеются - в достатке.
-Ну как же без нее? У нас большое население. Кто-то хочет найти того, кого знал при жизни, кто-то пишет прошения о возвращении, а кому-то просто нужно пообщаться. У нас даже газеты есть, – объяснила матушка Брюннон. Внезапно Ветке подумалось, что неплохо бы удовлетворить любопытство: все говорило за то, что знаменитая убийца и ее славный трактир - всего лишь бред воспаленного воображения. Но поскольку он ничего не знает об иллюзиях, остается целый один процент того, что он действительно попал в Зеркальный Город – святую святых, доступную лишь мертвым, Богам, жрецам и их демонам.
Кто их, этих баргулов знает… Поколебавшись, Стефан все же спросил у женщины, которая ему понравилась – не все убийцы столь обходительны и милы:
-Любезная хозяйка, вы-то уж точно в курсе всех здешних новостей. Скажите, а Боги к вам заходят?
-Нет, они живут где-то в другом месте, а здесь мы их видим редко. Правда, бывает и так, что они приходят по той же дороге, что и остальные. Бывший хозяин рассказывал, один такой заходил сюда. Выпил две кружки пива и ужасно радовался, что умер. Говорил, у него, наконец, найдется время завести собственный сад, - охотно подтвердила матушка Брюннон. Ветка задумчиво кивнул:
-Даже так? Всегда подозревал, что они смертны… А я о вас наслышан, вы очень популярны на Обратной Стороне. Если не секрет, зачем вы убили столько людей?
Вопреки опасениям, ему показалось, что его вопрос стал для матушки Брюннон приятной неожиданностью. Она даже раскраснелась от удовольствия:
-Мы с мужем кормили их обедом и тратили на каждый обед около двух золотых. А потом муж заманивал их на задний двор, да-да, именно сюда, и бил по голове обухом топора. Когда они не умирали сразу, он добивал их, а я потом отмывала кровь. Затем мы их обыскивали и получали никак не меньше пятидесяти золотых с персоны, ведь люди с голыми руками не путешествуют, а если и путешествуют - то не заходят в трактиры. Выгодное дельце, не правда ли, сударь? Наши мальчики тогда учились в Тампле, и почти все деньги мы отправляли им с верным слугой. Жак говорил - это будет хорошо, если наши крошки закончат университет и выбьются в люди. Уж как я их жалею, наших малюток, трудно им, наверное, одним приходится в городе! Вот, все жду, когда они сюда придут, я их тогда так обласкаю – ни в чем нужды не будут знать…
-Значит, дело было в деньгах? – уточнил Стефан, сильно подозревая, что «малютки» матушки Брюннон в свое время хорошенько покутили в Тампле на родительские деньги, даже не задумываясь об их происхождении. – Признаться, от вас я ожидал истории поинтересней.
-Вы неправильно меня поняли, сударь. Деньги здесь вовсе не при чем, - не без гордости поправила хозяйка трактира. – На суде-то я молчала и Жаку велела ничего им не говорить, а вообще мы делали это - только ради мальчиков. Любить своих детей – доброе дело, вы согласны, сударь? Ну, а если для него нужно приносить жертвы, так их не избежать. Так всегда и бывает. Те, кого мы убили – они ведь знали, чем рискуют, отправляясь в путь. Могли погибнуть и по-другому – вы же знаете, сколько разбойников на лионских дорогах. Им просто не повезло оказаться не там и не тогда, когда надо. Иногда это были такие славные люди, что аж сердце сжималось… Но я всегда утешала себя тем, что они умерли – для хорошего дела.
«Это - моя голова», - убедился Ветка и растянул узкие губы в улыбке:
-Согласен. Простите, как вы сказали – где находится Зимний замок?

URL
2009-07-23 в 12:52 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Так я вам еще и не сказала, – матушка Брюннон махнула рукой. - За той сопкой - видите туман? Как пройдете сквозь него, сразу замок и разглядите. Только осторожнее с туманом, в нем можно и заплутать, а то и вовсе… - она хотела что-то добавить, но в этот момент их отвлекли.
Один из сидевших на бочонках людей неожиданно встрепенулся и ошеломленно посмотрел вокруг, после чего уставился на козленка. Который, в свою очередь, замер в шоке, забыв опустить копытце.
-Где я? – вырвалось у вновь обретенного жителя земель За Краем. – И где этот хрен собачий, который обещался меня прикончить? Я ему растолкую, что такими обещаниями не бросаются!
-Вы опоздали. Боюсь, он уже выполнил свое обещание, - ехидно заметил Тапи-младший, с интересом разглядывая лицо человека, на котором брови поползли вверх, а рот изумленно приоткрылся. Мужчина потряс головой и задумчиво вопросил:
-Разве животные умеют говорить?
-Я читал о таких случаях, но сам ни разу не встречал, - честно ответил козленок, а хозяйка тут же принялась обхаживать посетителя:
-Позвольте представиться, сударь, я – мадам Брюннон. Добро пожаловать в мой трактир!
-Злодейка Брюннон, которую казнили еще в том году? И говорящий козел в придачу? Ну и дела! - мертвый мужчина еще раз тряхнул головой и перестал изображать зомби на кладбище. Усмехнувшись, Ветка отметил, что он пришел в себя на удивление быстро - впрочем, судя по дорожному костюму, запыленным ездовым сапогам и добротной кольчуге, разного рода неприятности были тому не впервой.
-Если у меня не белая горячка, значит, я и правда умер, - сделал он абсолютно логичный вывод. - Каналья, никогда не думал, что сдохну так глупо! Ну, судьба, стало быть. Жаль, не успел доехать до Виви… А, плевать, эта потаскушка и без меня не пропадет. А что, пиво в этом заведении подают?
-Пойдемте, сударь, - засуетилась матушка Брюннон, уводя в теплую общую залу того, кого в ее прошлой жизни ждала бы смерть от удара топора Жака. А Тапи-младший посмотрел на Ветку - глаза у него радостно сияли.
-Я все понял! – удовлетворенно заявил он. – Эти, которые здесь, думали, будто смерть так далека, что их не коснется. А те, внутри, - знали о ней, но жили так, как будто бессмертны. Смерть для людей – это как тень за спиной: они знают, что надо спешить, но при этом – совершенно о ней не вспоминают, чтобы не сойти с ума и радоваться жизни. Будто времени полно, хотя на самом деле его мало. Поэтому они иногда забывают от нее уберечься и попадаются – в том числе таким, как мы. Они не глупые – у них просто нет другого выхода. Это требует смелости. Я бы на их месте, наверное, так не смог…
-Дошло наконец? Я так рад за тебя! – мстительно вернул старую издевку Ветка и удивленно заметил: - Кстати, ты в курсе, что таешь, как мороженое в жаркий день? Что происходит-то?
-Кажется, что-то тащит меня обратно на поляну, - все еще счастливо ответил козленок. – Сейчас я снова стану собой, и мне больше не будет хотеться пожевать травы!
-С чем тебя и поздравляю, - подытожил Стефан, уже начиная размышлять о том, что скажет Тапи-старшему, когда доберется до Зимнего замка. Не о своем открытии возле оранжереи, это точно, нельзя давать ему такой выгодный шанс для маневров, и так уже размахался белым флагом, что даже ветер в ушах... Напоследок младший отпрыск Колума помахал копытцем:
-Я знаю, что тебе все равно, ты – большой грязный подлюга, но можешь за меня не беспокоиться! И я запомнил: быть собой, ничего не боятся и никому не позволять парить себе мозги. Конечно, полная чушь, как и все, что ты говоришь… Но все же – что-то в этом есть. До свидания, Степан Ярославович!
Последнее донеслось уже издалека, а потом Ветка остался один, не считая продолжающих медитировать зомби. И только облегченно вздохнул – ну вот, к счастью, одной проблемой меньше. Теперь можно заняться настоящим делом. Бывший вулин крепче запахнул меховую куртку, опасно улыбнулся с нехорошим прищуром серых глаз и оглянулся на задумчивых мертвецов:
- Значит, говорите, Зимний? Ну что ж, господа, думаю - будем брать.




Место отправления: Троллеборг, Карс
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Июнь сего года
«Здравствуй, дорогой кузен.
Мне следовало бы всерьез обидеться на тебя: это так жестоко с твоей стороны - прервать историю на самом интересном месте! Так я никогда не узнаю, почему Ильмарис так и не сумел добиться от свой бывшей возлюбленной ее обычного послушания? У меня есть и другие вопросы: только ли домашними зверюшками были для Адиаэль северная девочка и ее колоритный отец? Сумел ли ты добиться поставленной цели? И откуда посреди убогой юрты вдруг возникла колода покерных карт? Почему ты не видел ее раньше? Приходило ли тебе в голову, дорогой кузен, почему в нашей традиционной одежде не предусматривается карманов? Ответ прост: зачем, если рядом всегда есть рабы, готовые подать любую понадобившуюся хозяевам вещицу?
Карманы выдумали люди, чтобы успеть накопить как можно больше за свою короткую жизнь. Поэтому Ильмарис не мог спрятать колоду, разве что действительно носил за поясом – но для каких коварных, спрашивается, целей? С кем он мог играть в покер на самом севере диких Рыбацких островов? Сомневаюсь, чтобы описанные тобой варвары были способны усвоить правила этой игры с ее блефом и множеством хитрых трюков.
Если ты действительно не хочешь, чтобы я сгорела от любопытства, тебе следует поспешить. Я, в свою очередь, постараюсь удовлетворить твою жажду информации, тем более, что в прошлый раз мне доставило неожиданное удовольствие подробно описывать свое преступление. Ты первый, кому я открыла душу после долгих лет молчания, и теперь – не поверишь, кузен, но в целом мире найдется лишь одно существо, которое было бы мне ближе тебя. Лишь одно… и об этом тоже знают только двое: ты и, увы, мой брат, которого я когда-то убила.
Убийство не похоже на то, что испытываешь, когда ненавидишь или любишь. Собственно, эти чувства очень похожи – и в том, и в другом случае оказываешь некоему существу чересчур много чести. А убийство – по моему опыту, достаточно холодная штука, даже если совершается в приступе не поддающихся контролю эмоций.

URL
2009-07-23 в 12:52 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Впрочем, в тот момент мой разум действовал четко, как никогда: первым делом я постаралась перехватить руки брата и прижать их к ложу, чтобы хлещущая струей кровь не попала куда-нибудь кроме наших лиц и драпировок балдахина. Следы и без того будет сложно скрыть. Следует отдать Дэви должное - он не собирался мне помогать и даже пытался что-то сказать или позвать на помощь. Но звуки, которые издавало горло брата, можно было отнести к чему-то среднему между заглушенными стонами и невнятным бульканьем, как будто он захлебывался собственной кровью. Я чувствовала, как вечерняя туника прилипла от пота к напряженной, выгнутой спине, а Дэви все извивался и извивался под моей тяжестью, не отрывая от меня изумленного взгляда, из которого постепенно уходило осмысленное выражение. Казалось, он уже совсем не думал о том, что происходит, только пытался избежать болезненных ощущений, которые ему причиняла плотно сидящая в горле серебряная шпилька.
Один раз он дернулся особенно сильно, попав мне локтем по левой скуле. Мои волосы упали на лицо, и я могла только чувствовать, как сопротивление становиться все слабее, будто противника оставляют силы. В один прекрасный момент движение внизу прекратилось вовсе, и я получила возможность убрать руки, перевести тяжелое дыхание, чувствуя, как ноют перенапрягшиеся мышцы, и откинуть со лба взмокшие пряди.
И только тогда я осознала, что наша борьба продолжалась всего секунды четыре, не больше.
Все оказалось куда проще, чем я думала раньше. Дэви по-прежнему лежал подо мной, его голова была беспомощно запрокинута, темные волосы разметались по шелку – уже далеко не цвета фиалок, а приоткрытые губы все еще оставались влажными. Его туника съехала с плеч, все складки, с такой тщательностью укладываемые утром, оказались испорчены, и я хотела, но никак не решалась их поправить. Из-под неплотно сомкнутых ресниц проглядывала узкая белая полоска, словно перед смертью он закатил зрачки, и это смотрелось довольно мерзко. Но все равно, несмотря ни на что, меня охватило ужасное сомнение: а действительно ли он умер? Вдруг сейчас он откроет глаза и перехватит мою руку, безжалостно выворачивая запястье и снова побеждая обстоятельства с невероятным, невыносимым упрямством. Так, как он привык побеждать всегда – если, конечно, не имел дела с отцом.
Отец всегда умел поставить на место – и своих соотечественников, и нашу мать, и рабов, и даже собственных детей.
Почему-то ощутив глубокую печаль, я медленно наклонилась и прикоснулась губами ко лбу брата. Покрытый испариной, он все еще был горячим, но ресницы не дрогнули. Не доверяя своим ощущениям, я взяла Дэви за запястье, такое же тонкое, хрупкое и изящное, как мое, и проверила пульс. На секунду сердце замерло – мне показалось, что я чувствую биение крови под бледной кожей. Хотя этого не могло быть, поскольку его кровь теперь пропитывала мои шелковые покрывала, делая их темными и опасными. Впрочем, доказательство и так хватало: первоначально из шеи брата хлестало так, что мелкие брызги остались везде, куда только мог дотянуться взгляд.
Толчков кровотока я так и не почувствовала, да и весь вид брата говорил о том, что с этой минуты он отказывается продолжать свои сомнительные эксперименты с крысами, Ежи, подражанием тебе, ночными прогулками вне дома, любовными интрижками с рабами или что он там придумает еще. Отказывается тихо и ехидно смеяться, когда все складывается так, как ему хочется, или упрямо сжимать губы и зло щурить глаза, если что-то идет не так. Отказывается бороться с отцом – за нас обоих, потому что я даже не пыталась помочь ему в этом, а без меня силы были неравные. Кстати, насчет отца – что он со мной сделает, когда вскроется правда? Я медленно повернула голову в сторону двери - вдруг кто-то из рабов проходил мимо и слышал нашу возню, напоминающую какую-то хитрую постельную забаву?
Из коридорной галереи не доносилось ни звука, и я решила, что мне дьявольски повезло – не каждый день совершаешь убийство, и оно так легко сходит с рук. На секунду мне представилось, что было бы, если б прямо сейчас вошел отец – тот, у кого были ключи от всех дверей в нашем домене. Должно быть, произнес бы очередную речь о том, как измельчали современные сиды. Все еще будучи не в силах двинуться с места, я вновь посмотрела вниз, на тело брата – он был похож на красивую, бледную, сломанную куклу с закрытыми глазами. Только шпилька в шее смотрелась нелепо, как совершенно ненужный аксессуар. При виде нее мне пришлось отвернуться, потому что желудок вдруг свело от первой, но далеко не последней за ту ночь рвотной судороги.
Минут пять я сидела на краешке ложа, отвернувшись от Дэви, и потирала руки, словно пыталась их согреть, хотя на самом деле в таблинии стало душно и отчетливо пахло потом. Все это время в моей голове крутились невеселые мысли, не имеющие никакого отношения к тому, что я когда-то говорила брату про убийства живых существ. Отнюдь, я думала: интересно, как будет действовать отец, если захочет наказать меня? Я же видела пошатывающегося, будто от усталости, Дэви, который выходил от него с закушенной губой. А еще видела ссадины от ударов отцовской трости на спине брата - и теперь мне было страшно и противно одновременно.
Все происходящее казалось чудовищно несправедливым: вот если бы Ежи не отказался от моей любви, если бы Дэви не вырос таким ненормальным упрямцем, если бы отец не решил когда-то, что можно воспитать из ребенка-сида подобие темного эльфа – Боги, кто ему вообще сказал, что дроу лишены недостатков? Судя по тому, что они делают со своими детьми – это самая ненормальная раса в мире… Мои мысли побежали яснее по мере того, как отступала тошнота. В любом случае, следовало решить, что я собираюсь делать дальше. И лучше бы мне сосредоточиться прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.
Пока Ежи не узнал о том, что я сделала.
Тошнота вернулась с прежней силой, а рот наполнился липкой слюной – кажется, именно в этот момент я осознала, что натворила. Да если Ежи только узнает… В лучшем случае он посмотрит на меня с немым осуждением в своих прекрасных, чистых глазах – и этого я не переживу, даже если у меня хватит сил пережить гнев отца.
Вероятно, ты поймешь меня, кузен, потому что только страх остаться без любимого человека смог вывести меня из состояния бездействия. Оставалось около часа до тех пор, когда Дэви должны были запереть в таблинии, поскольку он окончательно вышел из доверия отца. Неплохо было бы оставить тело там, но мужская половина не так уж близко - меня вполне могли заметить. И еще эта шпилька – прямое указание на убийцу. Значит, как это ни неприятно, похоже, единственный способ скрыть произошедшее – это бассейн с зубастыми рыбами, где однажды искупался бедняга Марко. Доказать что-либо по отдельным кускам мяса будет трудно. Но тогда придется пересечь перистиль, опоясывавший домен со всех сторон роскошным поясом из изумрудных деревьев ровной, гармоничной формы и вьющегося повсюду плюща. Чтобы поддерживать такое великолепие, отцу потребовалось множество рабов-садовников, на которых я могла наткнуться в любой момент. Стало быть, требуется сделать так, чтобы все они покинули сад – и спустя буквально пять минут я придумала, как.
Забавно, насколько страх придает силы, не правда ли?
Для начала я решила спрятать тело на случай, если кто-нибудь войдет. Сейчас я понимаю, что сильно рисковала, но тогда у меня не было ни выбора, ни возможности как следует поразмыслить. Ближайшая комната для гостей обеспечила меня новым балдахином и шелковыми покрывалами для ложа – на этот раз орехового цвета. Дверь в комнаты моего таблиния все это время оставалась открытой, у меня попросту не было ключа – одна из практик, перенятых у дроу, которые считали, что их детям вовсе незачем иметь от родителей какие-либо тайны. Разумеется, ко мне никто не входил без особой необходимости, но раз уже сегодня такой необычный день – почему бы им не войти? Или вдруг Дэви понадобился отцу, и его уже хватились?

URL
2009-07-23 в 12:52 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Пока я кралась по галереям коридора между мраморных колонн, самым трудным оказалось не ускорять шаг, как бы мне того ни хотелось – если бы меня кто-нибудь встретил, я бы сделала вид, что просто прогуливаюсь по женской половине перед сном. Вернувшись в свой таблиний с ворохом чистых покрывал в руках, я заставила себя посмотреть на ложе, и у меня снова закружилась голова. Интересно, как скоро он начнет коченеть и покрываться пятнами? Я почти ничего не знала о смерти, но инстинктивно поняла, что теперь мне следует спрятать орудие убийства. Опустившись коленом на ложе, я не без внутренней дрожи обхватила пальцами серебряную шпильку, сразу же ощутив, какая она холодная в жарком ночном воздухе. Дернув ее на себя, я с легкостью вытащила ее из неожиданно податливого тела – из Дэви выплеснулось еще немного крови, и я прижала вторую руку ко рту, пережидая головокружение. Впрочем, уже не столь сильное, как раньше, будто мое тело начало привыкать смотреть на подобные зрелища.
Помню, я подумала, что это отличная новость – еще не хватало упасть в обморок рядом с трупом собственного брата.
На то, чтобы завернуть Дэви в окровавленные покрывала, у меня ушло около получаса. Ладони быстро вспотели от напряжения, поэтому узлы вязались с трудом, к тому же он сопротивлялся - выскальзывала то одна рука, то вторая, то обе ноги сразу. Зато когда я увидела плотно увязанный тюк, по виду которого нельзя было сказать, что в нем лежит, мне стало намного легче – теперь я не видела потрясенного лица и темной, казавшейся огромной дыры на шее. Поэтому дальше я все делала намного хладнокровнее и без малейшего сопротивления со стороны организма.
До мужской половины домена я добиралась окружным путем – галереями перистиля, встретив по дороге только одного раба-садовника, который склонился над фуксиями и, кажется, меня не заметил. Воздух стремительно густел и становился сумеречно-синим, вечерняя прохлада заставляла меня нервно вздрагивать, а трава ласково льнула к босым ногам. По дороге я воображала себе, как в мой таблиний заходит кто-нибудь из рабов, чтобы прибраться, хотя они обычно не убирают комнаты по вечерам. Как они открывают тяжелый кованый сундук возле камина, хотя этого они не делают никогда. И как кому-то из них приходит мысль о том, что должно быть, этот странный предмет попал сюда не просто так.
Еще мучительнее оказалась фантазия о том, что, возможно, я ошиблась, и брат вовсе не мертв, а просто потерял сознание. И скоро придет себя, весь в крови, связанный и уложенный в виде тюка… К счастью, мне хватило выдержки, чтобы не броситься назад и не проверить.
В таблинии брата я сразу свернула в спальню, игнорируя донесшийся со стороны клетки с Ураном слабый шорох. Между снабженными многочисленными закладками книгами, беспорядочно разбросанными туниками и разным хламом - аккуратность Дэви в его импровизированной лаборатории не распространялась на спальню – я нашла плащ с подкладкой из меха и украшения, которые можно было бы выгодно продать, окажись он за пределами Вала. Затем подошла к окну и, поколебавшись, высунула руку наружу. С нарочитой грубостью дернула ветви плюща так, что они отделились от стены – будто кто-то неудачно схватился за них, пытаясь спуститься вниз.
Стены домена ответили едва слышным вздохом – это сам Город осуждал меня за варварский поступок по отношению к нему, который всех нас так любил. Но я только взмолилась: «Потерпи, пожалуйста, мне так плохо!». Зачем Дэви спускаться с помощью плюща, если я с легкостью попала в его таблиний, никем не замеченная? Не знаю, утомленно решила я, пусть отец придумает сам, в конце концов, это он у нас - взрослое и разумное существо. По крайней мере, нас он за таковых не считает, и с некоторых пор я даже готова с ним согласиться.
Пока я пробиралась обратно в свои комнаты по перистилю, мне то ли неслыханно везло, то ли рабы уже завершили в саду все дневные дела. Я так никого и не встретила, не было даже того раба, которого видела раньше. Только под кустом свирепо блестели стальными лезвиями в синих сумерках забытые садовые ножницы, остро напомнив мне о ставшей орудием убийства шпильке.
Я чуть не застонала вслух – брошенная мною посреди комнаты шпилька так и лежит там, пока я прогуливаюсь по ночному саду! К тому же я совершила еще одну ужасную ошибку – следы крови остались у меня на лице, и просто удивительно, что до сих пор этого никто не увидел. Я опрометью бросилась бежать по наполненным вечерними тенями галереям, и, когда влетела в свой таблиний, меня хватило только на то, чтобы прислониться к двери, дыша, как загнанная в угол крыса. А едва отдышавшись, я сразу бросилась к зеркалу и принялась умывать лицо. Потом вылила воду из кувшина в сад, а синяк на левой скуле, к счастью, почти незаметный, быстро прикрыла спускающимися на висок и скулы прядями.
Шпильку я тщательно вытерла о край туники и аккуратно положила ее на обычное место - в шкатулку с драгоценностями. Оставалось только сменить одежду и затолкать старую вместе с вещами Дэви туда, где уже лежал мой брат. И только после этого я, наконец, смогла позволить себе опуститься на ложе и с удовольствием зарыться лицом в приятно пахнущий лавандой чистый шелк. Думать уже ни о чем не хот елось - будучи бесконечно утомленной беготней, я закрыла глаза, точно зная, что мне недолго наслаждаться покоем. Когда в таблинии появились гости, мне даже не пришлось притворяться: страшная усталость навалилась на меня, словно я целый день упражнялась в особенно сложном танце. Поэтому когда меня разбудили стуком в дверь – у отца хватило такта постучать, хотя он выглядел чрезвычайно разгневанным, а между гордых бровей пролегла тяжелая озабоченная складка, очень идущая к надменной красоте лица – я вполне правдоподобно сделала вид, что меня только что оторвали от крепкого сна.
«Тигренок, ты никогда мне не лгала», - сурово начал отец, кладя руки мне на плечи и почти силой заставляя подняться с ложа. В голове промелькнуло насмешливое: «Не чаще пары раз в день», но я только сонно моргнула ресницами, стараясь держать голову так, чтобы спутанные после апатичного лежания на подушке пряди волос скрывали покрасневшую скулу.
«Да, отец», - выглянув из-за его плеча, я действительно встревожилась: а вдруг что-то пойдет не по плану или я сама сорвусь и сделаю какую-нибудь ошибку? Огромным усилием воли я заставила себя успокоиться, но продолжать разыгрывать волнение:
«А почему здесь столько рабов? Что-то случилось?».

URL
2009-07-23 в 12:53 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Твой брат был сегодня у тебя?» - спросил отец так, будто не слышал моего вопроса. Я собиралась ответить «нет», но вовремя сообразила: если они появились так быстро, значит, кто-то видел, как Дэви направлялся на женскую половину, всецело принадлежащую мне, поскольку я уже не помню, когда мать в последний раз была в домене мужа.
«Он был здесь час назад или около того», - я пожала плечами, чувствуя на них угрожающую тяжесть отцовских рук. Мне не было совестно – надо мной возвышался сид, который позволил ситуации зайти так далеко. Возможно, если бы он разрешил нам жить обычной для обитателей Валатерры жизнью, я смогла бы забрать Ежи и уехать с ним в какие-нибудь счастливые края, где нас бы никто не нашел. Как это в свое время сделал ты, кузен.
«Да, только Ежи от тебя отказался», - уныло напомнила я себе, и мои глаза стали влажными от горьких слез. Видимо, отец заподозрил, что перестарался, потому что его руки вдруг соскользнули с моих плеч, а голос прозвучал намного мягче:
«Мне нужно знать, когда он от тебя ушел, о чем вы разговаривали, и куда он собирался направиться дальше. Тигренок?».
«Я говорю правду - около часа назад. Думаю, он пошел к себе, куда же еще? - беспомощно ответила я. – Мы говорили о всяких пустяках… Ну, он выглядел странно, будто ему было о чем беспокоится. Сказал, что любит меня больше всех в нашем доме. Извинился, если доставил мне неприятности. Я не очень поняла, к чему он завел этот разговор…».
«Все ясно», - отец резко поднялся, заставив меня испуганно отшатнуться. Но он не обратил на мой страх никакого внимания, обращаясь к рабам:
«Обыщите дом. Если не найдете, соберите всех в атрии. Тигренок, постарайся не выходить из спальни, договорились? Я пришлю рабыню с горячим вином, чтобы тебе лучше спалось».
«Но я не жалуюсь на сон… А что все-таки случилось?» - наверное, вид у меня был взбудораженный, потому что отец рассеянно провел рукой по моим волосам – так, как стал бы успокаивать испуганную лошадь или чем-то переполошенную собаку.
Я снова почувствовала острый приступ отвращения – мы с Дэви значили для него не больше, чем выведенная в конюшнях домена редкая порода иноходцев.
«Видимо, твой брат каким-то образом сбежал. Этот стервец становиться все наглее. Когда я его найду – убью», - мрачно пообещал отец, а я едва не фыркнула: «Не беспокойся, это уже сделали до тебя».
Они ушли, а я прислушалась к своему сердцу. Оно уже не стучало так сильно, зато на висках выступили крупные капли пота. Еще около получаса я потратила на то, чтобы лихорадочно обыскать спальню и уничтожить даже самые маленькие пятна крови. Выпив вина, принесенного рабыней, я почувствовала себя намного лучше – спать не хотелось, а воображение разыгралось еще больше, но уже с хмельной удалью. Я лежала на ложе, заложив руки за голову, разглядывала сложную драпировку балдахина и представляла себе, как бросаю тюк с телом брата в бассейн. Прокрадываюсь обратно. А завтра - спокойно выхожу завтракать и разговариваю с отцом, разыгрывая огорчение по поводу побега Дэви. К счастью, я на хорошем счету, поэтому вряд ли подозрения падут на меня, особенно если я буду искренне расстроена. Отец не смирится с поражением: наверняка, организует поиски в Городах, на плантациях и за Валом, потратив на это солидную сумму из казны рода. Может быть, возьмет пару взяток на своей общественно полезной работе, чтобы покрыть расходы. Тем самым внимание от меня будет отвлечено окончательно.
А потом рабы станут менять воду в бассейне, как делают это всегда раз в месяц, и обнаружат то, что останется от брата, если тело само не всплывет раньше.
Типичный несчастный случай, или лучше сказать - идеальное убийство. Ни родной Город, ни я сама, ни стены таблиния – ничто не выдаст меня, если только я сумею дотащить тело Дэви до бассейна так, чтобы меня не обнаружили. Я подскочила на ложе – ну, и сколько уже времени я лежу здесь и мечтаю вместо того, чтобы действовать? Должно быть, поиски на территории домена закончились, и теперь отец разговаривает с рабами, собрав их вместе в атрии – он сказал, что в прошлый раз Дэви помогали рабы, поэтому и сейчас в первую очередь заподозрит их. Это займет у него какое-то время: сначала придется подождать, пока по специальному заказу изготовят и доставят Вино Правды - напиток, после которого не сможет солгать даже самый искусный лжец. Если, конечно, не промолчит. А поскольку отец приказал сделать всех домашних рабов, кроме Ежи, немыми – то это когда-то позволило Дэви долгое время благополучно выбираться из дома по ночам, а теперь сыграет на руку и мне. Попробуйте-ка расспросить немого – посмотрим, что он вам ответит!
Я улыбнулась своим мыслям: что ж, посмотрим, каково будет отцу наконец столкнуться с последствиями собственных решений! Думаю, это его сильно разозлит – как бы кого-нибудь ненароком не убил. Я рассмеялась и, сильно надеясь, что время выбрано правильно, осторожно открыла дверь таблиния. Едва слышным щелчком пальцев заставила магический шар потухнуть, погрузив мою спальню в синий полумрак, и вытащила тюк с братом в коридор. Мышцы напряглись от усилий, но я только почти до крови закусила губу, радуясь тому, что телосложением Дэви не слишком отличается от меня. Кого-нибудь вроде Марко я бы просто не смогла утащить, даже учитывая, что наша раса от природы обладает достаточно большой физической силой.
Шаг за шагом я преодолевала пролеты между колоннами, иногда останавливаясь отдохнуть. Магические шары радостно вспыхивали мне навстречу, но я гасила их тихими щелчками пальцев, оставаясь наедине с сумерками и тонкими, дрожащими на мраморном полу лучами луны. Пока я добиралась через всю аркаду до перистиля, мне уже стоило снова менять тунику – пот градом катился по спине, заставляя тонкий шелк намертво прилипнуть к коже. Возле портала в сад я остановилась, чтобы утереть пот со лба, и осторожно вгляделась в лабиринт зарослей. Где-то вдали раздался неясный рев – там располагался зверинец, куда мне нужно было попасть.
Я описываю свои действия так подробно, кузен, чтобы ты понял – в тот момент в моей душе не было ни малейшей тени раскаяния. Наоборот, впервые за долгое время после памятного разговора с Ежи, я чувствовала себя отлично и даже почти забыла об угрозе наказания. Должно быть, это все же - особое свойство нашей расы: опасность бодрит, азарт заставляет встряхнуться, интрига освежает. Жизнь на грани дозволенного пьянит, не хуже подогретого вина, а риск быть обнаруженным и подвергнутым каким-либо санкциям – только заставляет кровь бежать по венам горячее.

URL
2009-07-23 в 12:53 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Отец был неправ. Как был неправ и Дэви – нельзя взять что-нибудь одно и превратить в другое. Можно только наделить другое нехарактерными для него свойствами, сделав уродцем. Но свою сущность оно от этого - не изменит.
Итак, голова у меня была занята проработкой планов: как лучше утопить в бассейне собственного брата и стоит ли выбрасывать туда же одежду и окровавленные покрывала – не слишком ли это будет подозрительно? А мое тело тем временем перетаскивало тюк от одних великолепных по причудливости зарослей к другим, а затем - между остро пахнущих клеток со зверьем. Ночь стояла удивительно синяя, мутная, когда Луна почти ничего не освещает, и если бы я верила в существование неприкаянных мертвых душ, то всерьез задумалась бы о возможности встретить бледного, молчаливого Марко со следами рыбьих зубов на ввалившихся щеках. Хотя гораздо больше призраков я боялась людей - а вдруг отец прикажет обыскать домен еще раз? И словно в подтверждение моих мыслей, угрожающе рядом, в одной из клеток засмеялся проснувшийся шакал. Я замерла, пережидая его злобную истерику и чувствуя, как все тело ноет от неожиданной перегрузки. И тут же лай прервался, будто зверя что-то смутило.
В наступившей мертвой тишине я услышала тихий шелест. Его нельзя было списать на траву и ветви - именно такой шелест издает плащ, когда его подол тяжелеет от росы и волочится по земле. Неужели действительно призрак Марко? Это было бы еще хорошо. К сожалению, в нашем мире чудеса случаются крайне редко, верно, дорогой кузен?
Отпустив плотно связанные концы тюка и не обращая внимания на усталость, я задержала дыхание и прислушалась: все верно, это были чьи-то неторопливые, тихие шаги, теряющиеся в шорохе травы. Кто-то действительно шел вслед за мной, постепенно нагоняя. Что ж, тем хуже для него, даже отец считает, что я – очень способная девочка и быстро всему учусь…
Удивительно, но мои руки вдруг перестали дрожать, и я совершенно успокоилась. Бассейн был уже рядом – я не могла разглядеть его в темноте, но по моим догадкам оставалось шагов двадцать, не больше. А это могло означать лишь одно - кем бы из рабов ни был этот человек, ему не повезло вторгнуться в мой мир. Страшный, сто раз проклятый, полный отчаяния, особый мир - мой собственный веселый ад. У зубастых рыбин сегодня будет роскошный ужин, а этот отколовшийся от плиты кусок мрамора вполне подойдет – у него замечательно острый угол!
Я медленно, стараясь не издавать шума, опустилась на колено, одновременно подбирая камень. И уже собиралась подниматься, когда тонкая полоска месяца вдруг разорвала синий бархат небесного пледа, сразу осветив весь зверинец: меня с прилипшими к спине складками туники, огромные клетки с блестящими в них любопытными и злыми глазами, виднеющуюся вдали высокую кромку бассейна, большой подозрительный сверток из темных шелковых покрывал - и упавшую прямо на меня длинную, искаженную и потому тонкую тень.
Кто-то стоял за моей спиной и был ближе, чем я думала.
Я даже удивилась своему спокойствию перед лицом непосредственной угрозы: то ли в моем мире я уже настолько освоилась, что меня ничем не запугать и не удивить. То ли в нас действительно осталось нечто от предков из клана воинов Хаунга, которые занимались охраной границ и пограничных территорий дроу, заставляя бесследно исчезать всех, кто посмеет на них покуситься.
Иначе почему во мне поднимался, глуша остальные мысли, радостный инстинкт убийства, знающий только одно слово: «Действуй! Сейчас!». Даже если бы это был сам отец – боюсь, я бы не стала колебаться…
Тень покачнулась – человек, а может быть, сид сделал еще один шаг вперед, а свет, падающий с неба, почему-то стал нестерпимо ярким. Шагах в двадцати от меня в бассейне плеснула вода – рыбы ждали обещанного ужина с нетерпением, уже учуяв кровь даже на таком расстоянии. Хладнокровно сосчитав про себя до трех, я крепко зажала во влажной от пота ладони холодный, как лед, мрамор и быстро обернулась, одновременно вставая и занося руку для смертельного удара. По крайней мере, я очень надеялась, что мне удастся убить с первого раза и не доставлять ни ему, ни себе лишних мучений.
Ладонь разжалась сама, я не прилагала для этого никаких усилий.
В ярком сиянии месяца Ежи казался красивее обычного – меланхоличное лицо, показная изнеженность, неуловимо манерный поворот головы, искренняя добрая улыбка и огромные, прозрачно-серые, озерные глаза с особым внутренним сиянием. Словно во сне, я впервые отметила, что у нашего воспитателя действительно странный взгляд – ни у одного живого существа, достигшего зрелого возраста, не могло сохраниться такой чистоты, невинности и отрешенности. Как хрустальный бокал, в который забыли налить содержимое.
Такие глаза бывают у совсем маленьких детей, которые знают только теплоту материнского тела и еще не ведают, что впереди ждет – их собственный веселый ад.
Я невольно облизнула пересохшие губы, недоверчиво рассматривая своего любимого и начиная, наконец, понимать. Вино Молодости, которым отец поил понравившегося ему раба для того, чтобы сохранить ему жизнь и красоту – наверное, для человека ненормально жить так долго? Неужели в этом – и скрывается истина? Никто и никогда не интересовался рабами – откуда нам знать, как на людей действует наше эльфийское искусство чар, о котором понятия не имеют человеческие маги?
Или, что еще хуже, - отец прекрасно знал?! Я ужаснулась - возможно, Ежи не так уж виноват в том, что отверг меня? Может быть, он вообще не способен испытывать что-то большее, чем преданность хозяину и неподдельную привязанность к его детям? Может быть, вся цепочка его идеалистических представлений о мире – не больше, чем игра дремлющего разума, даже в бесконечном полусне продолжающего свой иллюзион, предназначенный для того, чтобы обманывать самого себя? Интересно, что бы стало со мной, если бы меня год за годом заставляли принимать наркотик, притупляющий способность чувствовать и трезво оценивать происходящее? Боги, как же я ошиблась, не будучи в силах даже вообразить, что Ежи может чем-то отличаться от меня! А я-то еще обвиняла Дэви в эгоизме! На какой-то момент мне вдруг остро захотелось умереть самой, а мои щеки порозовели, как от выпитого подогретого вина, название которому «стыд»… Я судорожно выдохнула, глядя в лицо Ежи – ну почему, почему он именно такой? Как бы мне хотелось прижаться к нему, ласково погладить по скулам горячими ладонями, вдохнуть аромат длинных и гладких волос русого цвета! Только раз почувствовать его близость – и тогда можно умереть. Да и зачем оно вообще нужно, это бессмертие, если приносит одни разочарования?…
А потом упавший наконец кусок мрамора оборвал мои лихорадочные размышления звонким звуком, показавшимся буквально оглушительным. Ежи удивленно поднял брови, глядя на тюк, и я опомнилась с нехорошим предчувствием. Сейчас он задаст вопрос, и мне придется что-нибудь ответить. Ни одного приемлемого ответа в голове не возникало, поэтому я не придумала ничего лучше, чем опередить его:
«Зачем ты здесь?»

URL
2009-07-23 в 12:54 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Доминус беспокоится. Он отправил меня проверить, спишь ты или нет», - послушно ответил Ежи и вновь разомкнул губы, чтобы обрушить на меня тяжесть моего преступления, но не успел. Мне опять неслыханно повезло: раздавшийся совсем рядом звук хрустнувших ветвей заставил нас обоих вздрогнуть. Кто бы ни шел вслед за нами, он не собирался скрываться. Ситуация осложнялась, нужно было срочно что-нибудь предпринять, вот только – что именно?...
«За мной!», - шепотом приказала я и, движимая далеко не разумом, а все тем же унаследованным от предков инстинктом, метнулась к клеткам, даже не заметив, кто в них находился, в сторону, противоположную хрусту ветвей. Я не сомневалась, что Ежи побежит следом – он слишком привык повиноваться приказам, и первым, что я услышала, вбежав в таблиний, был его встревоженный голос:
«От кого мы прячемся? Что случилось?».
Обернувшись, я вскинула голову с первым попавшимся лживым объяснением, готовым сорваться с уст. И – неожиданно поняла, что не смогу солгать.
В хрустальный графин не наливают чернила. Нельзя лгать человеку, который невиннее, чем ребенок, но готов отдать многое, чтобы защитить тех, кто рядом. Может быть, Вино Молодости продлило ему жизнь и придало его взгляду эту прозрачную чистоту, но, как бы то ни было, он искренне верил в то, чему нас учил. Я выложила ему всю правду от начала и до конца – дрожащим, срывающимся на слезы голосом.
Он слушал меня очень внимательно, выражение его лица не изменилось, даже когда он начал убеждать меня пойти к отцу и все рассказать. Эти глаза, наполненный добротой, я не смогу забыть никогда – Ежи вел себя точно так же, как когда успокаивал Дэви после ссоры с отцом. Я знала, что он не осуждает меня, и это было все равно, что оказаться под надежным щитом, защищающим даже от собственной совести.
А когда к моим волосам прикоснулись теплые, нерешительные пальцы, я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Ежи погладил меня по голове, а потом поспешно убрал руку и мягко сказал:
«Отдохни немного. Если ты не против, то я пойду в атрий и попытаюсь узнать, что думает твой отец».
Я сонно кивнула – усталость опять охватила меня, совершенно измотанную этой ночью, – и напомнила:
«Ты дал обещание…».
«Я никому не скажу, моя девочка», - успокоил меня Ежи, накинул промокший от росы плащ и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Его шаги затерялись в коридоре, а я закрыла покрасневшие от слез глаза и принялась покачиваться на волнах блаженной дремы, все еще ощущая тепло любимой руки на волосах.
Мне вспоминалось раннее детство. Тогда мы с Дэви обожали носиться по галереям, цепляясь туниками за ветви плюща, опутывающие мраморные колонны. Это была наша любимая игра, ее выдумал брат, назвал «Поймай вора» и заразительно смеялся, хватая меня за плечи. Его смех был непритворным – веселым, ехидным, но совсем не злым. Я боролась с упорством зверька, стремящегося на волю, но когда уже думала, что заработала свободу, брат вдруг ставил мне подножку, и мы оба оказывались в объятиях изумрудной травы, распугав живущих там бабочек и птиц.
А потом, вволю наигравшись, мы бежали к Ежи, который поднимался навстречу с ближайшей скамьи – еще совсем молодой, стройный, улыбчивый и уже обладающий свойством вызывать необъяснимую симпатию. Ненавязчиво уклоняясь от детских нежностей, он звал рабов, чтобы те привели его подопечных в порядок, а затем отводил нас в дом, где ждал отец, казавшийся тогда самым сильным и справедливым существом на свете…
Широко распахнув глаза, я быстро обвела взглядом комнату. Сердце вдруг зашлось в тревожном стуке - я снова забыла про то, что время имеет свойство бежать быстрее, когда тебе этого совсем не нужно. С того момента, как Ежи покинул мой таблиний, прошло не меньше часа. Значит, случилось что-то непредвиденное - говорят, женская интуиция гораздо чаще предупреждает об опасности, которая грозит не ее обладательнице, а тому, кого она успела полюбить.
Поэтому я быстро провела гребнем по волосам, даже не пытаясь сделать из них подобие прически, и поспешно вышла из таблиния. Когда я нашла отца, отдающего приказы рабу-управляющему, то постаралась придать лицу подобающее сиде выражение высокомерного спокойствия. Должно быть, у меня неплохо получилось, если отец не заметил того, в каких растрепанных чувствах я находилась. Впрочем, он и сам был необъяснимо мрачен и, увидев меня, досадливо скривил губы.
«Ты не вовремя, Тигренок, - твердо произнес он. – У меня грустная новость. Твоего брата убили».
«Дэви умер?» - переспросила я ошеломленно. Правда, пытавшаяся докричаться до меня с помощью детских воспоминаний, выбрала самый неудобный момент, чтобы всплыть наружу. Она открылась мне так внезапно и оказалась настолько душераздирающей, что я, вдохнув, пару секунд совершенно не думала о выдохе.
Я убила своего брата.
Я убила Дэви - того, кто с самого детства поневоле делил со мной одиночество отцовского домена, ни разу не предал меня и даже пытался помочь. Тогда как я совершила настоящее предательство: сперва поссорив с отцом, а напоследок – убив собственными руками. Возможно, малыша Дэви, который умел смеяться с ехидным очарованием, я убила еще раньше – в тот момент, когда оттолкнула и оставила наедине с безвыходным одиночеством. Прижав ладони к лицу, я вздрогнула от нахлынувшего чувства вины и не сразу поняла, о чем продолжает говорить отец.
«Да, его убил ваш воспитатель, - подтвердил он и добавил: – Но не волнуйся, я уже приказал подготовить все к оживлению. Завтра ты снова сможешь его увидеть».
Я отняла руки от лица, взглянула на отца и озабоченно нахмурилась – и почему я, зная, на что способна наша магия, не подумала об этом раньше? «А если бы подумала – то сразу пошла бы к отцу?» - горько усмехнулась я, точно зная ответ. Наверняка ты его тоже знаешь, кузен. Сразу после убийства больше всего на свете меня волновало, чтобы Ежи ни в коем случае не увидел, каким чудовищем стала его «маленькая девочка».
Если бы я вовремя вспомнила про оживления, то, не размышляя долго, в лихорадочной горячке этой ночи убила бы Дэви второй раз – мысленно, отказавшись идти к отцу. Может быть, потому и не вспомнила…
«Что ты сказал про Ежи? – озарило меня, и я рассмеялась, сама различив в своем смехе истеричные ноты. – Это невозможно. Нет, это даже просто смешно! И ты считаешь, он способен на убийство?».
«Признаюсь, я тоже не ожидал. Но он все рассказал и понесет заслуженное наказание. Или ты хочешь, чтобы убийца остался безнаказанным?», - отец в упор посмотрел на меня. Это был внимательный, прищуренный взгляд, очень похожий на взгляд Дэви, когда он о чем-то серьезно размышляет. Меня вдруг передернуло.
«Этого просто не может быть», - я провела ладонью по лбу, откидывая назад распущенные пряди волос. Странно, но руки не дрожали. Взгляд отца скользнул по синяку на моей скуле, и он помрачнел еще больше. А мне уже было все равно, что случиться дальше:
«Спроси его сам – он даже не знает, как был убит брат. Потому что не может этого знать…».
«Тигренок», - сказал отец и замолчал, ничего к этому не добавив и словно предупреждая – если я сейчас зайду в своих откровениях слишком далеко, пути к отступлению уже не будет. Я гордо подняла голову, прекрасно понимая, что в гневе он вполне мог меня ударить. Но, в конце концов, я натворила уже достаточно глупостей, и если в моих силах что-либо исправить, я непременно должна это сделать.

URL
2009-07-23 в 12:54 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Из-за Дэви, которого я предала, и из-за Ежи, который не нарушил обещания, а просто и бесхитростно пожертвовал ради меня своей устоявшейся, спокойной жизнью.
Хоть раз в жизни я должна поступить так, как поступила бы на моем месте чистокровная сида, обладающая достаточным достоинством, чтобы самой ответить за содеянное.
«Это я убила брата. Шпилькой для волос, воткнутой в шею. Потом завернула в покрывала из гостевых комнат и хотела утопить в бассейне с пираньями», - быстро, пока мне не успели возразить, сказала я, и, выдохнувшись, замолчала.
Больше в эту ночь я не сказала ничего. Я отмалчивалась так успешно, что отец, который попытался расспросить поподробнее, то срываясь на крик, то переходя на подозрительно мягкий, уговаривающий тон, наконец, просто приказал увести меня в таблиний. Напоследок он выразил свою отцовскую заботу тем, приставил ко мне толпу рабынь. Видимо, опасался, что я что-нибудь с собой сделаю, тогда как я уже испортила все, что могла, и теперь мне оставалось только дожидаться неминуемой расплаты. Я ничуть не сомневалась, что после оживления брат расскажет все – ему придется спасать свою шкуру, убийство заостренной шпилькой действительно очень похоже на самозащиту от насилия.
Собственно, я оказалась права и на следующий вечер подтвердила слова Дэви, сидя напротив брата за столом. Перед этим я продремала целые сутки под легким наркотиком, который мне дали с горячим вином, - методы отца продолжали быть достойными потомков дроу. И пока я говорила, взгляд отца, устремленный на меня, был наполнен такой брезгливостью, будто он увидел перед собой что-то очень неприятное.
Зато Дэви посмотрел в мою сторону с выражением, которое мне было очень трудно перенести. Мне даже не удалось его разозлить – во взгляде брата читались восхищение моей смелостью и грустная ирония оттого, что мы с ним уже не на одной стороне в борьбе против всего мира. А еще через день отец приказал нам обоим в срочном порядке убираться куда-нибудь подальше от Валатерры и не возвращаться без позволения под угрозой лишения имени рода. Должно быть, у него, наконец, открылись глаза – «идеальное» воспитание превратило нас в странных уродцев, не способных прижиться ни на родине, ни где-либо еще. Так что теперь мы появляемся в Городах только с письменного разрешения родителей, и каждый раз рядом со мной всегда находится один из рабов отца, который убирает с моего пути острые колющие и режущие предметы.
Что касается Дэви, то во время редких встреч с отцом они ведут себя весьма по-светски. Словно обходят друг друга стороной – как два хищника на одной территории или как бывшие враги, заключившие перемирие. Брат прекрасно знает, что пока он ведет себя спокойно и не настаивает на возвращении, от нас будут откупаться неплохими деньгами, которые позволяют путешествовать по миру в свое удовольствие и не оглядываться на последствия поступков. Зато с матерью Дэви быстро нашел общий язык – кажется, она гордиться своим выросшим, красивым и умным сыном. Немудрено, при необходимости брат умеет показать только лучшие стороны своего непростого характера. А вот отец понимает, что малейшая «гениальная» мысль, забредшая в голову его отпрыска и посчитанная достойной выполнения, может стоить ему репутации. Поэтому он предпочитает, чтобы мы находились где угодно, только не дома.
Мне кажется, он всерьез напуган тем, что у него получилось. Не могу сказать, что не злорадствую по этому поводу – скажем так, не слишком часто. Не чаще пары раз в день.
В целом, за исключением периодических приступов хандры, меня вполне устраивает существующее положение дел. Если кого оно на самом деле не устраивает - так это Дэви. Скорее, брат примирился с ним, как в свое время терпел вынужденное заточение. Он всерьез считает, что у него отобрали нечто ценное - вероятно, мечту о том, что когда-нибудь он сможет выбраться на свободу и пройтись по благоухающим улицам Города - в надежде встретить тебя, дорогой кузен. При встрече ты сумел шокировать его – тем, что сам ушел оттуда, где, как считает брат, нам самое место. Он вспоминает об этом даже здесь, в Карсе.
А я слушаю его непринужденную болтовню и понимаю, что с каждым днем ненавижу его все больше.
Возможно, ты спросишь, почему я не покинула брата, чтобы разыскать Ежи где бы он ни находился? Проснувшись после наркотика, я отправилась к отцу, чтобы на коленях вымолить у него возможность увидеть своего любимого – естественно, под присмотром других рабов, внимательно следящих за тем, чтобы мы не делали глупостей. Впрочем, ни о каких глупостях не могло быть и речи - мы успели лишь немногословно поговорить, и, в основном, речь шла о Дэви.
«Пожалуйста, будь рядом с братом, - попросил Ежи, и голос у него был точно такой же, каким когда-то он рассказывал нам сказки перед сном. – Не ищи меня. Пообещай, что не бросишь его одного. Ты – единственная, с кем ему будет хорошо. И тебе с ним – боюсь, тоже…».
«Мне будет хорошо только с тобой, - я знала, что мне нельзя плакать. Знала, но слезы все равно делали мои скулы влажными, и я даже не трудилась их смахивать. – Почему ты меня не любишь? Это несправедливо!».
«Нам никто не обещал, что всегда все будет справедливо, моя девочка. Значит, не на кого и обижаться», - ответил Ежи. Он выглядел более бледным, чем обычно, но держался спокойно, как если бы еще не до конца осознавал, что тоже покидает отцовский домен. И одни Боги знают, куда Судьба занесет его дальше. Я только надеялась, что это будет хорошее место – если он сам просит меня не ехать за ним, значит, остается уважать его решение.
Меньше всего на свете я хотела повторить собственную ошибку.
«Мы не сможем быть вместе, это невозможно, но ты не права, я люблю тебя… Видят Боги, я вас обоих люблю, мои нежные детки», - серьезно добавил он, и я, опустив голову, пообещала, готовая сделать для этого человека все и даже еще немного больше.
Это был последний раз, когда я его видела. Я знаю, что отец продал его сразу же после того, как мы с Дэви сорвались с привычного места и уехали - в первую попавшуюся на карте страну. Иногда я представляю себе, как Ежи уходит – своей легкой бесшумной походкой, в легком светлом плаще, развевающемся на ветру, не позволив провожающему его рабу взять себя за плечо. Красивый, печальный и неприступный, как вершины Гор Девяти Сомнений.
Но я не жалею о своем решении. Более того – оно помогает мне держать себя в руках и улыбаться брату в ответ на его болтовню. Так бывает, что порой для того, чтобы доказать свою любовь, нужно сделать только одно – отказаться от нее или даже исчезнуть, раствориться среди лиц и событий, чтобы любимый был счастлив в других краях с кем-нибудь, совсем не похожим на тебя. Даже если без этого совершенно не чувствуешь себя живой.
Боюсь, это – единственное, чему успел научить меня Ежи. Но не красивыми, сладкими словами.
Тем, что отправился к отцу и взял мою вину на себя.
И все же – из него вышел неплохой воспитатель, не правда ли, кузен?».


Она опаздывала. Должно быть, бегала по лавкам, покупая вино, безделушки и духи. Она могла бы покупать подарки для друзей, но у них не было никого, кого они всерьез могли бы назвать друзьями.
Им всегда хватало их самих. Никто больше в этом мире не был им нужен.
Он взглянул на постель – идеально заправленное белье нежной расцветки, огромный балдахин. Они уже давно ни в чем себе не отказывали: он обожал роскошь, считая ее заслуженной платой за свои старания, а она просто получала удовольствие – фактически, весь уют был создан ее руками, и даже грубые плотники, чинившие крышу, столкнулись с ее несгибаемой волей, когда дело касалось дома и его обитателей. Улыбнувшись, он огляделся в поисках последних следов ее присутствия. Нашел почти сразу: на трюмо, заполненном разнообразными склянками с маленькими женскими хитростями, в хрустальной вазе стояли три белые гвоздики. Она любила гвоздики, а он находил их слишком неприхотливыми, предпочитая пышные, вычурные розы.
Допив коньяк из небольшого пузатого бокала, он сел за трюмо. В украшенной голубыми рюшами кроватке зашевелился Авель. Впрочем, малыш тут же затих - Авель вообще был довольно спокойным ребенком, редко плакал и еще реже чего-то требовал, а лучше всего спал тогда, когда на кровати с балдахином происходило нечто, свидетельствующее о том, что настоящая любовь со временем только возрастает.

URL
2009-07-23 в 12:54 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Он позволил себе растроганную улыбку, вспоминая последнюю ночь. Накануне они зашли в лавку и купили анжуйского и красной икры. И весь оставшийся вечер провели втроем в их богато обставленной (его стараниями), и уютной (ее стараниями) спальне. Только втроем - и этого было вполне достаточно.
Ребенок снова завозился в кроватке, и он подошел посмотреть на малыша. Младенец сжал маленькие, но уже красивые и тонкие пальчики в кулачки. Авель был еще слишком крошечным, но маму он узнавал всегда, приветствуя радостной улыбкой. С отцом дело обстояло сложнее, но он был уверен, что это ненадолго. В конце концов, все дети растут.
Его взгляд снова вернулся к постели. Когда она вернется, они выпьют немного шипучего анжуйского, а может, даже крепкого аквитанского коньяка. И подарят друг другу первый поцелуй - это будет жест бесконечной любви и неизменной дружбы, где нет места предательству. В своем воображении он с удовольствием смаковал подробности, точно зная, как все произойдет. По их телам разольется тепло, он распахнет в стороны воздушные волны ее пеньюара. Ее нежная рука прикоснется к его широким, вспотевшим в жарком воздухе плечам. Это будет прекрасно, как танец светлячков темной ирландской ночью. Сквозь музыку любви они будут слышать биение своих сердец, и ему будет казаться, что здесь, на этой постели с балдахином, наконец, пересеклись прошлое и будущее.
Потому что в следующем году они будут точно так же лежать в объятиях друг друга, и точно так же они лежали здесь в прошлом, наслаждаясь близостью. В такие дни они с удовольствием бездельничали в постели, и Авель всегда был рядом с ними – удивительно спокойный малыш, всегда затихающий, когда они занимались любовью. Казалось, он прислушивается к звукам постельной возни, как если бы они были аккордами потрясающе нежной мелодии…
Авель, их обожаемый малыш, был такой же, как всегда. И год назад, и сейчас, и годом позже. Серо-зеленые, все еще расфокусированные глаза, острые черты лица, точеный, чуть курсносый носик и уже сейчас - упрямый, явно мужской подбородок. Он гордился своим ребенком, который взял от родителей самое лучшее и обещал вырасти в настоящего красавца.
Если, конечно, вырастет вообще.
Он почувствовал, как лоб прорезает глубокая, нехорошая морщина. Авель сразу ощутил его настроение – беспокойно зашевелился, лицо некрасиво сморщилось, точно малютка готовился заплакать, тонко и жалобно - как это умеют делать обиженные или разозленные младенцы. И должно быть, поэтому ему неожиданно показалось, что в чертах Авеля промелькнуло что-то чужое, не принадлежащее ни отцу, ни матери.
-Почему ты не растешь? – пробормотал он, глядя на ребенка.
На Рыбацких островах была легенда о маленьком народце, которых называли чахкли. Крохотные человечки жили под землей, помогали заблудшим охотникам и, в целом, были образцом дружелюбия. Саамы ловили их с помощью нехитрой уловки: начинали заматывать на себе сеть, а маленький человечек повторял за ними - из-за своего непомерного любопытства чахкли непременно хотели узнать о людях как можно больше. Поэтому вполне могли украсть у матери младенца, а на ее место подложить своего подкидыша, чтобы он пожил среди людей и всему научился. Конечно, все это – только бабушкины сказки, никаких чахклей не существует. Как, впрочем, и пикси – всего лишь игра чьего-то воображения. Просто ему вдруг подумалось, что, наверное, это странно – когда ребенок который год все так же беспомощно лежит в своей нарядной кроватке.
И который год он все такой же – маленький и беззащитный, требующий внимания и внимательно наблюдающий за ними из украшенного рюшами кокона, как какое-то хищное насекомое.
Он поморщился – сравнение, пришедшее ему в голову, нельзя было назвать очаровательным, да и на душе почему-то стало далеко не так спокойно, как раньше. И кстати, который год? Сколько времени они уже провели в этой спальне за игрой в слова, распитием анжуйского и другими интересными занятиями? Сколько лет они вместе ходят по лавкам и наслаждаются близостью друг друга?
Почему их замок называется Зимний – уж не потому ли, что время здесь внезапно застыло, как затянувший реку лед? А они – всего лишь случайно пойманные в ледяные оковы, не успевшие вовремя улететь мотыльки?
В комнате повеяло холодом. Он вдруг ощутил тоскливую пустоту – словно увидев уходящий призрак безмятежного, идеального счастья. А ребенок разомкнул нежные розовые губки и все-таки расплакался, отчаянно и горько. Он бросился к кроватке, но застыл - детские рыдания слишком уж громко прозвучали в мертвой тишине. Ему показалось, что они отозвались эхом даже в самых дальних уголках замка, где не ступала нога человека.
И таких уголков в замке было – подозрительно много.
-Черт! – оставив кроватку с плачущим младенцем, он сел на софу возле трюмо и обхватил голову руками, взъерошив темные волосы. Какая-то мысль настойчиво прокладывала себе дорогу между греющих душу воспоминаний - он обожал подолгу ласкать ее соски, слегка выкручивать и прикасаться к ним жадными, сильными губами. Окружающее внезапно показалось замысловатой ловушкой. Набравшись храбрости, он заглянул в зеркало – оттуда на него напряженно посмотрел высокий, широкоплечий мужчина со строгим лицом, узкими губами и упрямым, тяжелым подбородком, передавшемся Авелю по наследству.
С серыми глазами чуть навыкате и перебитым носом с небольшой горбинкой.
-Ч-черт! – снова тоскливо выругался он.
Это была ночь, достойная описания в модных этим сезоном в Лионе авантюрных романах – опасное и наглое ограбление ювелирной лавки, превратившееся в отчаянную стычку с городской охраной. Очень много крови и огонь вспыхнувшего пожара – кто-то опрокинул масляную лампу. Черные клочья дыма заволакивали небо, кто-то добивал раненых противников - не стоило оставлять свидетелей, видевших их лица, кто-то уже подсчитывал на счетах в экипаже выручку. А Ветка, хрипло матерясь на жаргоне кварталов Карузель, зажимал окровавленный, свернутый на сторону нос, зная, что до лекаря им сейчас - как до звезд. Да нет, до звезд, похоже, проще…
«Тик-так» - укоряющее сказали механические часы в голове Стефана по прозвищу Ветка, и он замер перед зеркалом, вглядываясь в собственное лицо.
Он даже не успел заметить, чем его ударили - было темно. У него в руке оказался короткий, запрещенный для ношения на территории города меч, поэтому нападавший, кем бы они ни был, сразу же рухнул на дощатый уличный настил и забился там в последних судорогах, как вытащенная из воды рыба. В воздухе характерно запахло свежевспоротыми внутренностями, позади крикнули об отступлении, и Ветка побежал обратно к экипажам, так и не успев почувствовать боль.
Которую почувствовал уже позже, сидя в экипаже среди мешков с чистым, полновесным золотом. Он хорошо запомнил эту ночь. Это было почти красиво – когда густой дым, словно мрачный предвестник гибели, покрывал зловещими пятнами черной проказы серое ночное небо. Их никто не преследовал, все были заняты, огонь перекинулся на соседние здания – в то утро выгорело около половины Сен-Дени. Позже лекарь вправил кость, но не слишком удачно, а потом Ветка передумал обращаться к магу, чтобы вернуть себе прежний облик – как ни странно, знакомые женщины тут же принялись охать от восторга. Пожав плечами, Стефан вообще перестал обращать на свой нос внимания – у него хватало других дел, весьма далеких от анжуйского в постели.
И даже не потому, что он не любил этим заниматься - просто всегда получалось, что у него не хватало времени...

URL
2009-07-23 в 12:55 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
"Это - не моя голова!" - с ужасом понял он и обернулся на знакомый голос.
Ветка узнал бы его из тысячи, навсегда запомнив еще с пятилетнего возраста. Этот голос втайне управлял им всю жизнь, тихо и бархатно рассказывая, на что стоит надеяться. Как результат - при встрече с первой же вампиршей Стефан оказался готов пожертвовать всем, лишь бы прикоснуться к той сказке, которую ему когда-то так неосторожно пообещали.
Все его надежды рухнули - одна за другой, как глупый карточный домик на зеленом сукне ломберного столика. «Иногда мне кажется, ты ненавидишь весь мир», - порой говорил Руди, а Ветка равнодушно пожимал плечами: «Мне на него плевать».
-Почему он плачет? Что ты уже успел ему сделать? – зло поинтересовался Тапи прямо от двери, быстро подходя к кроватке и осматривая моментально притихшего малыша.
-Ну наконец-то! – вырвалось у Ветки, он обернулся на софе, внимательно рассматривая в рассеянном золотистом свете канделябров стройную, изящную фигуру того, кого искал так долго. Вот интересно, он нарочно носит эти приталенные камзолы дурацкого зеленого цвета молодой листвы, подчеркивающие бедра? Неужели и впрямь пытается быть похожим на женщину?
-Постой, ты был женщиной?! Напомни мне вынести благодарность баргулу, его иллюзия – отлично ездит по мозгам! – сухо заключил Стефан.
-Разве что в твоем сне, мой драгоценный. Надеюсь, ты хоть выспался? - мэтр закончил укачивать малыша и подошел к Ветке. Улыбнулся, положив ладони на чужие плечи. Ветка машинально потерся щекой об одну из них, ощутив, какое нежное у его любовника запястье. Тапи много времени проводил на кухне, он всегда умел работать, но у вулина мозоли и царапины заживают моментально… Впрочем, судя по всему, он уже тоже не вулин.
Это было невероятно.
Чертова иллюзия опять смогла взять над ним верх! Как раз в ту минуту, когда Ветка уже праздновал победу – он благополучно миновал пресловутый туман, позвонил в потемневший от времени дверной колокольчик Зимнего замка и дождался, пока ему откроют. Вышедший из тепла человек с распущенными темно-рыжими волосами до лопаток улыбнулся навстречу – своей обычной, славной и открытой улыбкой счастливого существа. Ветка даже удивился - неужели все будет так просто? Баргул решил, что пришла пора для перемирия, или это новая ловушка? Может быть, это вовсе не Тапи, а иллюзия, его искусно смастеренный двойник?...
-Я пришел. Ты рад? - выдавил он из себя, и почему-то его голос был хриплым, словно простуженным в морозном воздухе сопок.
-А не все ли равно? Ты же всегда приходишь. Даже если я не хочу, - высокий, красивый и вызывающе молодой Тапи сделал шаг вперед и прижался к нему, уцепившись напряженными, сильными пальцами за отвороты меховой куртки. Темно-золотистые ресницы были опущены, и Стефан услышал, как бьется его сердце. Оно билось вполне по-человечески – шальное, горячее и перевозбужденное. Ветка осторожно уткнулся перебитым носом в макушку Тапи, чтобы проверить.
Волосы оттенка потемневшего золота знакомо пахли - чем-то непонятным, но очень приятным. Без сомнения, это был Тапи, а не очередная иллюзия. У него даже дух захватило от самодовольного, радостного ощущения победы. Он победил, потому что изменил установленные кем-то другим правила и принялся играть по своим собственным, придуманным на ходу. И тем самым доказал, что победить систему – возможно. Впрочем, и это не самое важное. Самое важное - Тапи здесь, расслабленно молчит в его объятиях, как будто ничего говорить и не следует. Как будто так все и должно быть. И он был полным идиотом, что не понимал этого с самого начала.
А потом – наверное, что-то случилось. Словно хитрая иллюзия только и ждала, чтобы в последнюю секунду сорвать маску и показать торжествующее лицо.
-Ты хотел бы видеть меня женщиной? – вполне мирно спросил Тапи, и Стефан честно признался:
-Так было бы намного проще.
-Бывает. В детстве я хотел уметь летать, – согласился Тапи, наклоняясь, чтобы легко прикоснуться к губам Ветки своими – теплыми и влажными, с горьким привкусом – скорее всего, глоток-другой пунша. Усмехнувшись, последний напомнил:
-Ты умеешь летать. Ты же вулин.
-Левитация не в счет, ее любой завалящий маг сотворит, - отмахнулся Тапи. Зеленые глаза ласково моргнули - мэтр казался вполне довольным жизнью. А вот Стефану было здорово не по себе. В детской кроватке снова зашевелился Авель. Он уже не плакал, но Ветка все время чувствовал на себе недетский, серьезный и даже пронзительный взгляд.
Его вдруг пробрала дрожь. Ну, замечательно: теперь иллюзия сделала новый выверт - стала слишком уж дружелюбной. Сидеть в роскошной, со вкусом обставленной спальне, с улыбчивым, всем довольным Тапи, медленно глотая обжигающий пищевод дорогой коньяк – это было так тепло и уютно…
Как будто он был дома.
Плесков не имел к этому никакого отношения. Как и маленький рыбацкий поселок, где он встретил Тапи. Как и все Лионское королевство. Весь мир не имел к этому никакого отношения. Он всегда хотел очутиться именно здесь – и тогда, когда пытался остановить кровь из носа в экипаже после ограбления, а в мешках звенело чистое золото, дающее право на роскошь и власть. И когда лежал в луже собственной крови посреди Марэ без единого экю в кармане, думая только о том, чтобы ребята из коски Дю Га не догадались свернуть в маленький, незаметный проулок. И в особняке Шерпантье, среди тех, кто его боялся, и в Призрачном замке среди тех, кто втайне его презирал, и даже в тот момент, когда прощался на берегу моря с сероглазой девушкой, потому, что она не могла дать ему это ощущение – что он находится там, где должен быть.
На своем месте.
Именно так он чувствовал себя в комнате для особых гостей в "La Lune", где понятия не имели о том, как сладка власть и какие чувства испытываешь, отомстив и стоя над еще неостывшим телом. Но - где были рады каждому переступившему порог. Это прекрасно чувствовали посетители: они слетались в заведение Тапи, как осы - на щедро усыпанное сладкой пудрой медовое пирожное.
И сам он, надо признать, – тоже слетелся…
Стоп. Это уже никуда не годится. Ветка зло и весело рассмеялся, заставив Тапи у него на коленях встревожено нахмуриться. Похоже, создатели иллюзии ни в чем не знают меры – теперь они сделали ее чересчур уж приторной. Его опять заманили в ловушку, сильно смахивающую на густо сваренный сладкий сироп. Они явно рассчитывали, что та муха, которая решила помочить там лапки, никогда не имела дела с мафией.
Те, кто здесь всем заправляет, крупно просчитался. Ему нужна надежная гавань, а не медовая ловушка с глупыми мухами, путающимися лапками в патоке. Закончив смеяться, Ветка резко выдохнул, чувствуя, как объятия мэтра становятся жарче - как будто его пытались отвлечь от нехороших мыслей столь простым и привычным способом. Ловкие пальцы Тапи, которые могли бы принадлежать профессиональному шулеру, но принадлежали – одному из лучших поваров Лиона, скользнули вниз по широкой груди Ветки, распутывая сложную шнуровку рубахи. Это был уже даже не намек, а прямое приглашение, но у Стефана оно вызвало только все еще злой прищур - пожалуй, сегодня Авель не дождется любимого зрелища. Жаль, конечно, его расстраивать…

URL
2009-07-23 в 12:55 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Значит, я тебя нашел, - наконец, поверил Ветка и медленно растянул узкие губы в ухмылке. - Собирайся, хотя, думаю, собирать нечего. Полагаю, нам здесь ничего не принадлежит. Хотя, если честно, балдахина жалко, в Лионе я такой вряд ли найду. Если только на заказ - напомни пробить связи с гильдией королевских мебельщиков.
Тапи заглянул Ветке в лицо с выражением глубокой озабоченности. Зеленые глаза уже не сияли, и это был скверный знак.
-У тебя что, депрессия? Кажется, мы собирались провести вечер вдвоем? Считая нашего сына – втроем.
-Я не знаю, что такое депрессия, - ответил чистую правду Ветка. Он уже и не помнил, когда ему в последний раз было по-настоящему грустно – как-то не хватало времени. Не было его и сейчас.
- Мы должны уйти отсюда как можно скорее, - распорядился он. - Пока этот мудак баргул опять что-нибудь не выкинул. У меня есть план...
-Я бы удивился, если б у тебя его не было, - прервал его Тапи, разорвал объятия и отошел к кроватке, где молчал затихарившийся Авель. Стефан удивленно посмотрел в его сторону:
-Ты чем-то недоволен или мне показалось?
-Зачем нам куда-то уходить? – поинтересовался мэтр, и Ветка, наконец, обратил внимание, что голос у него, несмотря на видимое спокойствие, довольно напряженный. Словно он нервничает и сам не понимает, почему. - Все рестораны и пабы уже закрыты. Оперы сегодня нет. К тому же, пока мы здесь, я за нас обоих спокоен. В смысле, за тебя - мне не нравится, как на тебя смотрят все эти рыжеволосые кошки, - добавил Тапи и улыбнулся шевельнувшемуся малышу.
-Чувствую себя как тот придурок, который заблудился в трех соснах. Ну и возле которой мы сейчас? Может, уже пора бросать хлебные крошки? – мрачно предложил Стефан, и ему вдруг вспомнились тридцать гордых ладей и княжеский плащ.
Да и красные сафьяновые сапоги были вполне ничего, в Лионе таких не купишь, там сейчас все больше каблуки в моде…
Бывший вулин озадаченно замолчал. Это что получается? Он прожил целую жизнь прежде, чем понять - им просто играют, кто-то залез ему в мозги и теперь нагло наводит там свои порядки. Но то, что происходит сейчас – мало похоже на его фантазии. В его голове просто нет места уютным замкам, блаженному безделью и мирной счастливой жизни. Стало быть, здесь работает чья-то другая голова. Стефан с подозрением посмотрел на Тапи, который пожал плечами:
-Это из другой сказки, к тому же их все равно склюют птички, - обнадежил он и добавил: - Если хочешь, можем попробовать поговорить откровенно. Правда, я не слишком уверен, что у нас получится. Иногда я смотрю на тебя и не понимаю: ты говоришь правду или врешь? Со мной ты один, у меня никаких претензий. А вот со всеми остальными - другой. Как я могу знать точно, с кем ты притворяешься – с ними или со мной?
-Не хочу казаться назойливым, но, кажется, мы в опасности, и нам надо спешить, - напомнил Ветка уже не так уверенно, а Тапи сумрачно глянул на него из-под рыжей челки. Бросил взгляд на кроватку с Авелем:
-Спешить нам некуда. Мы дома. Сейчас - самое время для историй у камина…
Ветке снова стало не по себе – этот настрой мэтра был ему хорошо знаком. Сейчас он откроет свой соблазнительный рот и выдаст какое-нибудь идиотское требование в обмен на место в своей постели и халявные фрикадельки. Какое? Ну, например, - как насчет бассейна с анжуйским на заднем дворе «La Lune»? Или - с какой-то непонятной радости спасти от смерти незнакомого уличного мальчишку? Может, теперь это будет пони с голубым бантиком или он попросит уничтожить конкурентов – да мало ли что может прийти в вывернутые уже при рождении и окончательно испорченные воспитанием в этой безумной семейке мозги!
«Да, но ты каждый раз покупался», - напомнил себе Ветка и зло усмехнулся: может, пора уже прекращать эти глупые игры? Чего они, собственно, добиваются, доказывая друг другу свое превосходство? Играя в бесконечное «я могу потребовать от тебя все, что угодно» и «а я могу тебе это дать»? Почему бы им не оставить самих себя в покое и не начать просто наслаждаться совместной жизнью? Но не здесь, конечно. Ветка потер подбородок – ох ты черт, щетина. А он уже забыл, когда последний раз был у цирюльника – у вампиров борода не растет…
-У нас нет времени на глупости, - настороженно заявил он, но Тапи только фыркнул:
-Не волнуйся, моя история не отнимет много твоего драгоценного времени.
Стефан только развел руками – все равно, что со стенкой разговаривать. Может, лучше уступить и использовать передышку, чтобы как следует обдумать ситуацию?
-Ну, тогда будь любезен покороче, а то мы никогда отсюда не выберемся.
Вместо того, чтобы сказать какую-нибудь ехидную гадость, мэтр неожиданно снизил тон. Его голос стал почти мечтательным:
-Помнишь, я рассказывал, что мой отец много путешествовал? Он очень любил этим заниматься, у нас все кладовые забиты его трофеями. Рога оленей из Карса, огромные засушенные венки из ярких тропических цветов откуда-то из колоний и много еще всего… Однажды он зачем-то решил вернуться на родину и встретил там мою мать. В Эйре очень спокойно, поэтому здесь всегда водилось полно Урожденных с их замками и экипажами. Все жили весело и совершали выезды, а она была среди всех – настоящей жемчужиной, истинная дама света. У него ушло дьявольски много времени, он даже согласился, что по традиции невеста должна какое-то время жить отдельно от жениха. Ну, чтобы проверить, долго ли он станет ее ждать. Я так думаю, полный идиотизм, но сработало – уж не знаю, как папа намеревался поступить с начала, но после стольких лет до него дошло - если в мире и есть что-то ценное, то это - его жена. С тех пор он даже не забирался дальше пределов графства. А она – совсем перестала выезжать в свет…
Мэтр продолжал говорить, но Ветка уже не слушал. В его голове клубком растревоженных змей шевелились мысли. Он-то надеялся, что их выпустят из иллюзии, как только отыщется Тапи – как некая цель, ради которой затевалась игра. Но, видимо, все оказалось намного сложнее. Стефан поднял глаза, его взгляд не предвещал ничего хорошего.
-Извини, я задумался. Ты не мог бы повторить еще раз? - попросил он

URL
2009-07-23 в 13:02 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Мой отец бросил ради моей матери все, чем жил до этого, - хладнокровно повторил мэтр. – Мы можем поступить также. Думаю, это сделает нас обоих счастливыми.
-Завязывай с театральщиной, - поморщился от неожиданности Ветка. – Слишком уж пафосно. Чего тебе не хватает?
Тапи подался вперед, гибкая спина была напряжена, глаза прищурены.
-Две пары тапочек возле кровати. Две кофейные чашки в буфете. Два бокала с вином, - он развел руками. – Не понимаю, почему мы не можем любить друг друга как нормальные люди?
-Потому что мы не люди! - взорвался Стефан по прозвищу Ветка. Ну вот, что-то новенькое. И когда только все это кончится? Он встал с кровати и принялся расхаживать по комнате.
-Вернее, сейчас-то, конечно, люди… Но - не нормальные! Ты не поверишь, сколько раз меня называли маньяком! А про себя – осведомись в Шерпантье. Они тебе такого порасскажут, если за свою шкуру не испугаются!...
-Это ничего не меняет, - пожав плечами, заметил Тапи. – Нам совершенно не обязательно оставаться несчастными по отдельности, если можно быть счастливыми вместе. Ты же любишь логику – так рассуждай логично! – наконец, тоже раздраженно добавил он.
-И ради логики мы должны отказаться от всего, что нам нравится, кроме нас самих? Я должен выбросить своего любимого плюшевого мишку? – язвительно уточнил Ветка, мимоходом кидая взгляд на трюмо. Мужчина с перебитым носом и взглядом, полным серебристого металла, который отразился в зеркале, показался ему чересчур взвинченным.
Что-то было неправильно. Но он никак не мог понять что именно, пока, наконец, не сообразил:
-Это не твои слова. Ты никогда так не думал. Ты сам говорил, что каждый имеет право жить так, как ему хочется. Не знаю, что наговорил тебе твой душевнобольной папочка, но…
-Мишку можешь оставить, но вот насчет коллекции золотых унитазов я буду настаивать, – мрачно прервал его мэтр. – А в отце я, по крайней мере, не сомневаюсь, он никогда не причинит мне вреда.
-Коллекцию золотых унитазов? Да у меня их всего два! - Ветке очень захотелось рявкнуть: ах, ты действительно хочешь знать?! И выложить всю правду-матку - о казенных деньгах, о Руди, которому пришлось умереть, чтобы они могли продолжать проводить вместе ночи, когда стихало назойливое тиканье механических часов. О Николь, которая никогда не осуждала его, но перед которой – единственной – он почему-то чувствовал неясный стыд. Да и о том, что он уже успел натворить здесь, в иллюзии, чтобы найти одного упрямого вулина среди осколков собственной фантазии.
Но он промолчал – потому что сильно сомневался, что Тапи одобрит хотя бы половину решений, которые в последнее время принимал сир Лиона и Иль-де-Франс. С моралью у Урожденных далеко не все в ажуре, но данная особь никогда не отличалась предсказуемостью и на все имела - свое собственное мнение.
-Я пришел за тобой сюда, - наконец, придумал он веский аргумент, останавливаясь напротив Тапи и скрестив руки на груди. – А мог бы сидеть спокойно в кресле и кофе пить. С кровью. Как ты думаешь, почему я здесь?
-Может, это какие-то очередные планы? - задумчиво предположил Тапи. – И я в них каким-то образом замешан?
Ветка постарался сосредоточиться:
-Мы вполне могли бы жить вместе и переехать в Призрачный замок. Дьявол, если мы докатились до ребенка, то так оно и предполагалось, верно?
-Нет, не верно, - парировал Тапи с неподражаемой ехидцей. Видимо, передавшейся ему и брату в качестве наследства от Колума. – Почему бы нам не остаться здесь, где нас ничто не отвлекает? Ну, хотя бы на время – пока я не смогу убедиться? Мне всего лишь хочется знать, что нам с Авелем ничто не угрожает, - голос Тапи вдруг стал ласковым и бархатно-вкрадчивым, почти как у отца.
И еще - как много лет назад на Рыбацких островах. И тогда, когда мэтр впервые сделал попытку соблазнить собственного сира, чтобы его кафе оставили в покое. А если, как Тапи потом утверждал, это была всего лишь шутка – ничего себе, надо сказать, у него шуточки…
-Давай, скажи, что завести с тобой ребенка – отличный способ отомстить! – дернув уголком губ, Ветка скептически оглядел комнату и язвительно добавил:
-Учти на будущее, если это - твоя голова, то у тебя там полный бардак, – еще немного подумав, он решился на последний шаг. Серые глаза сверкнули, выпуская наружу смертельные лезвия:
- А как же "La Lune"? Ты и ее собираешься бросить? Ну, милый, в таком случае - грош цена всем твоим словам! – насмешливо прищурившись, Ветка посмотрел на кроватку с Авелем, откуда раздалось сердитое хныканье. Кажется, иллюзия - или ее создатель понимал, что вот-вот проиграет.
-«Lа Lune»? Хм…А что это? – самым бесстрастным тоном поинтересовался Тапи. Поперхнувшись, Ветка изумленно уставился на него и надолго замолчал. А со стороны кроватки Авеля донесся звук, больше всего похожий на смешок.
-Милый, ты в порядке? – кажется, Тапи всерьез обеспокоился, но Ветка не обратил на это никакого внимания, медленно выдавив:
-Твое кафе. На территории моей диаспоры. Мы там познакомились.
-Я плохо помню, где мы впервые встретились, - Тапи потер рукой лоб и обезоруживающе улыбнулся: - Может быть, это и вправду было какое-нибудь кафе… Но ведь это не имеет значения, верно? Здесь мы, по крайней мере, сможем быть счастливы. И знаешь что - я тебя действительно люблю. Это тоже правда…
Проигнорировав последние слова мэтра, Стефан с размаху опустился на постель, скрипнувшую под его весом.
-Так ты не помнишь? – спросил он спустя пару минут.
-О чем именно? – уточнил Тапи. Ветка кивнул:
-Понятно…
Они помолчали еще немного, потом мэтр пошевелился.
-Водички? – участливо предложил он.
-Коньяка, - хрипло попросил Ветка и, получив желаемое, уставился в пол. Пол был идеально чистым и покрытым толстым, теплым ковром родом из далекой Баскии. Стефан по прозвищу Ветка – растерянным и очень несчастным.
Он впервые за много лет не знал, что ему делать.
Этот жутковатый замок – не его голова, ни о чем подобном он никогда не думал. Ветка был в этом абсолютно уверен. И вряд ли голова Тапи – если он даже «Lа Lune» не помнит, значит, крыша у него поехала еще сильнее, чем у самого Стефана. Бред, который он несет, прекрасно это подтверждает. К тому же, если бы он хотел стать женщиной – с его упрямством, вероятно, стал бы. Так нет же, поехал в Лион портить жизнь тамошнему сиру! И ведь испортил – да еще как красиво!…
И не Колум – тот с таким удовольствием выпер Стефана из своего дома, что уж точно не решил бы собственноручно обустраивать им двоим теплое семейное гнездышко. Так кто же все-таки стоит за всей этой чертовщиной и чего ему, собственно, надо?...
Сев рядом, Тапи осторожно прикоснулся к его руке, и Ветка на всякий случай обнял его за плечи, не желая стать героем очередного семейного скандала. Не сейчас, когда все опять запуталось и нужно срочно искать выход из ситуации. В кроватке умиротворенно вздохнул Авель, очевидно решив, что все закончилось, и мухи остаются в своей ловушке. Ветка злорадно усмехнулся – ничего, ты еще маленький и не понимаешь: выход всегда есть, только иногда приходится принимать решения быстро, и нет никакого времени подготовиться.
И пусть баргул готовиться. Если после того, как он вытащит их обоих, Тапи больше не захочет его видеть - месть будет кровавой и жестокой, а смерть - долгой и мучительной.
-А вообще, кафе – неплохая идея, надо будет подумать на досуге… Итак, ты останешься? – нарушил тишину мэтр. Он говорил слишком спокойно, чтобы Ветка в это поверил. – Ты ведь не бросишь нас с Авелем одних?
-Ну что ты. Куда я теперь от тебя денусь? - сухо сказал Стефан по прозвищу Ветка, оглядываясь в поисках чего-нибудь тяжелого.



Место отправления: Дублин, Эйнджленд
Место доставки: Троллеборг, Карс.
Июль сего года
«Приветствую тебя и сразу тороплюсь признаться, что на сей раз пишу эти строки с некоторой обидой на тебя, дорогая кузина! Не удивляйся, когда ты впервые вынуд