Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
13:43 

Сказки моего гарема: сказка восемь

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ну вот, собственно :) Можно читать здесь - slashyaoi.borda.ru/?1-10-0-00000795-000-0-0-124... или ниже

А это бонусом картинки, которые мы с Чжан подобрали на Айна и Лассэля (как мы их представляли):

Лассэль:

читать дальше


Айн:

читать дальше

Дисклаймер:


Автор: Соня Сэш
Бета: Чжан
Название: Сказки моего гарема. Сказка восьмая: о том, что война есть игра, и всего в ней учесть невозможно
Рейтинг: R
Жанр: авантюрный любовный роман
Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет. Мы брали за основу сказки.
Авторские примечания: цикл из десяти сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения, но только на Востоке, в изолированном Великой Пустыней государстве Аль-Мамляка-Бхарат (обобщенный образ Арабского Востока, Индии, Средней Азии и дальневосточных цивилизаций). Источников читано много, поэтому я не боюсь повториться, а точно знаю, что повторилась.

Ссылки на остальные сказки:

читать дальше

(остальное в комментах)
запись создана: 23.07.2009 в 10:28

@темы: побредушки, кто о чем, а Сэш - о слэше

URL
Комментарии
2009-07-23 в 11:26 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И выражение лица у него – далеко не счастливое.
Из-под загнутых носов мягких и удобных туфель Фаиза скользнул проворный бурундук. Юный наложник опустил голову, невольно позволяя вновь отвлечься от происходящего. Сил удивляться уже не было, но истосковавшийся по ответу ум раз за разом тщетно пытался задавать все новые вопросы. Каково это – никогда никого не любить? Просто не замечать, что на свете есть еще кто-то, кроме себя?
Но при этом - отчаянно нуждаться в других людях, в зеркалах, перед которыми можно вволю полюбоваться своим сиянием, своей харизмой.
-Это еще не все, - Фьянир сидел, подтянув к себе ноги и уткнувшись в колени подбородком. Сейчас, со своей сединой в висках и напряженной спиной, он был особенно выразительным – сын северных морей, лишь случайно оказавшийся здесь, в восточных землях. – Когда я услышал, что они заберут Ежи, я подумал: «Боги! Какое счастье, что не меня!». Я всерьез обрадовался… До тех пор, пока не понял – что радуюсь чужому унижению. Никто никогда не мог назвать меня трусом. И вот теперь я впервые понял, что я – оказывается, попросту недостойный человек!
-Ты – очень хороший человек, - никогда еще Фаиз не слышал в голосе Миджбиля столько убежденности, и это заставило его изумленно поднять голову.
Миджбиль бывал серьезным очень редко. Даже когда они все вместе отправились к Ульбеку спросить, зачем ему понадобилось убивать маленького мальчика, на лице сына заговорщиков играла улыбка, полная святой уверенности в правильности их решения.
–Кто-нибудь другой на твоем месте даже не стал бы задумываться, - добавил Бени-Бар-Кохба, изменив позу и размяв рукой затекшую шею. - Иногда ты меня всерьез восхищаешь… Нет, правда, послушай. Мы здесь привыкли скрывать правду за веером слов, это как разминка для ума. Ну, что-то вроде шахмат. Ты всегда честно говоришь, что думаешь, и когда ты говоришь, мне кажется – каждое твое слово сверкает как клинок, отбивающий удар. Ты понимаешь, о чем я?
-Никогда не умел лгать, - нехотя признал Фьянир, сунул трубку в рот и внезапно подозрительно сузил глаза. Одарил соседа синеглазым взглядом подрастающего волчонка и снова принялся крутить трубку между пальцев. – Если только тебе самому стоит верить… Любишь честность? Тогда почему ты рядом с Хамедом? Я не хочу тебя обижать, но про таких людей, как он, у нас говорят «треснувший орех»», потому что им нельзя доверять.
-Надо рассказать Хамеду, ему точно понравится, - смешливо фыркнул Миджбиль. Губы подслушивающего мадьяра презрительно скривились - вероятно, подразумевая не своего единственного друга, а того, кто устроился между камней в опасной близости с ним.
А Фаиз снова задумался: как это вообще можно сделать – привлекать и отталкивать одновременно, никогда не отпуская до конца и никогда не давая приблизиться?
Безумно жаркий день – и безумно много мыслей. Глядя на бурундука, усевшегося на землю прямо рядом с его ногами, Фаиз вдруг почувствовал себя очень беспомощным. Это было несправедливо. Ему хотелось спросить у Хамеда, как можно так поступать с живым человеком – по недомыслию, по глупости или по исключительному себялюбию? Повелитель не может не знать, как это больно – когда не хочешь никуда уходить, но оставаться – просто больше нет сил. Они любят одни и те же стихи, например, Хафиза с его полной Луной и терпким вином жизни, тогда – почему все повернулось таким странным, нехорошим образом?...
-Не все так уж просто, – неожиданно серьезно ответил Миджбиль. Он задумчиво хмыкнул и вынул изо рта трубку. Вытряс ее, тщательно постучав о камень, и вновь умело набил щепоткой травы из разноцветного мешочка, прицепленного к кушаку халата. – Ты когда-нибудь сталкивался с Пустотой?
-Ты же знаешь, я не привык разгадывать ваши загадки, - хмуро сказал Фьянир, а Хамед настороженно замер в своем укрытии. У него были тонкие, изящные руки, которыми мадьяр, словно в задумчивости, поглаживал опору моста. Пожалуй, можно было бы спугнуть его с шпионского пункта и действительно спросить - раз уж сегодня был такой странный день, в который что-то шло не так, как обычно. Но Фаиз не стал делать и этого – очень похоже, что и циничному, злому на язык тридцатилетнему наложнику не чуждо ничто человеческое, даже если он всерьез намерен отрицать это перед остальными и самим собой.
Гибко потянувшись и подставив солнцу другой бок, Миджбиль, по обыкновению, рассеянно кивнул:
-Я объясню. Мне не слишком нравится говорить о ней, да, в общем-то, я никому и не рассказывал, но почему-то мне кажется, что тебе можно… Я верю тебе, поэтому и расскажу. Пустота – это когда страшно хоть на секунду закрыть глаза, потому что все может исчезнуть. Когда не знаешь, остается ли что-нибудь за твоей спиной, если ты отворачиваешься. Как будто на самом деле ничего и нет, да, наверное, никогда и не было, и я никогда не был в пустыне и не видел барханов, меня никогда не пытались убить и я не убивал сам. Моих отца с братьями никогда не казнили на помосте, сломав им позвоночник, руки и ноги и оставив умирать. Повелитель никогда не перебирал на ложе мои волосы так, будто они из драгоценных нитей. Я никогда не любил женщину, у которой самые прекрасные глаза на свете и родинка на правой щеке, и она никогда не любила меня… Я как гнилой кусок дерева в воде, который бултыхается где-то между поверхностью и дном, то выплывает, то – снова тонет. Иногда мне лень даже шевелиться, чтобы проверить – все ли еще я существую?
-Идиотская страна. Надо же, ни облачка, - Фьянир запрокинул голову и обозрел ясную голубизну небесного покрывала. Выражение лица у него было мрачное и задумчивое одновременно. – Ты уверен, что говоришь нормальные вещи?
-Я уже давно не могу понять, безумен я или нет. Да и, в общем-то, мне все равно. Я выкрутился - просто научился жить с нею бок о бок, - Миджбиль сполз спиной вниз по камню, тоже уставившись в небо. – Она прячется за моей спиной, и я почти счастлив, что сумел заставить ее бояться. Но бывают дни, их можно назвать «плохими днями», когда она вновь начинает двигаться. Каждый раз я боюсь, что она сметет все мои заслоны. И вот тогда я понимаю, что не справлюсь один.
Ни говоря ни слова, карсец внимательно взглянул на Миджбиля и отвел взгляд. Бени-Бар-Кохба вздохнул и почесал подбородок, который уже давно не видел щетины благодаря стараниям евнухов.
-Когда я был ребенком, мы с Наставником играли в бумажных воинов на бумажной карте – я родился вторым сыном в семье, и меня с детства обучали воинскому искусству, сперва – с помощью обычной игры. Я помню, что меня всегда поражало то, с какой легкостью я мог заставлять бумажных людей гибнуть, сотнями или тысячами, штурмуя крепость, которую заменяла шахматная фигурка. У тех, кем я командовал, не было лиц, они не менялись, даже когда умирали в бою или я рвал их на игрушку для кошки, - Миджбиль от души затянулся трубкой и продолжил:
-Оглянись вокруг. Здесь все – не взаправду, даже этот ручей – его вырыли так, чтобы он приносил прохладу в жаркий день, принесли валуны и бережно обнесли травой, сделав идеальным местом для полуденного отдыха. Этот прекрасный мир построил для себя Повелитель и те, кто был до него. Попадая сюда, сам становишься ненастоящим. Словно в тебе что-то умирает, оставляя наедине с Пустотой, которая только и ждет момента, пока ты не расслабишься и не закроешь глаза, стерев твое лицо из памяти настоящего мира. Нас тоже можно порвать или выбросить, и если Повелитель все еще не сделал этого, то только потому, что его война – продолжается. Ты прав, нас трудно назвать нормальными, мы сделаны из той же бумаги, что и остальное…

URL
2009-07-23 в 11:27 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Миджбиль сделал паузу и, поскольку Фьянир молчал, переваривая услышанное, вдруг улыбнулся:
-Только не Хамед. Он, безусловно, живой и собирается быть живым дальше. Поэтому он мне так нужен – Пустоту нельзя победить, не имея рядом надежного союзника, который привык цепляться за жизнь – как плющ за ствол дерева. И я уверен – он может предать весь мир, но никогда не предаст меня. А какое мне дело до всего мира, если он – всего лишь бумажная карта? Хамед – мой друг, а иметь надежного друга – порой даже важнее, чем любить прекрасную женщину.
Словно выдохнувшись, он замолчал, а Фьянир озадаченно нахмурился.
-Не могу понять, ты прав или нет, - пробормотал он сумрачно. – Одно знаю точно. Если бы меня не оглушили, я бы умер в бою и попал туда, куда попадают воины и герои. Теперь я могу только мечтать об этом… Неважно. Так как ты собираешься с этим справляться? - странно, но в голосе карсца Фаиз уловил заинтересованные нотки. Так, будто тому было не так уж безразлично, кто сидит с ним рядом. Фаиз посмотрел туда, куда смотрели эти двое – на небе действительно было ни облачка. Он провел рукой по вспотевшему лбу – пальцы дрожали, и это было не более странно, чем весь предыдущий день.
-Как что? Сражаться дальше, разумеется, - спокойно пожал плечами Миджбиль. – Только это я, собственно, и умею. Наш народ всегда был сначала воинами, а уже потом – правителями. И пока идет битва – еще ничто не потеряно. Даже если приходится сражаться с самим собой. Думаю, при наличии Хамеда и… м-м, тебя, у меня неплохие шансы. Думаешь, мне стоит принимать ставки? – на сей раз, у Миджбиля вышла обычная жизнерадостная улыбка, и Фьянир только махнул рукой.
-Еще шутишь... Нет, вы здесь все – на голову повернутые!
А мадьяр на своем наблюдательном пункте закрыл глаза. Тень от его длинных, то ли подведенных, то ли самих по себе ярко-черных ресниц принялась дрожать на щеке. Кроме тени, дрожала жилка на смуглом виске – так, словно Хамед о чем-то мучительно думал, внезапно целиком отдавшись мыслям так же, как и сам Фаиз. А потом внезапно вновь открыл умные глаза, полные кукольного равнодушия, и шагнул под мост, словно нарочно наступив на хрустнувшую ветку.
-Смотрю, твои запасы неисчерпаемы, Миджбиль-эфенди? - раздался его голос с обычными язвительными интонациями. – Какой знакомый запах! Ну, если вы еще в состоянии слушать, то у меня к вам есть дело. Я вчера все-таки поговорил кое с кем и, заметьте, без жертв. Правда, пришлось выдать военную тайну – помнишь тот лаз в стене, Миджбиль? Боюсь, к евнухам нам путь теперь заказан, ну да ладно, как-нибудь обойдемся. И вот что у меня вышло…
Фаизу стало неинтересно подслушивать коварные планы троицы, в которую непонятным образом был принят молодой карсец. Двигаясь совершенно бесшумно, он отыскал уютную полянку рядом с беленой стеной, где красной глиной было написано, что некий Мурраба – собачий сын. А это указывало не только на, мягко говоря, странное происхождение оставшегося неизвестным Муррабы, но и на то, что полянку редко посещают даже евнухи.
Наложник устало опустился на траву, вытянувшись во весь рост. Солнце слепило ему глаза, поэтому он закрыл их согнутой в локте рукой. Он не собирался ничем заниматься, просто лежал и вспоминал: раньше, когда еще не раздавался по всему зданию Спален громогласный смех Керима, а между кустов не мелькала черная кошечка-подросток, любопытно двигая ушками на каждый звук, еще до того момента, как в его жизнь вторглась тоскливая скука, Повелитель иногда оставлял его у себя на ночь. Просыпаясь утром, Фаиз любил разглядывать гордое лицо – особенно ему нравилось то, как улыбались полные, красиво очерченные губы. Судя по этой улыбке во сне, Повелителю было так же хорошо и чудесно рядом с ним, как и ему самому…
Если на тебя обрушиваются беды, первым делом начинаешь искать причину и рано или поздно обнаруживаешь ее в самом себе. Любовь настигла его неожиданно, как болезнь, которую не излечить даже при помощи волшебного мумие. Фаиз тревожно пошевелился, его лоб прорезала складка, но тут же исчезла, уступив место другим воспоминаниям.
Повелитель всегда был очень добрым – наверное, поэтому юный наложник сам не заметил, как попал в лабиринт из искусно расставленных зеркал. Когда-то ему позволялось оставаться в комнатах Розового дворца сколько угодно, его хозяин только смеялся, когда маленький Фаиз пытался поднять тяжелую, украшенную самоцветами, парадную саблю, украшавшую стену в покоях возле самой кровати. Фаиз еще не понимал, для чьих голов предназначалась эта сабля – впрочем, не хотел понимать и после, когда уже знал историю про казненного лично Повелителем наложника, пытавшегося подсыпать ему яд в кувшин. Еще Повелитель мог читать книгу, одной рукой рассеянно поглаживая заснувшего на его коленях мальчика, а однажды, когда Фаиз проснулся, то увидел, что спит на отрезанном рукаве халата – куда-то спешивший хозяин не хотел его будить. Тогда он приложил рукав к лицу и долго-долго вдыхал знакомый запах, мечтая о дне, когда подрастет, и Повелитель (в конце концов, далеко не все рабы и евнухи умеют хранить молчание) прижмет его к себе, чтобы поцеловать и взять на этом роскошном ложе.
Рабы глупы, он бы не стал сопротивляться – как можно сопротивляться человеку, которого так сильно любишь?…
Слабая улыбка тронула губы настоящего Фаиза, лежащего посреди поляны, в тени от беленой стены с хулительной надписью. В тогдашнем поведении Повелителя не было ничего странного. Должно быть, он и впрямь искренне любит детей и животных, которые достаточно непосредственны, чтобы выражать свою преданность открыто, не пряча ее за льстивыми словами и улыбками.
Или до тех пор, пока они не в состоянии удержать в руках тяжелое оружие и не представляют никакой опасности. Фаизу было немного жаль – и не кого-нибудь, а Цини, ныне живущего в комнате, смежной со спальней самого Повелителя. Нет, он даже был бы рад убедиться, что все его рассуждения – глупая фантазия, и сердце хозяина способно любить.
Но ведь рано или поздно придет день, когда калифская кошечка будет вынуждена повзрослеть, чтобы убедиться – как убедился когда-то он.
Отняв руку от лица, Фаиз понял, что уже давно плачет – скулы были влажными, словно от утренней росы. Вот только утро – то утро, когда он лежал рядом с огромным, идеально вылепленным природой телом и даже почти не дышал, боясь разбудить, никогда уже не вернется. Если бы сейчас он увидел рядом с собой Повелителя, который бы улыбнулся ему и сказал: «Салам, радость, как спалось?», то уже вряд ли бы поверил. И это было правильно - так или иначе, человек не должен жить в вымышленном мире. Пора признать - ни одно живое существо не способно быть рядом с Повелителем без того, чтобы не играть роль самого обычного зеркала. С его стороны было весьма наивно сперва думать о нем как о защитнике и герое, потом – как о заботливом любовнике, а затем – и вовсе как о возлюбленном.
И только под конец понять – если ему кто и нужен, то только он сам.
Испугавшись собственных мыслей, Фаиз прижал дрожащие – уже крупной, нервной дрожью – пальцы к вискам. Происходило что-то странное – словно его собственная война заканчивалась поражением, и даже взращенная в себе привычка оставаться равнодушным, что бы ни случилось вокруг, уже не помогала. Это началось еще вчера - Анвар сам подошел к нему, и взгляд у него был тяжелый. Он прямо спросил: «Хочешь, я расскажу тебе одну историю?». Фаиз не знал, кто надоумил его и зачем, он молча выслушал все – и про то, как Анвар попал в гарем, не поделив с хозяином всей страны свой собственный товар, и про то, как Повелитель обманул его, сказав, что Ежи умер, разбился, спрыгнув с плоской крыши, и про попытку убийства, и про пыточную, и про их сделку с Повелителем, и про то, что Повелитель никогда не отпускает Анвара из своей спальни без оргазма, словно задавшись целью унизить как можно больше. Фаиз молчал, слушал и смотрел на то, как в ярких, светло-карих глазах бывшего работорговца вспыхивают золотистые отблески ненависти, отчего они становятся очень красивыми.
Потом поблагодарил и ушел, не оглядываясь. Оглядываться уже не имело смысла – Анвар только подтвердил то, что Фаиз знал и без него. Разноцветные кусочки мозаики собрались в цельную картинку, в центре которой находился – Повелитель, окруженный сотнями зеркал, который поворачивал их так и сяк, искусно играя с чужими жизнями, вызывая любовь или ненависть по собственной прихоти, и все для того – чтобы любоваться собой в бесчисленных отражениях.

URL
2009-07-23 в 11:28 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
У каждой чаши – должна быть последняя капля, не так ли?
Глубоко вздохнув, Фаиз почувствовал, как дрожь, сотрясавшая уже все его тело, постепенно затихает. Прошлое отступало, теряясь в дымке, и он снова понимал, где находится. В носу уже щипало от яростных запахов цветочного великолепия, которое для Него создавали Его садовники.
Его садовники.
Его остальные рабы. Его наложники. Его подданные. Каждый без исключения человек в этой стране.
Пальцы Фаиза добрались до спрятанной в кушаке вещицы раньше, чем он успел сообразить. И осторожно вынули - желтоватый кусочек сахара, который он стащил из комнаты Чийгиза.
Просто взял - сразу после того, как туарег исчез под странное молчание окружающих, обычно – больших любителей посплетничать. Тогда он, разумеется, понятия не имел, что это яд – слухи о том, что произошло, поползли по Спальням намного позже, и то - исключительно благодаря Хамеду. Поступок Фаиза не имел никакого отношения к покушению на Повелителя. Вряд ли юный наложник вообще смог бы толком объяснить, зачем он это сделал. Наверное, желание сохранить те из картинок, которые показались наиболее красивыми, потому что пока вещи, которые он брал у остальных и прятал в своей комнате, как бурундук утаскивает в нору орехи, находились там, можно было время от времени перебирать их и вспоминать о тех, кто держал их в своих руках.
Некоторых из этих людей уже давно нет рядом – например, Кази умер, так и не узнав, что яшмовый перстенек, подаренный кем-то из хозяев, украл у него тот, кто лежал на соседней циновке с раскрытой на коленях книгой и мечтательным видом. Если хорошо поискать, в комнате Фаиза можно было найти и другое: украшенный драгоценной бирюзой черепаховый гребень Лассэля - дорогая вещь, изготовленная специально для высокомерного и требовательного сида. Тюбетейка, с виду совсем простая, но не без изящества вышитая одним из мастеров Синего Дворца – когда-то она принадлежала Кериму. Кожаный шнурок с драгоценными бусинками с шеи Райлиса – женственный, смешливый брауни всегда любил глупые безделушки. Прядь колючих, непокорных и темных волос Родриго - наваррец спал, подставив мужественное тело солнцу, и даже не заметил, что лишился части своей прически. Сточенное перо – в конце концов, Джакомо все же удалось выпросить у Повелителя европейские письменные принадлежности…
Принадлежавшие Повелителю вещи хранились отдельно, в особом месте – о нем не знали даже любопытные евнухи. Среди них был отрезанный рукав халата, иногда Фаиз засыпал, прижимая его к влажной от слез щеке, и ему всю ночь снились хорошие, разноцветные сны.
Наверное, так бывает в жизни, когда на тебя обрушивается все сразу. И выстоять можно, только если ты – лицемерная тварь, как Хамед, или исключительно живучая особь, как Керим. Или если ты Бени-Бар-Кохба, как Миджбиль, и умеешь сражаться бесконечно, просто ради принципа.
Но ведь он – не Бени-Бар-Кохба, и не обязан быть сильным, верно? Наверняка, это будет быстрая смерть – в конце концов, яд изготавливался с расчетом на то, чтобы дать убийце шанс бежать от охраны, вдобавок его готовили для более высокого, массивного и сильного человека. Как раз хватит для одного тонкого юноши. Очень надеясь на то, что ему хватит смелости – сердце вдруг подпрыгнуло, как испуганная лань, Фаиз медленно сжал вспотевшую ладонь, перевернул ее горстью вниз и приготовился разжать.
И чуть действительно не разжал кисть, когда услышал знакомый голос с неуловимо властными нотками, который прозвучал вполне спокойно:
-Великий Эль, ну не дурак ли? Я видел, как люди умирают от яда. Ты не сможешь удержаться, и все вокруг будет в содержимом твоего желудка. Ты задохнешься или поскользнешься на нем в агонии и расшибешь себе лоб. В этом месяце жарко, а Масрур слишком толст, чтобы выносить жару – так что тебя вряд ли найдут быстро. Может, повезет - поваляешься пару суток. Надеюсь, тебя не удивит, что трупы самоубийц тоже разлагаются? И еще мухи и зверьки… В общем, красота необыкновенная. Ты ведь не рассчитываешь, что я захочу это видеть? Слава Элю, у меня и других забот хватает. Да я выкину тебя из головы раньше, чем твое тело превратиться в пепел! – насмешливо заключил голос.
Содрогнувшись, Фаиз застыл, крепче сжав в руке безобидный с виду кусок сахара. Разумеется, он не хотел умирать так, это было бы слишком ужасно. Нет уж, надо поискать другой способ, чтобы уйти легко, оставив мир столь же равнодушным к себе, как и при жизни, и не вызывая у него отвращения…
А в следующую секунду он чуть не задохнулся, забыв дышать и не будучи в силах пережить огромную, всепоглощающую волну, поднявшуюся от сердца до сознания. Как если бы и не было трезвомыслящих рассуждений до этого. Будто бы Анвар никогда не тревожил дух юноши своими россказнями.
Словно заново пришел конец месяца – и можно было забыть обо всем, отдаваясь чувству, имени которого он не знал, потому что слово «любовь», как и любое другое слово, мало что объясняло.
-Но как…Повелитель, вы уже не больны? – потерянно проговорил наложник, поднимаясь на локте и оборачиваясь – чтобы расширенными в изумлении глазами увидеть того, о ком он грезил все двадцать девять дней в любом из месяцев и кого меньше всего ожидал увидеть здесь, в самом заброшенном уголке сада.
-Значит, книг начитался? Трагедии не хватает? Шайтанов сын, ты меня разочаровываешь! - навстречу Фаизу потянулись мускулистые, красивые руки с унизанными многочисленными перстнями пальцами, и этого действительно оказалось - слишком много для одного уставшего семнадцатилетнего юноши.
Он молчал все время, пока его раздевали и ласкали языком – везде, где тело ощущало потребность быть прожженным дотла огнем страсти. Повелитель не забыл ничего – ни нежно-коричневых сосков, ни узких пальцев ног, вздрогнувших от нежданных прикосновений, ни судорожно разведенных бедер. Едва сдерживая рыдания, вглядываясь в знакомые глаза, полные кофейной поволоки, Фаиз молча принимал чужую страсть и лишь вздрагивал в сладострастной судороге каждый раз, когда полные, резко и красиво очерченные губы начинали теснее сжимать его возбужденную плоть, а бархатный язык прикасался к самым чувствительным местам так легко и трепетно, как этого не сделали бы крылья бабочки. Он поверил только когда почувствовал внутри себя долгожданное тепло - никто другой не умел делать это так сильно и ласково одновременно.
Только он – Повелитель Мира Правоверных от запада до востока, законнорожденный сын Феи Бога Эля и предыдущего калифа Аль-Мамляка-Бхарата, взрослый и могучий человек, который когда-то кормил его с ладони сладким шербетом, не скрывая умиленной улыбки …
-Я люблю вас, Повелитель, - наконец, признался Фаиз, закрывая глаза дрожащими ресницами и позволяя чужой, желанной силе полностью войти в него. И был совершенно обескуражен, когда ему ответили – низким, хриплым от страсти голосом:
-И я люблю тебя, моя радость.
Фаиз только невнятно простонал что-то в ответ, обхватывая напряженными ногами блестящую от пота поясницу. То, что он почувствовал - было почти счастье.
Но – почти.
Потому что сквозь невыносимую муку блаженства юный наложник сразу понял – он знает этот голос. Он мог бы принадлежать Повелителю – но, увы, не принадлежал. Широко распахнув глаза, Фаиз в немом шоке наблюдал, как Ким, словно уловив его сомнения и остановив движения внутри него, терпеливо обводит кончиками пальцев смуглую грудь, лихорадочно вдыхающую переполненный благовониями воздух, и вновь разводит машинально сжатые ноги в стороны. Взрослый, могучий, ласковый мужчина. Такой же наложник, как и он сам.
Ким.
Не Повелитель.
Должно быть, кто-то на этой поляне, прямо среди уютного, безнадежно бумажного мирка Спален, сошел с ума. Или в трубках Миджбиля было достаточно наркотика, чтобы оказаться опьяненным одним только дымом? Что ж, это объяснение ничуть не хуже остальных.
-А что ты здесь делаешь?… - растерянно выдохнул Фаиз, и это было все, на что его хватило. Тем не менее, он получил вполне удовлетворяющий, короткий, в духе Кима, ответ:
-Не бойся. Я никогда тебя не обижу, мой любимый.
«И ведь не обидит» - понял Фаиз. Выглядевший на фоне солнца большой и темной фигурой, Ким упирался ладонями в землю, каждая стальная мышца отчетливо вырисовывалась на темной поверхности кожи. Фаиз всем телом чувствовал, как великан сосредоточен и нарочито медлителен - будто бы он изо всех сил старается доставить стройному юноше под ним как можно больше удовольствия. И это было как раз тем лекарством, которое требовалось измученной душе.
Ким был тем, кто присматривал за детьми, следя за тем, чтобы они чувствовали себя счастливыми. Ким взял под защиту Ежи и опекал его до тех пор, пока Анвар не убедил руса в своей безопасности, а потом – отошел в сторону и не стал мешать. Ким, не делая из этого для себя особой заслуги, пытался сделать так, чтобы люди рядом улыбались чуть чаще, чем обычно.

URL
2009-07-23 в 11:28 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Бывший наемник никому не желал зла – в этом сильном и спокойном существе жила особенная справедливость, которая утверждала: мне хорошо – когда всем вокруг хорошо. Он и в наемники-то, наверное, пошел из-за этой справедливости: защищать свою страну от туарегов – согласитесь, вполне благородная задача? И Фаиз, уже точно зная, что сошел с ума, был странно благодарен Киму, просто за то, что он есть, такой хороший и добрый – настоящей, внутренней добротой, которой никогда не было у Повелителя Мира. Окончательно прекратив сопротивление, юный наложник закрыл лицо согнутой в локте рукой и больше уже ничего не видел до тех пор, пока его не подбросило в захлестывающем оргазме.
А затем открывать глаза уже и вовсе не захотелось. Если бы он весь день носил на своей спине тяжелые камни, то вряд ли ощущал бы себя более вымотанным.
-Я люблю тебя, - пробормотал Фаиз. Он уже не сам знал, к кому обращался, и только сильно надеялся, что завтрашний день расставит все по своим местам. И может быть, тогда снова понадобиться яд, сейчас – просто отброшенный в траву в желании крепче обхватить тонкими юношескими руками прижимающееся к нему огромное тело.
А может быть, уже и не понадобиться. Пока рядом этот надежный и сильный человек, можно не сомневаться – что бы ни случилось, к нему придут на помощь. Он всегда будет под защитой, потому что Ким не обидит его – и, если Ким рядом, никто не обидит. Вполне возможно, думать так – просто слабость, но ведь он не Бени-Бар-Кохба, и не обязан быть сильным.
Тяжелая и добрая рука Кима – или все-таки Повелителя? Нет, лучше уж не открывать глаза и не проверять, – гладила его по влажным от пота волосам, пока Фаиз умиротворенно не вздохнул, проваливаясь в лишенный сновидений сон, где не было места предательствам и разочарованиям.



Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс
Ноябрь сего года.
«Моя любезная кузина, приветствую от всего сердца и спешу сообщить, что был безмерно рад получить твое письмо. Оно убедило меня в том, что ты пребываешь в добром здравии и не слишком спешишь обижаться на судьбу, которая забросила тебя так далеко от родины в компании мыслей и одного «безумца с воспаленным воображением». Увы, не могу быть до конца уверен в последнем: твои реплики кажутся тщательно продуманными, а письменная речь на то и письменная, чтобы в ней передавать собеседнику слова – и ничего кроме слов. В то же время многое остается за краешком бумаги. Если бы я сейчас видел твои чудесные глаза, сестренка, я бы смог с большей уверенностью сказать, так ли уж непоколебимо спокойствие моей прекрасной собеседницы.
И только ли тоской по Валатерре вызван чересчур серьезный для молодой сиды тон письма.
Надеюсь, ты простишь мне эту небольшую вольность, а также то, что я собираюсь попросить тебя впредь быть несколько осторожнее. На сей раз конверт, столь ароматный, будто его содержимое написано на лепестках нежной лилии цветочными чернилами, появился прямо в моем любимом кресле, что едва не привлекло внимание Айна. Не то, чтобы я всерьез скрываю от него нашу переписку – впрочем, я ведь обещал говорить правду? Придется признать – да, именно этим я и занимаюсь. Зная твою разумность, я догадываюсь, какую правду ты потребуешь в следующем письме. Дабы не затруднять тебя лишними вопросами, могу признаться сразу – я просто не знаю.
Никогда еще я не был столь неуверен в собственных мотивах – почему мне так не хочется раскрывать тайну пахнущих твоими чарующими духами конвертов человеку, которого я люблю? Конечно, нас с детства учат никому не доверять – потому что как можно доверять тому, кто ради сохранения своей репутации и репутации рода пойдет если не на все, то на многое? Но, думаю, в настоящее время дело вовсе не в этом.
Ближе всего к истине следующее предположение: кажется, я всерьез беспокоюсь, что меня сумеют отговорить от того, чтобы продолжать действовать. У Айна бывает такой загадочный взгляд, точно непроницаемые и темные зрачки вобрали в себя всю глубину мудрости таинственного народа, живущего почти на краю нашего плоского мира.
Словно он никогда и не был ребенком.
Я вовсе не хотел обидеть тебя и, возможно, я совсем тебя не знаю - но лишь только потому, что нечасто видел вас в те времена, когда жил в Городе. И тебя, и твоего брата я помню лишь по праздничным обедам в домене дяди или когда тетушка Друззиэль приводила вас в гости. Вы казались обычными детьми, поэтому не вызывали во мне ни малейшего интереса, разве что легкое удивление – до недавнего времени никто и никогда не видел ни одного из вас на улицах, и это выглядело немного странным.
Впрочем, поскольку твой отец занимает важный пост, ему прощаются многие странности, да, собственно, никому не было дела – вас просто как бы не существовало в общественной жизни нашего рода. Из всего вышесказанного я делаю вывод, что твои познания в светской жизни сидов весьма ограничены, поэтому ты вполне могла и не слышать об Адиаэль Лары-Орданс.
Ее отцом был дроу, что позволило ей стать родоначальницей собственного клана, в который сейчас входят несколько ветвей Это само по себе вызывает уважение, а, кроме того, сия особа – ровесница Валатерры, а значит, самая старая из равнинных эльфов в обоих Городах. Честно говоря, кого бы я ни спрашивал, все затруднялись в том, чтобы назвать точное количество ее лет. Достоверно известным оказалось лишь то, что последние пятьсот из них она жила затворницей.
Собственно говоря, ее вообще никто не видел – кроме тех, которые по какой-то причине были допущены в наглухо закрытый для посетителей личный домен. Но и они хранили молчание, ссылаясь на клятву, которую им пришлось дать. Должно быть, поэтому Адиаэль всегда окружали странные слухи – говорили, она коварна, обольстительна, загадочна и надменна… Я не находил в этих эпитетах больших отличий от среднестатистической горожанки и надеялся только, что живая легенда не выжила из ума, как это делают человеческие старики.

URL
2009-07-23 в 11:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Как оказалось впоследствии, выжила – ровно настолько, чтобы допустить в свой домен эльфа моложе ее лет на тысячу. Признаться, я был сильно удивлен и не мог найти в своем воображении причины, по которой женщина-легенда захотела бы это сделать. В любом случае, направляясь к ней, я заключил сделку со своей совестью – она не должна была вмешиваться, что бы не произошло во время моей встречи с Адиаэль.
А я, в свою очередь, обещал забыть все, что там произойдет, помня только о том, что все сделанное мною – сделано ради Айна. Даже если мне придется предать – я предам его только ради него самого.
Перешагнув порог, я торжественно произнес слова, которыми клялся перед лицом Бенедикта, Бога Смерти и покровителя нашей расы, хранить молчание обо всем, что увижу. А затем принялся ждать, с любопытством рассматривая обстановку, которая не так уж сильно отличалась от привычной: похожие на гроздья винограда магические шары едва освещали мягким светом большое помещение с мозаичным мраморным полом и колоннами. Я сразу отметил, что хозяйка домена, по-видимому, так же любит сумрак, как я – царство канделябров и тяжелых портьер. Возможно, у нас найдется и еще что-нибудь общее?
Навстречу мне, словно под дуновением невидимого ветра, колыхнулись занавеси из тончайшей ткани, названия которой я не знал и которая, скорее всего, была сотворена Городом специально для этого домена по желанию его хозяйки. Многочисленные драпировки скрывали ведущие на верхние этажи мраморные лестницы. И везде по изящным колоннам, камину и стенам спускались вьющиеся живые ветви плюща, будто артерии на гладком белом камне.
Словом, я не нашел бы в жилище Адиаэль ничего особенно странного - обычная обстановка атрия, предназначенного для гостей и семейных обедов. Это - если бы не сухие бабочки, бережно развешанные на тонких золотистых нитях под потолком так, что с моим ростом я почти задевал о них головой. Их было много - сотни бабочек и ночных светляков, все до одного – безжизненные и хрустящие ломкими крыльями. Они легко покачивались на невидимом сквозняке и издавали шорох, к которому ухо привыкало быстро. Но среди этого царства мертвых насекомых я вдруг ощутил себя как в неком жутковатом сне. Потому что просто не был в силах вообразить себе - что же должно твориться в голове у существа, придумавшего для своего домена такие странные украшения?
До этого меня не слишком волновала мысль о том, почему Адиаэль стала живой легендой. Теперь ответ был очевиден: потому, что она осталась единственной сидой, которой исполнилось больше, чем одно тысячелетие. В тот момент, наполненный еле слышным зловещим шуршанием и хрустом, я всерьез задумался: где сейчас могут быть ее ровесники? Разбрелись по миру, пресытившись размеренной жизнью, наполненной чередой долгих бесед, праздников, танцев, игр и состязаний, которыми полон досуг жителей двух Городов в уютном окружении Вала? Или покончили с собой, наполнив бассейн душистой водой с ароматом левкоев и приказав верному рабу перерезать себе горло острым кинжалом?
Что рано или поздно ждет меня самого, когда мне исполниться тысяча лет? А спросить было не у кого - здесь были только я и засушенные насекомые. И вскоре я понял, что более не в силах выносить эту тягостную атмосферу мертвой красоты.
"Приветствую Первую из Рода. Почему вы ответили на мое письмо, Великолепная? – громко спросил я, обращаясь к мраморным стенам и драпировкам. – Мне сказали, последнее время вы никого не принимаете".
"Слава Махаона из рода Хаунга-Минори-Секунда дошла даже до моих ушей. Поскольку я не имею отношения к городским делам, мне нет необходимости цепляться за условности. Я сочла, что в этих разговорах больше лестного для тебя, чем наоборот», - прозвучало в воздухе приятной волной.
Это был удивительно глубокий, спокойный голос с нотками мягкого скепсиса. Мне показалось, его хозяйка любит долго размышлять прежде, чем предпринять какое-либо действие. В нем не было привычных для женщин нашей расы интонаций, призванных обольщать всех на своем пути, но тем самым он интриговал еще больше. А бабочки вторили словам своей хозяйки шорохом, заставляющим нервничать.
Я закрыл глаза и сосредоточился – для этого мне пришлось представить себе Айна после его занятий с саблей. Блестящие на смуглых висках капли пота, невозмутимый взгляд, разгоряченное тренировкой тело, неожиданно небольшие босые ступни, мягко крадущиеся по ковру так, как это сделал бы хищный зверь…
Мои ноздри уловили изменения раньше меня, они азартно встрепенулись, и я невольно улыбнулся – гуляющий по атрию прохладный ветер принес с собой аромат приятных духов. Утонченным нюхом - наши с тобой родственники любят роскошный парфюм, не так ли? - я уловил среди тонкой смеси ароматов возбуждающую ноту мускуса. Меня это порадовало: в кого бы не превратилась за годы одиночества и изоляции Адиаэль, в первую очередь она оставалась женщиной, а я – красивым мужчиной, которому ради собственной защиты пришлось научиться соблазнять чуть ли не раньше, чем играть в шахматы. Красота и искусство обольщения делают женщин (а порой и мужчин) – весьма уязвимыми… Я шагнул вперед и остановился напротив одного из круглых лож, расположенного посреди залы. Ложе было застлано блестящими мягкими шкурами и такой воздушной с виду тканью, словно ее сплела плеяда лунных пауков.
"Неужели это лесть, Великолепная? Вы льстите – мне? Это еще более невероятно, нежели то, что вы согласились меня принять", - усмехнулся я, может быть, чересчур самоуверенно. Хозяйка странной залы ответила вполне серьезно:
"Судя по тому, что я о тебе слышала, ты вполне в состоянии отличить лесть от комплимента. Лесть насквозь лжива, она – удел неискушенных. Комплимент основан на правде, которая лишь чуть преувеличена, поэтому приятно ласкает слух и располагает к доверию. Порой с помощью комплимента можно сделать намного больше, чем правдой или лестью. Впрочем, мне ли учить того, кого называют Махаоном?".
"Думаю, мне все же есть чему у вас поучиться. Никогда не слышал столь изысканной речи", - ответил я комплиментом, а интригующий голос уточнил – кажется, его обладательница улыбалась:
"Сомневаюсь, что ты пришел учиться», - наконец, уловив направление, откуда доносились слова Адиаэль, я обернулся, признаваясь:
"Мне нужна помощь, Великолепная", - я прикрыл глаза рукой, ослепленный сиянием.
В проеме в стене, которого еще минуту назад не было, окруженная голубоватым светом, стояла женщина в длинном, до пят лунно-желтом платье, с высокой прической – и уже по фигуре было заметно, что она обладает весьма волнующей фигурой. Я прищурился, пытаясь разглядеть остальное, - признаться, меня разбирало вполне понятное любопытство. Так и не выходя на свет, Адиаэль заметила:
"Помощь – не самый дешевый товар в вашем мире", - в ее голосе вдруг проскользнуло что-то вроде легкой грусти, и я поспешил поправить со всей любезностью:
"В нашем мире, Великолепная".
"Не уверена", - безразлично сказала Адиаэль и, наконец, покинула свое укрытие.
Задумывалась ли ты хоть раз, сестренка, что происходит с сидами, когда они стареют? Вряд ли, ты еще слишком молода и полна энергии. Не сочти за лесть, будь ты мужчиной и человеком - вполне вероятно, твое судьбой стало бы завоевание земель в угоду какому-нибудь правителю. Ты, малышка, - прирожденный боец, а Адиаэль, будучи образцом женственности, – либо не обладала бойцовскими качествами, либо их растеряла. Понимаешь, она была очень стара.

URL
2009-07-23 в 11:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И именно поэтому совершенна: высокая, с волосами, будто выгоревшими на солнце - тот необычный в наших краях цвет, который иногда появляется, поскольку все мы - далекие потомки дроу. Когда мы прибавляем к имени эпитет «экселенес», мы подразумеваем древность рода или высокий пост, но в случае с Адиаэль этот эпитет был – той самой Правдой, о которой ты писала, сестренка. В облике Первой из Рода не было ни одного недостатка – длинные, узкие ступни, уютно покоящиеся в сандалиях из благородной кожи, божественные лодыжки, умопомрачительно стройные ноги, обвитые сложным переплетением тонких золоченых ремешков. Крутые округлые бедра, тонкая талия, свободная осанка женственно изгибающейся спины, достойная кисти живописца грудь и гордая шея, украшенная одной-единственной нитью речного жемчуга. Идеальное по пропорциям лицо с прямым носом и кожей неожиданно светло-пепельного оттенка – еще один из признаков того, что ее непосредственным предком был темный эльф. Блестящие алые губы ярко контрастировали с абсолютно белыми, ровными зубами, когда она улыбалась, и что это была за улыбка!… Впервые за мою жизнь я чувствую острую нехватку слов - потому что нет таких слов, которые могли бы описать совершенство.
И еще у нее были прекрасные глаза - как только я увидел их, то забыл об остальном и какое-то время просто очарованно рассматривал редчайшую среди сидов, изысканную, прозрачную, чистую и выразительную голубизну. Она была чудесной – и в то же время пугающей, придающей глазам отсутствующий оттенок, словно за двумя прекрасными самоцветами скрывалась зловещая и бессмысленная пустота окраски льда. Ничего удивительного, что мне понравилась их хозяйка – возможно, теперь я бы пошел на сделку с совестью с чуть большим удовольствием…
Чтобы отвлечься, я снова представил себе Айна. Самые лучшие красавцы и красавицы мира поблекли бы рядом с величием несравненной Адиаэль. Но Айн, которого показало мое воображение, был удивительно мужественным, с напряженными, влажными от пота и глянцевито блестящими мускулами плеч, с разомкнутыми влажными губами, из которых вырывается тяжелое дыхание, а в зрачках - плещется острое удовольствие. Уже с более ясным разумом я вновь посмотрел в сторону самой древней сиды в Валатерре.
Адиаэль улыбалась, не отводя от меня своего странного взгляда. Потом она просто подняла руку, чтобы поправить волосы, – и я вновь зачарованно проследил за этим движением. Ее ногти отливали в неверном магическом свете, как будто были сделаны из перламутра, а пальцы казалось еще более тонкими от тяжести крупных и тусклых от времени перстней. Несмотря на запах магии, буквально пронизывающий эту странную, шуршащую парой сотен сухих крыльев комнату, я все же интуитивно почувствовал, какой древней и могучей силой веет от этих украшений.
«Посмотри наверх, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда», - голос у Адиаэль оставался все такой же глубокий и спокойный. Она спросила:
«Что ты видишь?».
«Насекомые, яркие и сухие», - ответил я правду, радуясь уже тому, что понимаю, о чем она говорит. Я будто разорвался на две половинки – одна из них хотела оказаться с Адиаэль прямо сейчас. Сорвать имитирующие одежду шелка, отливающие оттенками лунно-желтого, и сжать в объятиях изумительно тонкую талию, опрокидывая сиду на голубые меха.
А вторая часть, еще не забывшая ветер над Гангом и скользящую по волнам «Марию», молчала, объятая ужасом: на этом свете не должно быть такой красоты, это невероятно и неправильно, когда опытный, знающий себе цену трехсотлетний сид вдруг в один момент теряет голову от одного только вида изгибов женского тела.
«Вы хотели намекнуть на что-то, Великолепная?» – собственный голос вдруг стал низким, словно пытался соблазнить вне зависимости от желания хозяина.
«Я хотела бы понять, не ошиблась ли я, выбрав тебя, - уронила Адиаэль. – Для этого тебе придется ответить на один вопрос. Мои бабочки помогают не забыть о тех, кто снаружи, как бы порой не хотелось. Сумеешь угадать, чем они напоминают мне других сидов?».
«Слишком легко», - усмехнулся я, делая шаг вперед. В ушах Адиаэль, которые были той самой идеальной формы, которую можно унаследовать только от отца-дроу, я разглядел проткнувшие их насквозь маленькие, совсем простые золотые сережки – и это открытие чуть не свело меня с ума. Мне хотелось подойти как можно ближе, осторожно прикусить нежную кожу и попытаться языком расстегнуть каждую из них, освободив обворожительные мочки из злотого плена. Но все же я постарался сохранить хладнокровие:
«Эти бабочки – прочно привязаны. Они не могут летать, а бабочка, которая не летает, - мертва. Мы привязаны к нашим Городам. Здесь рождается наша магия. В мире за Валом она угасает со временем, как вянет цветок, если его не любить и не ухаживать за ним каждый день. Здесь все одинаковые, и взрослые, и дети, мы все равны перед своим происхождением. За Валом – столько полукровок и низших рас, которые живут по своим диким обычаям, что наше тонкое восприятие не может выносить их слишком долго. Наконец, здесь – единственное место, где нас любят. Нас любят сами Города, даже воздух здесь пропитан этой любовью - той, которой нам не досталась от выбраковавших нас предков. Зато они подарили нам Города, и только в них мы чувствуем себя уютно…».
«Многие сиды так ни разу и не пересекают Вал, - эхом откликнулась женщина. – А те, кто пересекает из любопытства – рано или поздно возвращаются. Я путешествовала, но, как ты и сказал, не смогла делать этого долго. Мир снаружи – чужой и холодный, там столько грязи и уродства, что меня заставила вернуться обычная брезгливость. Итак, ты прав, я и сама так думаю - мы привязаны к нашим Городам, и, вероятнее всего, когда-нибудь и ты осознаешь это. И сам не заметишь, как приедешь на время – и затем останешься. Все возвращаются… кроме тех, кто ушел навсегда. Но вот странность – чем больше я живу, тем больше мне почему-то кажется, что это делает нас мертвыми уже при жизни. Значит, мы несчастны и сами этого не понимаем?».
«Это второй вопрос, Великолепная. И он не такой легкий, как первый», - я беспомощно развел руками, чувствуя, что окончательно утонул в обволакивающем аромате духов Адиаэль и уже не в силах отвести взгляда от беззащитной ложбинки между грудью и шеей, где переливалась крошечная хрусталина на золотой цепочке. Голова у меня просто шла кругом. Не поверишь, но на какую-то секунду мне стало почти все равно, существует ли на свете Айн.
Теперь я знаю, как стареют сиды – они становятся идеально, просто вызывающе красивыми и невероятно чувственными, и в то же время – леденяще холодными. Рядом со спокойной, словно мертвая бабочка, Адиаэль я не только сгорал от желания, но и ощущал себя слишком живым. Честно признаться, это ощущение до сих пор пугает меня и завораживает одновременно.
«Увы, я еще не настолько опытен, чтобы ответить на него», - добавил я, наконец, позволив себе сделать то, чего мне так хотелось в последние пятнадцать минут – сжать в объятиях и медленно опустить ничуть не сопротивляющуюся Адиаэль на ложе.

URL
2009-07-23 в 11:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Возможно, наш пьедестал – обычный кусок гранита, не имеющий исторической ценности? - задумчиво предположила сида, не мешая мне целовать гордую шею. – Возможно, никакого пьедестала нет, а есть только привязанная нить, которую мы научились не замечать? Может быть, наши предки слишком сильно заботились о нас, поэтому мы никогда не научились летать? Но ты ведь тоже рос в городах. Я слышала, ты не появляешься в Валатерре невероятно долго для большинства из наших сородичей. И ты не выглядишь несчастным… Может быть, я ошиблась - и ты никогда не вернешься. Как ты сумел избавиться от своей нити? Что нашел взамен? Я пыталась понять, но, видимо, это не приходит с возрастом… У меня есть то, что тебе нужно, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда.. Мы можем заняться любовью, если хочешь, но это не будет частью сделки. Ты получишь свою информацию - если поможешь мне понять».
Замерев, я застонал, уткнувшись в лунный шелк и чувствуя, как волнующе пахнет тело покорно лежащей подо мной женщины. Это было невероятно. О том же самом спрашивал меня твой брат. Они словно сговорились, как будто так трудно понять – невозможно объяснить то, что не нуждается в объяснениях.
Я мог бы рассказать ей про старые сапоги. Про то, что никакое унижение, родовая гордость или взращенное в нас с детства презрительное отношение к низшим расам не играют роли, если любишь их представителя. Про ветер над Гангом. Про то, что по ночам Айн прижимается ко мне, как ребенок, которому страшно остаться в одиночестве, и я могу часами лежать, слушая, как ровно бьется во сне его недолговечное человеческое сердце, а горячее дыхание обжигает мою кожу.
Я действительно мог бы – но, боюсь, этого бы оказалось слишком мало. Поэтому я ничего ей не сказал. Мы не стали заниматься любовью – наваждение, охватившее меня при виде столь совершенной красоты, схлынуло, как если бы великолепная Адиаэль больше не видела нужды в том, чтобы демонтрировать свое очарование. Возможно, она поняла, что мне нужно от нее что-то другое, так что мы просто сели по разные стороны зала, каждый на своем ложе, Сида принялась говорить – и ее спокойный тон не изменился ни разу, когда поведала мне свою историю под шорох пары сотен мертвых крыльев.
Она рассказала об озере, которое есть в горах неподалеку от Вала - так высоко, что ночью камень там холоден, как лед, а днем становится раскаленным от солнечных лучей. Вода в озере – хрустально-прозрачная, приятно прохладная, но совершенно мертвая и обладает природным свойством кружить голову – говорят, что тот, кто погрузился в озеро, получает перед смертью наслаждение, равного которому не существует в мире живых. Адиаэль сказала, что не знает точно, но подозревает - все ее ровесники остались там, потому что на дне озера тела сохраняются вечно в своем первозданном виде. Я нашел ее предположение не лишенным некой логики: вскрывая себе вены, сильно рискуешь в агонии забрызгать одежду кровью, а красивое лицо непременно превратиться сперва в страшную маску, а затем, с течение времени, – в обычную труху, от которой удовольствие получат, пожалуй, только могильные черви.
Каждому сиду хочется оставаться прекрасным – даже после смерти. Это своеобразная гордость – окончательно проиграв в борьбе за собственную жизнь, после смерти показать свое превосходство над всеми остальными расами, населяющими этот подлунный мир.
Адиаэль рассказала мне о том, как долго ей пришлось идти к мысли отправиться на поиски Источника Истинного Наслаждения – или лучше назвать его Источником Вечно Юных Мертвецов? Сперва она ждала, пока окончательно не наскучат привычные развлечения, которыми живут и будут жить Валатерра и Патрия. Потом – пока не была удовлетворена тяга к экзотике – другим местам, другим расам, другим обычаям. Затем – пока не ушел, попрощавшись, сид, которого она любила – чтобы получить свое последнее, истинное наслаждение и остаться лежать на дне мертвого озера прекрасным нетленным трупом.
«Я уверена, что сейчас он мертв. Перед тем, как уйти, он подарил мне Талисман, ради создания которого провел несколько лет у отца. Подземелья дроу – не самое приятное место в мире, по крайней мере, он не любил о них вспоминать, - Адиаэль указала на крошечную, ничуть не бросающуюся в глаза хрустальную подвеску на своей шее. – Талисман приносит владельцу везение, это мощная и старая магия, многие бы отдали за нее несметные богатства. Такие вещи дарят только перед смертью. Но я все равно ждала, когда он вернется - пока не поняла, что это бесполезно».
Далее она просто жила – пока не приелись красивые юноши и девушки, имена которых она забывала сразу же после того, как те покидали ее гостеприимное ложе.
И еще долгие долгие-долгие годы добровольного заточения, когда ставшая легендой женщина часами рассматривала коллекцию мертвых бабочек и размышляла о том, почему она больше не может быть счастлива? Почему, когда она собирается что-нибудь сделать, ее останавливает вопрос: «Зачем?» - и ответа на него она не находит, как ни старается.
Каждый раз ее охватывало ощущение, что земля медленно крошиться под ногами, и новый день был – как шаг, приближающий к пропасти. Вернее, к моменту, когда ей не останется ничего иного, как написать завещание, оставив домен и плантации старшему наследнику из рода. И, скинув тонкий шелк, вступить в прокладную, безжизненную воду Источника Истинного Наслаждения. Оборвать легенду смертью, такой же непонятной и бессмысленной, каким стало все остальное. Адиаэль не сделала этого только потому, что через твердый грунт спокойной и холодной безжизненности – ибо то, чем она занималась, мало походило на жизнь – все еще пробивался последний росток надежды на то, что однажды все измениться.
Она показала мне единственную вещь, которая продолжала поддерживать в ней интерес к жизни. Я ожидал чего угодно, но только не старинного, крупного перстня с зеленым, отнюдь не драгоценным камнем, одного из многих, украшавших ее пальцы. С пугающим спокойствием она объяснила:
«Я никогда не видела своего отца и ничуть от этого не страдала. Я знаю, что даже сейчас многие из сид охотно идут на совокупление с дроу. Получить от них потомство считается - чем-то вроде ритуала по призванию счастья для своего рода. Это почетно, у сиды сразу растет авторитет среди друзей и подруг, да и все вокруг начинают смотреть на нее другими глазами... И мало кто помнит, что для дроу дети, которых они пытаются получить с помощью наших женщин, – всего лишь вопрос выживания. Тех из новорожденных, кто оказался похожим на них, они все еще забирают к себе, не так ли? Если бы у дроу было достаточно своих детей, боюсь, мы были бы окончательно забыты. К счастью, во мне изначально оказалось больше материнского, и я осталась дышать свободным воздухом Валатерры. В те времена, когда я появилась на свет, мы еще были честны перед собой, и я не питала иллюзий, что когда-нибудь увижу своего отца. Тот, чье семя дало мне жизнь, лишь один раз поинтересовался дочерью – при вести о моем рождении он оказался щедр и оставил в наследство немалое количество небесполезных вещей. Трудно назвать бесполезной магию дроу», - безо всяких эмоций заключила Адиаэль и величественно взмахнула рукой, демонстрируя кольца
«Я использовала почти все, кое-какие из них сохранили мне жизнь во время путешествий за Валом. Но одно, с зеленым камнем, – я так и не решилась попробовать в действии. Мне объяснили, что им лучше пользоваться только в крайнем случае. Не знаю, сохранился ли у вас обычай: в мои времена сиды носили с собой тайное оружие, например, зашитый в одежде яд. Мы предпочитали покончить с собой, чем подвергнуться позору. Это кольцо создано нашими предками как раз для таких случаев – никто не знает, в какое место оно тебя забросит. Я долго носила его на пальце как обычное украшение, но теперь, думаю, пришло время повернуть камень. Возможно, там я найду какой-нибудь ответ – или же мне останется идти в горы и искать Источник. Если тебе нужна информация - ты станешь моим сопровождающим, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда, и либо я пойму, отчего тебе так нравиться жить среди тех, кто ниже тебя по происхождению, либо ты проводишь меня к озеру. Мне нужен попутчик, чтобы хватило гордости не передумать. Если ты будешь рядом – я не передумаю», - последнее заявление сиды прозвучало вполне честно.
Она подняла на меня свои замечательные глаза, и я содрогнулся, поняв, что ледяное спокойствие в них и в глубоком, красивом голосе – не более, чем опустошенность и невероятная усталость. Значит, вот что ждет меня через несколько сотен лет – не меняясь телом и лицом, год от года становясь только прекраснее, окончательно утратить нить с собственным миром и с самим собой. В человеческом понимании – безнадежно, невозвратимо постареть…
«Итак, надеюсь, сделка кажется тебе честной?» - уточнила Адиаэль, задумчиво рассматривая кольцо. Я почти силой заставил себя встряхнуться и оторвать взгляд от играющего отблесками в свете магических шаров зеленого камня.

URL
2009-07-23 в 11:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Разумеется, это была честная сделка. Конечно, я дал согласие и лишь попросил несколько дней – мне нужно было поговорить с Айном и заодно отвести от себя любые подозрения в том, чем я занимаюсь. Когда я увидел моего любимого человека по возвращению в Дублин, на яхту, по закону – небольшую территорию, принадлежащую Тирнанн-Огг, мне понадобилось много усилий, чтобы скрыть свою радость и не дать лишнего повода для подозрений. К тому времени день уже почти закончился - я провел в Валатерре не так уж много времени, человеческие маги давно освоили нехитрую науку делать деньги на гораздо более хитрой – делать телепорты.
Айн принимал ванную – он вышел мне навстречу на палубу в одном халате, не успев высушить волосы, с которых стекали крупные капли воды прямо на смуглую грудь и шею. Халат плотно облегал сильные плечи и гибкую спину, и во всем облике Айна чувствовалось едва уловимое напряжение, словно он уже начал беспокоиться. Должно быть, так оно и было, если первый же поцелуй показался мне больше похожим на сладострастную, изощренную месть.
«Мне нужно уехать, - сказал я, когда мы уже засыпали в каюте, и в горле слегка горчило от выпитого хереса. – Поживу немного в Валатерре, мама хочет, чтобы я показался родственникам. Не расстраивайся, солнышко, это ненадолго. У меня осталось слишком мало средств на счету, а я привык жить на широкую ногу. Я полный идиот, если собираюсь бросить тебя ради денег, да?».
«Я боюсь, это не единственная глупость, которую ты собираешься совершить», - после паузы ответил Айн. Сейчас у него были не загадочный, а сонный взгляд, словно он весь день находился на ногах и очень устал. Должно быть, очередной прием у сэра Эпплби, который я пропустил, а жаль - у Хью отличные погреба, полные прекрасных образчиков творений виноделов всего мира. Впрочем, сонливость Айна только играла мне на руку, как и мое умение ответить в нужный момент ничего не обязывающей шуткой - я лишь непринужденно рассмеялся, легонько кусая любимого за мочку уха:
«Думаю, с точки зрения моей матери, сейчас я делаю – просто непростительную глупость!».
«Я не знаю, кто из нас дурак… В любом случае, люди смертны, и ты ничего не сумеешь с этим сделать», - неожиданно проявил Айн проницательность, а затем прижал меня к себе, даже не пытаясь уйти от щекочущих прикосновений моих волос, и закрыл глаза.
«Это мы еще посмотрим», - к счастью, мне хватило разума не озвучить свою мысль вслух, но я был полон решимости действовать дальше и найти выход из всей этой запутанной ситуации во что бы то ни стало. Засыпал я вполне счастливым, успев всерьез порадоваться тому, что среди дублинских жителей ничуть не модно увлечение энтомологией, и в нашей покачивающейся на волнах спальне нет ни одного мертвого насекомого».



Их было ровно тридцать – красивых, гордых лодок, которые назывались ладьями, что было очень похоже на слово «ладить». Да и то верно, кораблики были ладные, сноровистые, похожие друг на друга, надежные и вполне способные провести пару недель в открытом море, с укрытиями для лучников и гребцов, к тому же каждая – с небольшим тараном на килевой балке. Что было особенно удобно для боя на воде, но ничуть не пригождалось, если они брали штурмом какой-нибудь небольшой город. По лионским меркам – и не город вовсе, а просто обнесенную частоколом деревушку, где жили либо люди из недружественных русских племен, либо - синеглазые и светловолосые карсцы.
С последними приходилось труднее – обычный житель карской деревни сражался до последнего и умирал героем. Но – все-таки умирал, а ладьи уплывали обратно в свое княжество, груженые припасами, хмелем, пушниной, украшениями и доспехами.
И впереди всех – плыла выкрашенная в ярко-красный цвет ладья с человеком на борту, которого, конечно, звали вовсе не Стефан, но очень похоже.
Таких, как он, на Рыбацких островах было довольно много: обычно они начинали карьеру в дружинах, где обучались воинскому делу, все больше – на практике. Затем, если оставались живы, рано или поздно уставали подчиняться и начинали искать себе собственную рать – среди охотников и наемных воинов разных племен. Собрав дружину и раздобыв вооружение, они предлагали услуги по защите небольшому племени или городу – после чего, наконец, получали возможность заняться настоящим делом: воевать с соседними князьями, пиратствовать на море и захватывать небольшие села. Защищать вверившийся им город от подобных жадных до грабежа банд, налагать дань на мирные племена - словом, развлекаться от всей широкой души.
Человек по имени не Стефан, но очень похоже, прошел точно такой же путь, что и многие до него, с одним исключением – предпочел подумать прежде, чем начинать развлекаться. Подобрав в дружину людей отважных и не брезговавших насилием, он принялся размышлять: какому из городов предложить свои услуги?
Город следовало выбирать побольше – такой, чтобы собирал вокруг себя множество мирных племен, зависевших от торговли. Тогда брать дань везде, где не сильно сопротивлялись, было бы можно в особо крупных размерах, не размениваясь на грабеж полудиких деревушек. Выбор оказался невелик - на побережье Рыбацких Островов с их изрезанной береговой линией и огромным количеством фьордов обнаружилось всего три стоящих города, которые, кроме деревянного частокола, имели земляной ров, насыпь и даже посад.
В Плескове, славившемся тем, что принимал людей любых племен, жили хозяйственные люди: они делали ладьи и рыболовные снасти, пряли, ткали, готовили напитки – пиво, брагу и хмельные меды. И продавали все это дело карсцам, которые важно расхаживали по узким улицам, бряцая мечами и вызывая любопытство озорных плесковских девушек. В результате среди местного населения было много детей со светлыми волосами и синими глазами, которые быстро учились считать деньги и продолжали традицию, сбывая товар своим собственным отцам.
Своих князей плесковчане меняли, не задумываясь, лишь бы им больше пообещали. Продавать и покупать было у них в крови, и чувствовать себя товаром человеку по имени не Стефан, но очень похоже, не слишком-то хотелось.
В Искоростене, городе охотников, жили люди дремучие, мало кому доверявшие. У них были свои обычаи – например, праздновать развеселую тризну по ушедшим в мир иной воинам, в конце которой из-за крепчайшей браги гостей уже трудно было отличить от покойного. А также - драться друг с другом на мечах на потеху зрителей и красть невест у ручья. Они не ведали грамоты и не умели вести счет на берестяных грамотах, а за убийство не брали виру, признавая только один закон – «око за око и по зубам».
В общем, характер дремучих людей был таков, что раза три в год где-нибудь обязательно начинался пожар. Город выгорал дотла, и деревянные стены приходилось постоянно обновлять. Вряд ли хоть один князь чувствовал бы себя вольготно в столь неспокойной обстановке.
В Киеве водился народ гордый и ученый, точно знающий, как нужно молиться Богам, сколько на свете существует басен и былин, любящий порядок во всем – например, в том, какой праздник за каким праздновать. Порядок, собственно, и стал тем, что пообещал киевлянам человек, которого звали не Стефан, но очень похоже.
Гордые киевские люди, прищурившись, почесали бороды, пожали плечами и разошлись по домам готовиться к очередному празднику. Их вполне устраивал новый князь: во-первых, он никогда не пировал только с дружиной, созывая народ отовсюду и выставляя бочки с брагой на княжеском дворе. Во-вторых, он вообще весьма редко бывал в городе, предпочитая бороздить просторы северного моря со спущенным флагом в поисках торговых карских, камелотских, зурбаганских и плесковских кораблей.
Чаще – последних, потому что порой шнеки рунных рыцарей защищали драконы, в больших количествах проживающие на территории горного Камелота, да и сами рыцари были не лыком шиты. Карские драккары сами частенько спускали флаги, переставая принадлежать своей стране и становясь конкурентами русских князей – больших специалистов по вопросам пиратства. Корабли магов из Зурбагана вообще предпочитали летать по воздуху или передвигаться Кощей знает как. А вот одна или даже несколько ладей – ничего не могли поделать против тридцати таких же.

URL
2009-07-23 в 11:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ну, и в-третьих, прошлого князя все равно нашли в канаве с перерезанным горлом как раз накануне того дня, когда в городе объявился новый претендент. Повторить его участь желающих не нашлось, а жить без князя – все-таки непорядок. Словом, никто особо не жаловался – и в Киеве стал княжить со своей дружиной человек по имени не Стефан, но очень похоже.
И у него было тридцать красивых, гордых ладей, сработавшаяся команда головорезов и еще один захваченный в плен рыжий чужеземец под боком - с мерзопакостным характером и тощим, ухоженным телом, которое в полутьме каюты, когда они оставались один на один, очень быстро становилось мягким и податливым. Правда, не так давно его пришлось выбросить за борт – парни из дружины сильно настаивали, а киевскому князю вовсе не улыбалось проснуться с мечом в груди и умирать, пока его же собственные дружинники хладнокровно делят новые сафьяновые сапоги…
-Стоп, где-то я это уже слышал, - отметил для себя человек, которого, конечно, звали не Стефан, но очень похоже, и который уже давно привык откликаться на это имя и прозвище «Ветка».
И резко открыл глаза, ровным счетом ничего не увидев, что для существа, стоявшего на высшей ступеньке вампирской иерархии, было явлением, мягко говоря, слегка непривычным. При попытке шевельнуться, левая рука отозвалась ноющей болью, будто бы он ее отлежал. Так, это уже совсем что-то новое, вернее – хорошо забытое старое, откуда-то из человеческого прошлого. Стефан понял – пока он… спал?... что-то случилось, и это «что-то» ему - очень не нравится.
-Тапилафьяма?- осторожно позвал он, и голос буквально увяз в глухой, удушливой темноте. Нахмурившись, Ветка обшарил взглядом выплывшую из темноты деревянную, покачивающуюся перед глазами стену. Чертов ребенок! Куда он мог подеваться? И почему стены шатаются? Почему его подташнивает? Почему, в конце концов, темно?...
Что вообще нужно сделать, чтобы вампир - и не просто вампир, а вулин, которого и убить-то нелегко, - ничего не видел в темноте? Или… или он уже не вулин? Нет, невозможно, этого не лечат даже зурбаганские маги!...
Стефан, у которого за пару секунд накопилось слишком много вопросов, снова закрыл глаза и принялся вспоминать, надеясь хоть как-то прояснить ситуацию.
…Заросшие вереском холмы, привычные для глаза жителя Эйре и непривычные – для обитателя Лиона, тянулись с двух сторон как два огромных моря, по которым ветер гнал темно-синие волны. Холмы меняли высоту и окружность, дорога между ними то сужалась до узкой расщелины, то расширялась так, что по ней могло пройти небольшое стадо коров. Настойчиво шумел вереск, а с неба падал зернистый снег и тут же таял, не достигая их голов.
По пути они не встретили ни одного человека или вампира. Тапи-младший шагал молча, сосредоточенно морща лоб. Молчал и Ветка – он приходил в знакомое состояние, когда мысли похожи на клубок растревоженных змей, а тело напряжено и готово к действию.
Он всерьез собирался победить. Значит, следовало быть очень осторожным: с верующими – сильным, с друзьями – теплым, с любовницами – горячим, с врагами – гибким. Отступать, наступать, действовать маневренно, жить этой безумной игрой, полной череды бесконечных стратегий и бесчисленных тактических приемов, но все это – с сухим сердцем и холодным разумом, чтобы не совершать глупые ошибки на пути к победе.
-Вересковая пустошь, - наконец, подозрительно тихо сказал Тапи-младший, указывая в сторону огромного поля, сплошь заросшего вереском. Как, впрочем, и другие поля вокруг. Разница была только в том, что здесь дорога делала поворот в сторону, словно игнорируя коварное место. Ветка вынужденно сощурился – удивительно, но вампирское зрение подводило. В глаза словно попал песок, отчего затерявшееся между холмов одинокое поле казалось размытым, неверным и даже слегка нереальным…
Приглядевшись, вулин понял, что в отличие от остальных холмов, вереск здесь ведет себя очень странно - не раскачивается под порывами ветра, не шумит и никак не пытается привлечь внимание.
-Что это за место? – обернулся он к стоящему рядом Тапи-младшему. – Смахивает на ловушку.
Мальчик медленно повернул голову. Взгляд у него был странно отсутствующий – весь в Колума, ядовито подумал Стефан.
-Здесь когда-то стоял замок баргула, так что может случиться всякое, - зловещим тоном предупредил Тапи-младший.
-Замок кого? – не понял Ветка. Ему определенно не нравилась Вересковая пустошь, но он не собирался сдаваться, еще не успев ничего предпринять. – Это что-то связанное с Богами, я не ошибаюсь? – с трудом припомнил он.
-Ты вообще-то читать умеешь? – покачал головой юный умник. – Впрочем, откуда тебе взять зурбаганские манускрипты… Ну, слушай. Есть Великое Единое. И есть некая сила, назовем ее «божественной», хотя что это – науке пока не известно. Существует теория: если дать этой силе застояться – она взорвется, как скопившийся болотный газ. Поэтому Боги работают, не покладая рук: раздают гейсы, собирают молитвы, дают силу жрецам, проклинают, благословляют и все в этом духе. А еще есть баргулы и кроуны, которые к Богам не относятся, но тоже работают на наш мир. Когда в нем становится тихо и спокойно, как в могиле, - где-то возникает баргул и приносит ужас и смерть. А если мир сотрясается в войнах, появляются кроуны и творят добро. Это если вкратце.
-Банально, - заметил Ветка, внимательно оглядываясь по сторонам. – Зло, добро… Сплошные жреческие байки.
-Ага, вот только папа с ними сталкивался. И предупреждал никогда на них не рассчитывать, - возразил Тапи-младший. - Если ты будешь умирать раненый в придорожной канаве, а в мире не будет ни войн, ни эпидемий, то кроун пройдет мимо, даже не взглянув. Отец говорил, им важно не зло и не добро, а только - гармония. Вряд ли они вообще живые существа…
-Твой брат называл таких «созданиями», - кивнул Стефан. – Ладно, пойдем, чего зря глаза продавать… Постой, а что стало с этим замком? Что-то я его не вижу.
-Папа сказал – улетел, потому что где-то в мире стало слишком тихо, - отрешенно ответил Тапи-младший. – Если, конечно, не шутит.
-Он у вас, я погляжу, большой шутник, - буркнул Ветка, и мальчик ехидно согласился:
-Этот может. Нам туда… Наверное. Здесь вообще-то никто не ходит.
-Значит, мы будем первыми, - Ветка решительно вступил в вересковые заросли и вдруг остро почувствовал, что нарушил границы чьих-то владений. По крайнее мере, тишина вокруг сгустилась внезапно, не дав времени опомниться. Следовало признать – баргул или не баргул, но это и впрямь было – очень необычное место.
Они долго шагали молча между неподвижными вересковыми зарослями. Впереди, позади и сбоку огромное небо опускалось на холмы выгнутой чашей, оно было надежно укрыто в серые неподвижные облака, из которых непрерывно сыпало и сыпало мелкое снежное крошево. Мальчишка держался рядом, ему явно было не по себе – зеленые глаза расширились и блестели, он часто облизывал губы и осторожно оглядывался. Его тонкие черты лица заострились еще больше, и он стал очень похожим на Тапи, когда того что-то беспокоило.
И еще ему было всего лишь двенадцать лет, о чем быстро забывалось ввиду правильной речи и привычки много болтать на недетские темы. Досадливо поморщившись, Ветка нашел ладонь ребенка и взял ее в свою, заслужив одновременно сердитый и благодарный взгляд.

URL
2009-07-23 в 11:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Потом и это исчезло - ощущение в руке хрупкости чужих пальцев, извергающее снежинки небо, переменчивые холмы, непонятное молчавший вереск. А вместо неестественного, но все еще понятного мира появились – остро пахнущие потом шкуры, покачивающиеся стены, кромешный мрак и веселые, грубые голоса где-то совсем рядом.
Стефан недоуменно проморгался, дав глазам привыкнуть к темноте. Первая догадка казалась единственно верной: это было какое-то судно, а постоянный шум издавали - плеск весел, скрип уключин и бьющиеся о борт волны. Вулин протянул руку перед собой и осторожно пощупал то, что закрывало от него окружающий мир. Пальцы почувствовали мягкий, сухой, скрипящий под пальцами материал, и нечто очень давнее, надежно спрятанное в какой-то из причудливых шкатулок подсознания, подсказало ему, что он с головой укутан в медвежьи меха. А язык людей, которые разговаривают, смеются и матерятся рядом – его родной. На Рыбацких островах на нем общаются и плесковчане, и охотники из Искоростеня, и жители Киева, и даже заезжие карсцы, словом, все - кроме, разве что, саамов-рыбоедов и дикой чуди. Хотя пара крепких словечек показались Ветке незнакомыми. Надо будет запомнить – для коллекции….
Если это – действительно судно, то треплется и громко ржет, видимо, команда. Вот у кого и следовало выяснять, что случилось.
Ветка с трудом приподнялся, отшвырнул шкуру и попытался привыкнуть к качке, от которой его здорово подташнивало. Погода была неспокойной - ладью беспощадно бросало то вверх, то вниз, а, несмотря на то, что острова назывались Рыбацкими, Стефан родился – даже не в Киеве, а в плесковском Ремесленном конце. Его отцом был кузнец, и к морю их семья имела самое далекое отношение, разве что после смерти отца жила одно время у бабки в рыбацком поселке. Там-то он и встретил Тапи… И, помниться, когда перебирался в Лионское королевство, заплатив карским торговцам целое состояние за место на драккаре, его тоже все время укачивало.
Вулины, конечно, морской болезнью не страдают, да и голова отчего-то просто раскалывается – судя по всему, с вулинством ему придется временно расстаться. С трудом стоя на широко расставленных ногах и все еще надеясь, что просто продолжает видеть сон, Ветка мутным взором уставился на подлетевшего рослого парня в бьющейся на ветру меховой куртке, с рассыпавшимися по плечам каштановыми волосами, которым могла бы позавидовать любая девушка, кучерявой бородой и отчаянными синими-пресиними глазами.
- Едрицкая сила, Стень, ну ты и здоров дрыхнуть! Так всю победу и продрыхнешь! – сообщил бородач, отчего-то радостный, как наваррский спаниель. Даже вид у него был счастливо-расхристанный, и Ветка машинально протянул руку, чтобы поправить сбившийся набок ярко-красный, обвязанный вокруг шеи платок.
-Побеждать в таком виде – не уважать свое оружие, - прокомментировал он, хотя бородач ему понравился – из таких выходят отличные, исполнительные соратники, ибо думать сами они не привыкли и посему скушают любую чушь.
-И потом, ты что – пьян? Никакой дисциплины. Кто у вас здесь командует?
-Ты командуешь. А как иначе, ты же у нас князь! - беззаботно высказался бородач, а Ветка сдвинул брови. Ну что ж, он так и предполагал – если уж он попал в сказку, кем ему еще тут быть?
-А по какому поводу гуляем?
-Едрицкая сила! А чем здесь еще заниматься, неделю же в море!- откровенно удивился бородач, и Стефан вздохнул: а он-то думал, что уже попрощался с Рудольфом Де Ла Блезе. Ощущение сходства стало еще сильнее, когда бородач махнул рукой:
-Да понял я, понял. Это все из-за рыжего шлюха… э-э, шлюхи? Ну, земля пухом… то есть, вода прахом… Едрицкая сила! Короче, я пытался их отговорить. Стень, ты же мне жизнь спас, помнишь, нас в лесу чудины нагнали? Я помню… Но и ребят можно понять: все-таки ты мужик, а связался, чуть не забыл, куда и зачем мы плывем!
-С этого места поподробнее, - потребовал Ветка, чьи глаза при виде веселых, разноцветных, как на ярмарке, парусов на фоне сине-зеленых небесных и морских просторов, нехорошо сузились, выпуская наружу стальные лезвия мыслей.
Ладей было ровно тридцать – он сосчитал.
-Удивительные люди. Неделя в море – и где только брагу достают? - заключил Ветка и взялся за бородача, которого звали не Рудольф и даже не похоже, а – просто Федор. Повторяя через каждое слово свое любимое выражение, Федька осчастливил его множеством подробностей относительно настоящего положения дел. Но чтобы свести концы с концами и понять, где собака зарыта, Ветке понадобилось еще полчаса размышлений.
Он молча сидел на носу ладьи. Перед его взором огромные водяные валы играючи опрокидывали друг друга, порождая беспорядочную качку. Просторы казались бескрайними, а холодная высь неба была царством чаек и альбатросов. К нему подходили люди, спрашивали, пытались что-то узнать. В конце концов, бородач с русским именем, оказавшийся воеводой, отогнал всех, заявив, что человеку следует побыть в одиночестве, в конце концов, у него похмелье, а они, как дураки, лезут. И принес темно-красный плащ с горностаевой опушкой, чтобы князь не простудился и не встретил победу с распухшим носом.
Стефан закутался в плотную, теплую ткань, проникся осознанием того, как нелепо выглядит, и принялся размышлять серьезно, начав с самой простой версии: в том месте, куда его привел Тапилафьяма-младший, растет какой-то особенный вереск – подобно бхаратским наркотикам, он умеет вызывать галлюцинации. Должно быть, сейчас он мирно спит посреди недвижимых холмов. Тогда вполне объясним замок баргула, который, по словам Колума, «улетел» с поляны.
Ха, да с такой травы – у него весь Шамбор куда-нибудь «улетит», да еще золотыми за полет заплатит! Едрицкая сила, придется все-таки жениться на Тапи – а как иначе получить в свои руки эту милую полянку? Шутка, конечно… но не без доли рациональности: с какой радости он, по рассказам воеводы Федора, выбросил Тапи в воду? Вообще-то, это должна была быть женщина. Легенду о разбойнике, бросившем в море свою возлюбленную, кстати, чудинку, а посему – вряд ли рыжую, Стефан слышал еще в далеком детстве, но так и не догадался спросить, назвал ли отец его в честь этого разбойника или это всего лишь совпадение.
Кстати, насчет совпадений. А ведь разбойник, которого звали так же, как его – Степаном или Стенькой, никогда не был князем. И у него не могло быть знаков отличия на бортах ладей. Да и он, Стефан по прозвищу Ветка, сын кузнеца из Плескова и рыбачки из маленького прибрежного поселка, никакого отношения к княжеским дружинам не имел…
Ветка дернул уголками губ – улыбка вышла совсем неласковой. Тошнота почти прошла, мысли прояснились, и он сумел нащупать нужную ниточку раньше, чем выдвинул версию о том, что сидит где-нибудь в Призрачном замке, пуская слюни на дорогой шейный платок, а умница Николь, как всегда, спокойно и заботливо кормит его из ложечки свежей кровью.
Была другая легенда – жители Рыбацких островов обожали сочинять долгие, трогательные былины про настоящих героев. Сия героическая личность действительно княжила в Киеве, но добиться этого было вовсе не так просто. Обычно города приглашали князей или соглашались, когда последние предлагали им услуги своей дружины. И очень редко, почти никогда не случалось так, что князь входил в город сам - с многочисленной, превосходно вооруженной ратью, с обнаженным мечом и в походном плаще.
И уж совсем редко – чтобы горожане отступали перед чужой мощью и покорно склоняли головы перед ясным взором победителя.
Далее, согласно былине, обложив данью все, что двигалось рядом с Киевом, князь поскучал немного в своем тереме – и принялся засматриваться на соседние Искоростень и Плесков, причем не просто так, а с вожделением - как на красивую девушку. Плесковчане уже принялись бить тревогу, предчувствуя падение спроса на хмельные меды среди заезжих карских отрядов, но, к их счастью, князя вовремя отвлекли, и случилось это само собой, без какого-либо вмешательства ушлых купцов.
Князь влюбился. Как и любой циник, который на самом деле - всего лишь разочаровавшийся романтик, он влюбился сразу и без памяти. Да что там память, судя по дальнейшим событиям, мозги в этом процессе и вовсе не участвовали. И ладно бы ему выбрать кого попроще – обычную киевлянку или пусть даже карскую воительницу… Так нет же, парень умудриться впасть в беспамятство от самой Греине, драконессы и королевы близлежащего Камелота, дамы весьма небезызвестной, а говорят – и вовсе Богине, покинувшей родные пенаты, дабы поучаствовать в земных делах лично. В общем, вполне легендарной личности. Где и когда они познакомились - история умалчивает. В любом случае, королевство Камелот представляло собой древнее и мощное государство, так что губа у князя была - далеко не дура.
Королева дурой тоже не оказалась. Поэтому через посланцев дала свежему жениху решительный от ворот поворот, мотивировав это тем, что не собирается провести часть своей по-драконьи долгой жизни, будучи замужем за безродным чужаком, да еще и сыном невольницы.
В общем, дело повернулось как в известной пословице: «Слово за слово, кулаком по столу…». Князь пропустил инсинуации в сторону своего происхождения мимо ушей – в конце концов, на Рыбацких островах никогда не было рабства, а сам факт рождения от некой ключницы еще ничего не доказывал – как известно, все решает дружина. Но вот отказ спокойно кушать не стал. Целую зиму в срочном порядке набиралось многочисленное войско, были призваны даже мирные саамы и наняты за киевское золото воинственные карсцы. В итоге русские ладьи появились у берегов Камелота спустя меньше полугода.

URL
2009-07-23 в 11:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Требование у киевского князя было только одно.
Неизвестно, о чем думала королева - может, оценивала, сколько усилий приложил для того, чтобы добиться ее расположения мужчина, который по слухам был весьма недурен собой. А может быть, думала: «Вот идиот!». В любом случае, в битве могли погибнуть и русы, и камелотцы, включая ее сородичей-драконов, поэтому Греине рассудила мудро, как женщина - и пригласила князя к себе на переговоры. О чем они разговаривали за закрытыми дверьми в тронном зале королевы, кстати, имеющим отдельную дверь в ее личные будуары, осталось тайной, но довольный, хотя и не женатый победитель поплыл со своими ладьями домой и еще долго оставался князем Киева, доводя плесковчан этим фактом до состояния легкой паники.
Вот, собственно, и вся былина. Ни разбойников, ни выброшенной за борт женщины или даже мужчины там – не было. Стефан ожесточенно хмурился под бьющим в лицо колючим северным ветром, пытаясь поймать мысль, пробивающуюся сквозь усталость – которая, как решил Ветка, являлась следствием приложенных усилий в начале привыкания к человеческому телу. Он и сейчас мог совершить слишком резкое движение, рассчитывая на вампирскую ловкость - и промахнуться мимо вещи, которую собирался взять.
Выходит, кто-то хитроумный забрал из его головы две легенды, услышанные им в детстве, смешал их воедино – и, собственно, большего не потребовалось, чтобы на какое-то время выбить Стефана по прозвищу Ветка из колеи. А его и так в последнее время что-то часто выбивают из колеи - это уже становилось неприятным.
Ветка сплюнул за борт и проследил, как волны ответили взбешенным стуком о деревянные борта ладьи. Итак, скорее всего, на данный момент он является игрушкой в чьих-то руках, не слишком позаботившихся, чтобы скрыть белые нитки, которыми шита вся эта история. Из рассказа Федьки он узнал, что ладьи плывут к камелотскому берегу за драконьей княжной, а значит, похоже, он действительно попал прямехонько внутрь сказки. И это еще куда ни шло – но где-то здесь Тапи, если, конечно, его образ не подсунула Стефану собственная голова…
Мердэ… черт… то есть, едрицкая же сила! Оказывается, он прекрасно знает, что это такое - магическая иллюзия, вроде тех, которые умела плести вокруг своей жертвы опытная паучиха Индра. Тот мужик с восточной физиономией, помнится, тоже ничего не мог понять.
Итак, магия. Ветка никогда не предполагал, что придется столкнуться с нею на собственной шкуре. Для этого он был слишком осторожен и предпочитал не связываться с носителями зурбаганского гражданства. От них можно ожидать чего угодно, люди мало что странные…. Надо признать, его застали врасплох. И, вероятнее всего, это сделал Колум – он главный претендент на роль подозреваемого. В конце концов, Стефан ничего не знал о нем, кроме того, что вулин - отец его любовника, а в этом знании, когда почти каждый день видишь перед собой непредсказуемого Тапи, нет ничего утешительного.
Второй подозреваемый - баргул, чей замок, возможно, улетел вовсе не под влиянием пресловутого вереска. Или - вовсе не улетел, а притворился, что улетел? И почему это полянку, куда привел его Тапи-младший, называют «Вересковая пустошь» - может быть, потому что никого из проживающих там прежде не осталось в живых?
Ветка холодным взором посмотрел на далекую, почти невидимую линию горизонта, где бесконечная морская гладь и безбрежный пронзительный простор неба сливались в одно целое. Невероятно, кто-то не в меру наглый копался или все еще копается в его голове. Кто-то навязывает ему странную, на первый взгляд бесцельную игру – иначе не было бы странного сплетения двух легенд, от него избавились бы сразу и по-простому.
А если это делает живое существо – значит, в этом галлюцинаторном бреду тоже можно выловить рациональное звено. Это логично, раз есть игра – значит, в ней должны быть правила, которые сейчас устанавливает кто-то другой. И раз уж в качестве поля для эксперимента выступает содержимое его головы, у него остается - два возможных пути.
Первый – просто следовать правилам. Этим самым он покажет хозяину игры, что испугался – и правильно, пусть расслабится и решит, что неприятностей не предвидится. Дать ему ощущение победы - так будет легче понять цель его действий и обнаружить выход. Простейший прием, завязанный на присущей всем живым существам гордости.
Однако, есть второй путь, где не требуется особого притворства. Это – его голова, не так ли? Спрашивается, кто будет лучше ориентироваться в хитросплетении фантазии и мыслей, как не их счастливый обладатель? И если он все правильно рассчитал – то остается совершить только одно нехитрое действие…
Стефан неожиданно – по крайней мере, для Федьки, выкрикнувшего что-то вроде: «Стой, дурак!» – перегнулся через ярко-красные борта ладьи, перекинул туда же ноги и оказался в морской воде, моментально обжегшей кожу ледяным холодом. Горло сразу же сдавило тяжелым, словно металлическим обручем, в ушах раздался шум бушующих на поверхности волн, и Ветка привычно попытался сделать обычную для любого вампира вещь – перестать дышать.
И тут же почувствовал, как горло перехватило еще больше. Словно кто-то все сильнее сжимал его шею сильными, безжалостными руками. Черт, а быть человеком, оказывается, не так уж приятно! Его ладони предприняли отчаянное усилие разгрести с каждой секундой темнеющую муть. Стефан усилием воли прижал их к бокам. Умирать так умирать - и пусть тот, кто затеял с ним эту идиотскую игру, подавится своими правилами. Глаза, оставшиеся холодными, обшаривали быстро наступающую темноту, которую он никогда бы не увидел, будь все еще вулином. Когда он разомкнул губы, то разглядел огромные пузыри, вырывающиеся из его же собственных легких.
А как только воздуха не осталось - через рот и нос внутрь хлынула соленая вода.
Словно он проглотил живой огонь. Не будучи в силах даже издать крик, чтобы хоть как-то облегчить резкую боль в небе и легких, Ветка понял, что его тело само собой совершает конвульсивные движения, будто пытаясь спастись. «Если сейчас не вдохну – умру», - осознал бывший вулин с неожиданным, не поддающимся контролю ужасом.
Он и забыл, что значит – умирать на самом деле. Тогда, давно, когда острые клыки прокусили кожу на шее, заставив его судорожно проглотить образовавшийся в горле противный комок, он тоже сделал попытку оттолкнуть чужие руки. Попытка была встречена тихим ехидным смехом. Ему, сорокалетнему мужчине, для которого уже давно не существовало правил жизни и смерти, стало невыносимо страшно: если бы Дара потеряла над собой контроль или передумала - такого парня, как Стефан Ветка, ни хорошего, ни плохого, а какой получился, не осталось бы на свете.
И он вовсе не был уверен, что попадет после смерти в то самое место, о котором толковали бабушкины сказки…
Как не был уверен и сейчас. А вдруг умерший внутри иллюзии – умирает по-настоящему, и его смерть – именно то, чего добивался ее создатель? Иначе – откуда такой ужас? Стефан в панике попытался определить, куда плыть, чтобы выжить, но понял, что уже не в состоянии этого сделать – его абсолютно беспомощное тело резко швыряло волнами из стороны в сторону. Верх и низ, право и лево – этих понятий уже не существовало, все заменила темнота, в которой он мог только кувыркаться, не имея представления о направлении кувырков. Обожженную кожу горла не просто саднило – она горела от морской соли, а перед глазами плыли потрясающие по своей красоте круги. И в самый последний момент, когда сердце зашлось в лихорадочной конвульсии, легкие натянулись до такой степени, что готовы были лопнуть, и он уже чувствовал, как внутри него плещется вода, обжигая желудок и кишки, - судьба вдруг повернулось к нему лицом.
У нее было – лицо женщины.
В темноте он не увидел ничего, кроме длинных, распавшихся на отдельные пряди зеленоватых волос, которые вились в воде, как морские змеи. А потом - к зудящим от соли губам прикоснулось нечто мягкое. И сразу стало легче. Настолько, что он моментально потерял сознание, напоследок успев разглядеть перед самым лицом - бессмысленные глаза без зрачков, очень похожие на глаза Дитя Природы. Только не сапфирового цвета, а темно-зеленого - под стать окружавшей их воде.
И еще – тускло мелькнувший чешуйками огромный рыбий хвост.
Его привели в чувство с помощью хмельной браги, крепкой, как знаменитый аквитанский коньяк. Ветка сидел, закутавшись в отделанный мехами княжеский плащ, с мокрых темных волос срывались крупные капли соленой воды, сердце все еще бешено стучало, а губы были упрямо сжаты. Невидящим взглядом он смотрел сквозь Федьку, который только что заботливо всунул ему в руки большую братину в виде лебедя, до краев наполненную теплой, кисловато пахнущей брагой. А сам – сел рядом.
-Стень, послушай меня, - очень осторожно начал он, искоса поглядывая на мрачного «князя» ярко-синими (должно быть, в его роду были войны из Карса) глазами. – Я все понимаю. А ты – понимаешь, как тебе повезло? Да если бы не мавка – ох, ты всегда нравился девкам! – быть бы тебе ныне готовым покойничком. Стень, не молчи! Я… я знаю, каково тебе сейчас. Помнишь, ту чудинку, что мы в полон взяли - лет пять назад, у нее пятнадцать кос было. Ровно пятнадцать, я считал. Она ела сырую рыбу, не может быть, чтобы ты не помнил, мужики так смеялись…
-Что? – недоуменно переспросил Ветка, поворачивая к нему лицо с прорезавшей лоб озабоченной морщиной. От браги горло саднило почти так же, как до этого от морской соли. Федька ссутулился рядом, снова остро напомнив о Руди. Неожиданно начавшийся мелкий дождь барабанил по дощатым бортам ладьи, выстукивая неизвестный ритм. Хлопали наполненные ветром паруса – качка усиливалась: похоже, поднимался шторм, но, судя по спокойствию команды, настоящая буря была еще далеко.
-Стень, я еще никому не говорил… Мне она сильно по нраву пришлась, - признался Федор и решительно отобрал братину у Ветки. – Была такой молчаливой, все делала, как надо, а в глазах все время был страх. Мне только хотелось, чтобы она перестала замирать, как перепуганная птичка, каждый раз, как я к ней подхожу. И я старался… В общем, если ты не помнишь, я ее продал заезжим карсцам. Ровно за пятнадцать гривен – как кос. Кто знает, где она сейчас...

URL
2009-07-23 в 11:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ты ее любил? Зачем тогда продавал? Извини, не вижу логики, - Стефан холодно взглянул на него, не желая отрываться от бешено скачущих мыслей.
-Едрицкая сила! Да какая там любовь, - невесело отмахнулся Федька. - Она сперва меня боялась, но потом вдруг стала такой ласковой… Слишком ласковой. Да если бы я хоть чуть-чуть помедлил - вертела бы она мной, как я – мясо над костром. Это – их сила, а другой у них нету… Так и твой рыжий – ведь повадки не скроешь...
-Он не рыжий. У него - волосы цвета потемневшего золота, и он - не женщина, - сухо обронил Ветка, пытаясь сосредоточиться.
Ему ясно дали понять: умереть просто и незатейливо у него не выйдет. Кто бы ни был хозяином игры, уйти без развлечений гостю никто не даст. А раз нет другого выхода - следует играть по навязанным правилам. Ну что ж, кому-то, похоже, сильно приспичило поглядеть на него в деле – значит, придется показать все, на что он способен. И пусть потом не предъявляют претензий… Приняв решение, Ветка скосил на унылого Федора повеселевшие глаза.
-Вот что, друг мой ситный. Считай, ты меня убедил, - он поднялся, с удовольствием отметив, как богато смотрится взметнувшийся на ветру плащ. – Я, вроде как, жениться собираюсь? Действительно, нехорошо как-то – поехал за девкой, приеду с мужиком. Да меня весь Киев засмеет, уж я-то знаю, сталкивался… Как далеко, ты говоришь, мы от Камелота?
-К завтрему доплывем, - радостно встрепенулся Федька, который, похоже, попросту не умел унывать надолго.
Ветка, впрочем, тоже – он предпочитал действовать. Ему пришлось приложить множество усилий, но к тому времени, как на горизонте появились белоснежные башни с гербами и флагами Камелота, отчетливо выделявшиеся на сумрачно-сером фоне гор, вся команда была трезва – хотя кое-кого из русов все еще мутило. Он собственнолично провел осмотр боеготовности и остался доволен, а затем занял уже привычное место на носу ладьи. Там его ждал трезвый и даже умытый Федор в теплом кожухе поверх кольчуги и с длинным, широким мечом, спрятанным в обтянутые мехом и украшенные серебром ножны. Каштановые пряди воевода убрал под тонкую, плетеную полоску кожи, обвязанную вокруг головы. Морщась на холодном северном ветре, он молча ткнул пальцем в парусник, быстро приближающийся к их выстроившимся в боевой ряд ладьям.
Если бы Ветка не знал, что на таких маленьких, стройных судах с квадратным парусом на Западе путешествуют знатные особы, он бы, наверное, решил, что над ним издеваются: слишком уж хрупким выглядел карф. На самом деле они обладали двумя преимуществами: быстроходностью и маневренностью – ладьи русов вряд ли сумели бы догнать юркий парусник, снабженный веслами, в открытом море. Хотя если учесть соотношение сил, поведение владельца карфа все равно выглядело нелепым и грустным. Жители замка на скалах явно страдали – или наслаждались? - особой болезнью аристократов и законнорожденных правителей.
А именно: дурацкой самоуверенностью, подчас приводившей к гибели целые династии. Последнее Ветка расценивал как историческую справедливость. Скользнув взглядом по вызывающе разукрашенным щитам, он задумчиво дернул уголками губ: если он хоть что-нибудь понимает в гербах – языке, на котором говорят города, рыцари и королевские рода - сейчас перед ним был личный карф самой Греине Камелотской. Королевы, дракона и Богини (хотя последнее – под вопросом, уже слишком смахивает на легенду). Наконец, парусник подплыл достаточно близко, чтобы перекинуть мостки - правительница Камелота быстро взошла на княжескую ладью в сопровождении всего двух воинов, которые даже не потрудились надеть настоящие латы.
Подлетевший Федор, прекрасно владеющий телом в условиях дикой качки, быстро накинул на плечи Стефана пардный златотканый плащ, прикрывший походную рубаху. Склоняясь в русском поклоне, Ветка одновременно сделал шаг навстречу маленькой, даже ниже Николь женщине – очень тонкой, обладающей почти детскими формами, одетой в длинное алое платье, перехваченное под грудью широким, украшенным самоцветами поясом. С бледного и узкого лица, обрамленного прямыми темными прядями волос, на Ветку оценивающе смотрели невероятной красоты глаза – такие же крупные и похожие на самоцветы, как у дядюшки Тапилафьямаэлеонориана. Но только – словно сделанные из цельного малахита с вкраплениями блестящей руды.
-Что вы хотите? – прямиком перешла к делу королева после коротких светских представлений, в течение которых Ветка старательно входил в роль сошедшего с ума (а иначе их появление у берегов Камелота назвать было никак нельзя) князя.
-Любви, - ответил он после паузы, потому что нюхом чувствовал – рядом с этой женщиной требовалось быть очень спокойным. И еще – очень осторожным.
-А кроме любви? – Греине улыбнулась. Губы у нее тоже были красивые – нуловимо чувственные, выдающие природную страстность хозяйки. Возможно, именно из-за них тот, былинный князь сошел с ума. Или, может быть, всему виной были глаза – если не брать в расчет их нечеловеческого вида, они явно принадлежали умной и опытной женщине. Вглядываясь в ее лицо, Ветка прекрасно понимал - если бы она не боялась потерять своих сородичей, то отдала бы приказ о наступлении недрогнувшей рукой.
И скорее всего, их ладьи были бы быстро разметаны по заливу шнеками или сожжены дотла драконьим воинством. Он ответил честно:
-Власти.
-Почему вы хотите именно этого? – уточнила королева-дракон.
-Думаю, потому что я - мужчина, - заключил Ветка с неожиданно промелькнувшей в голосе надменностью, а королева вдруг звонко рассмеялась:
-Я тогда, наверное, тоже… Вы примете мое приглашение? Я приказала приготовить пир для вас в королевском замке. Там мы сможем обсудить наши проблемы в более мирной обстановке.
«Черт бы побрал этого баргула!», - мрачно подумал Ветка, соглашаясь. Карф отчалил от борта ладьи и скрылся в тяжелом, оседавшем на мачтах и парусах тумане, вдруг налетевшем на бухту с моря. До назначенного времени он успел переодеться и обсудить королевское предложение с Федором, который был резко против посещения замка на скале. Воевода резонно считал, что Греине замыслила хитроумную ловушку, но был вынужден признать, что настоящим воинам не пристало бояться своих противников столь открыто. Тем более, если противник – женщина.
-Ты прав, Стень, бабам важно силу показать… Едрицкая сила! Надо как-то подстраховаться, что ли, - никак не мог уняться он. Ветка, уже пришедший в знакомое состояние - как перед серьезным ограблением из репертуара лионской мафии, сдержанно кивнул:
-Знаю. Я уже придумал, как мы это сделаем. Когда я отправлюсь туда, то оставлю ладью в бухте. Мы условимся о сроке. Если я не вернусь вовремя, они поднимут красный парус - это будет означать сигнал к наступлению. Ты останешься здесь и примешь командование. Все понял?
-Ох, нарвемся мы, - озабоченно покачал головой синеглазый воевода. – Да понял я - будем делать хорошую мину при плохой игре. Это ты умеешь. Главное – чтобы до вечера туман разошелся, иначе Кощея лысого чего увидим!
На их счастье, вечер выдался ясным. Море вдруг успокоилось, а из-за высоких, еще более белоснежных, чем башни Камелота, облаков выглянуло неяркое, заспанное солнце и зябко закуталось в уютную вечернюю поволоку. В его золотисто-розовых лучах красная ладья проделала путь до бухты - каменистой и унылой, полной влажных мхов и крикливых чаек. Они подплыли к берегу, и Ветка первым подошел к мосткам, стараясь не задеть соболиными мехами плаща грязные доски. За ним послушно следовали пятеро выбранных им дружинников – с лицами, не оставляющими сомнения в отсутствии интеллекта, но с острыми топорами за поясами. С бортовых башенок стоявших на якоре шнек на них с угрюмым любопытством смотрели из-под забрал высоких шлемов чьи-то блестящие глаза. Это были недобрые взгляды, принадлежащие королевским арбалетчикам, пращникам и обычным воинам, которые явно не приветствовали появление в бухте чужаков.

URL
2009-07-23 в 11:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Корабли ее величества королевы Камелота выглядели полностью готовыми к бою. Должно быть, Греине и сама не знала, каков будет исход переговоров. Прищурив глаза, Ветка проследил за полетом крупного, темного силуэта в золотистом небе – судя по всему, большой птицы. Хотя, пожалуй, у альбатросов не бывает таких огромных крыльев, способных на секунду заслонить собой солнце. Опустив голову, бывший вулин осторожно ступил на камелотскую землю, влажную после прилива, позволяя носам сафьяновых сапог зарыться в серый, перемешанный с галькой песок.
Вопреки опасениям, аудиенция под высокими сводами обеденной залы королевского замка прошла вполне успешно. Обстановка действительно была мирная и даже, пожалуй, теплая. Отдав должное супу, пирогу, фруктам и отлично приготовленному кабаньему мясу, они насладились сладкими винами, послушали миннезингеров, подробно описавших подвиги рыцарей прошлого, обсудили четыре способа сидеть в седле, когда едешь верхом, и цены на пушнину у плесковских купцов, основательно зажравшихся в этом году. А затем Греине, чей изучающий взгляд Стефан ощущал на себе в течение всей трапезы, внесла осторожное предложение задержаться подольше в ее стране, чтобы обсудить животрепещущие политические вопросы – например, вопрос о мирном договоре с Киевом на веки вечные.
В ответ развеселившийся Ветка, которому уже понравилось быть князем, тут же предложил дополнить договор пунктом о военной поддержке. Греине, таинственно улыбнувшись, обещала подумать. По высоким скулам драконессы пробегали блики от многочисленных свечей, делая ее лицо еще более красивым, и в какой-то момент Стефан, который полулежал на мягких шкурах и наслаждался приятными ощущениями в районе желудка, вдруг инстинктивно потянулся к нему. Ему вдруг очень захотелось поцеловать страстные, влажные губы опытной соблазнительницы - исключительно ради исторической правды или же потому, что в погребах королевского замка и впрямь хранилось качественное вино.
А может, ему просто было любопытно поцеловать представительницу драконьего рода, самого загадочного на этой земле. Дроу – и те как-то роднее и ближе. Они когда-то создали вампирскую расу, чтобы истребить быстро заполняющих мир людей, а про драконов - никто ничего толком не знает. К тому же, по слухам Греине – Богиня, а это еще интереснее…
Однако вместо ожидаемой ответной нежности он встретил – только откровенную усмешку волнующих губ.
-Я люблю вас, иначе бы не приплыл сюда, - разочарованно проговорил Ветка, обидевшись - в конце концов, он редко встречал женщин, которые ничего бы не чувствовали, глядя на холеное мужское тело с широкими плечами и почти двухметровым ростом. Невысокая и хрупкая королева только отрицательно покачала головой:
-Вы не любите меня. Я не знаю, для чего вы здесь, вы – очень необычный человек. Может быть, из-за политики. Но не из-за любви, по крайней мере - не ко мне.
-О, вас было бы трудно разыграть, - учтиво отозвался Стефан, нахмурившись и постаравшись взять себя в руки. Интересно, если она действительно Богиня, то почему до сих пор терпит его присутствие в своем замке? Какая-то интрига или – как там говорил Тапи-младший, этот мелкий зануда? – вопросы гармонии? Ну да ладно, похоже, правды он никогда не узнает, а сегодня, собственно, все и закончится.
-Уже ближе к истине, - согласилась Греине и поднялась, величественно колыхнув полами платья.
Они расстались, с виду обоюдно удовлетворенные общением и едой. Ветка, целый и невредимый, возвращался в бухту в сопровождении дружинников, поднимая пыль носками богатых сапог. Лицо у него было суровым, как и подобает князю, но мысленно он позволил себе уже не одну хмельную усмешку. Греине действительно понравилась ему: маленькая, хрупкая, но - твердая, как нагретый солнцем камень, и обладающая железной волей.
Она была похожа на Индру, которая в свое время доставила сиру Лиона уйму неприятностей снобизмом и склонностью все решать самостоятельно, не слушая советов умных вулинов. И на Николь – на самом деле та была полновластной правительницей Призрачного Замка, управляя вампирами, многие из которых были намного старше ее, с помощью нехитрой политики кнута и пряника. И на Фелисити, которая в свое время вынудила Колума прекратить беспорядочные странствия и в чьей невозмутимости было что-то неуловимо издевательское. Ну, а напоследок Ветка припомнил Дару, бывшую владелицу лионской диаспоры, про которую он давно и думать забыл – избавился от этой ирландской стервы и ладно.
И еще ту, самую первую, с Рыбацких островов, имени которой он не помнил, только - серые глаза и тонкие, мягкие косы с пушистыми, перевязанными разноцветным шнурком кончиками. У нее хватило духа уйти навсегда, когда стало ясно, что он – совсем не тот, кого можно ждать, любить и надеяться на возвращение…
Наверное, так получилось, что его все время окружал один и тот же тип женщин – или они просто тянулись к нему, как сила тянется к другой силе. Таких можно уважать – но не любить. Ветка искренне не понимал былинного князя - королева Камелота столь безапелляционно выражала свои мысли, что не оставалось никаких сомнений в том, кто в этой стране настоящая власть. А власть – она не заключается в наличие собственного государства, денег, славы, идущей за тобой толпы или в том, чтобы стать первым среди лучших.
Стремление властвовать – всегда внутри, оно не зависит от того, кем ты родился, и от него не избавиться просто потому, что взбрело в голову. Королева Греине определенно являлась носителем этого ценнейшего качества. Потяжелевшей походкой Ветка взошел по трапу и скомандовал:
- Поднимаем парус. Да не этот – красный, дурни! – по-княжески рявкнул он и, увидев, как полощется на вновь поднимающемся ветру яркое полотно, сыто ухмыльнулся. Легенда - легендами, симпатии – симпатиями, а одному не в меру наглому баргулу все-таки следовало врезать по физиономии. И Стефан планировал заняться этим тотчас по возвращении.
Да, кстати, - он собирался вернуться не один. Даже если для этого придется собственноручно разрушить старинную легенду.
Федор действительно оказался отличным исполнителем. Это была славная битва – из тех, что впоследствии воспевают миннезингеры. По приказу воеводы все ладьи выстроились в одну линию. Разноцветные паруса вдруг воинственно вздулись под порывами ветра, заскрипели, поднимаясь, тяжелые весла, а арбалетчики выпустили первую, предупреждающую россыпь болтов в скользнувшие из бухты в залив королевские шнеки.

URL
2009-07-23 в 11:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Видимо, Греине всерьез опасалась агрессивных, полудиких соседей – она, не колеблясь, сразу пустила в ход весь свой флот. Федьке недолго удалось держать боевой порядок – вскоре на море образовалось несколько групп судов, сцепившихся намертво и ломающих друг о друга весла. При таком раскладе шансы обоих противников оказались практически равны, поэтому битва приобрела ожесточенный характер - особенно когда воздух вдруг потемнел.
Это, заслоняя северное солнце размахом крыльев, с гордых белоснежных башен соскользнули драконы - и в море сразу стало парой горящих кораблей больше.
Бухту заволок тяжелый запах гари. Дым горящих мачт и парусов поднимался к небу, и уже мало кому было ясно, где в этой кутерьме свои, а где – чужие. Каждое судно сражалось само за себя, ветер разносил между осколков скал предсмертные крики, воинственный рев и отчаянную ругань. И русы, и их противники пускали в ход все, что подвернется под руку: острые копья, камни для пращи, горшки с горючей смесью, стрелы с ярким оперением и арбалетные болты. Ручные тараны, ударяя в дно кораблей, издавали глухие звуки, как будто это рушилось обожженное черным дымом небо. Шторм все усиливался, бившиеся друг от друга дубовые борта издавали жалобные глухие звуки, и все это вместе – напоминало кошмар, который может присниться под утро, если накануне выпить слишком много браги.
И только один человек во всей этой кровавой кутерьме оставался абсолютно спокойным.
Ветка, широко расставив ноги в сафьяновых сапогах, стоял на носу ярко-красной ладьи, которая так и осталась в бухте и лишь слегка покачивалась от ударов прибрежных волн. Он не видел отсюда крови, но подозревал, что ее было много – люди гибли ежесекундно, их тела принимало море, а потом с неба вдруг с ревом боли рухнул в воду один из драконов. Зрелище того стоило – пена на воде была подозрительно темной, длинный чешуйчатый хвост и подрагивающие в агонии лапы медленно скрывались в вихреобразной воронке. Туда же, с треском ломая мачты, опрокинулись две русские ладьи и одна королевская шнека. И снова все заволок черный дым, скрывая от дружинников-телохранителей как ситуацию в заливе – так и веселую, оскаленную улыбку на лице Стефана по прозвищу Ветка.
Увидев эту улыбку, любой из его соратников по мафии или врагов сразу бы вспомнил знаменитое Марсельское дело, после которого вступать в открытую схватку с этим купающимся в крови маньяком решался только явный самоубийца. Тогда улыбку Ветки запомнили многие, в том числе брауни по имени – а может, кличке Сайлес, который впоследствии взял в свои руки рабочие кварталы Карузель и, по ему одному известной причине, всегда носил с собой серебряную двуручку.
Ветка не перестал улыбаться, даже когда за его спиной раздались звон металла о металл и предсмертные хрипы дружинников. Он повернулся, не обратив на вооруженных людей в рыцарских латах никакого внимания, и лениво перешагнул через трупы телохранителей.
-Уже успели соскучиться, ваше величество? - осведомился он. Греине брезгливо сморщила небольшой и аккуратный носик – битва заканчивалась, ветер стих, крики добиваемых русов были слышны даже в бухте. Кажется, кто-то из них призывал на помощь своего князя.
-Что-то пошло не так? – с легкой укоризной уточнила королева. В ответ Стефан пожал плечами:
-Напротив, все идет по плану. Не беспокойтесь за меня, делайте, что сочтете нужным.
-Не вижу повода для беспокойства. Вас казнят завтра, а голову я отошлю в Киев, - предупредила Греине, а Ветка ухмыльнулся:
-Лучше сразу ударить, чтобы потом не лезли? Вы действительно похожи на мужчину, и в этом - ваша проблема. Но я знаю, как ее избежать – вовсе незачем быть такой ледышкой. Расслабьтесь – и к вам потянуться.
-А вы – действительно очень необычный человек. Лично я так и не поняла, зачем вам понадобился бардак в моем королевстве, - коротко подытожила Греине. Она быстро оглядела последствия битвы и разочарованно махнула рукой, отворачиваясь, чтобы покинуть бухту, пропитавшуюся дымом и запахом гари. Стефана окружили люди в латах и увели с собой, сорвав парадный, расшитый золотом плащ. Он основательно продрог, шагая в одной рубахе по песку, камням и гулким переходам замка, и ничуть не удивился, когда прежде, чем уйти, охранники молча сбили его с ног и еще минут десять пинали тяжелыми сапогами, видимо, имея в виду только что погибших товарищей по оружию. Когда им надоело развлекаться, надежная дверь с грохотом захлопнулась, отрезая с трудом разогнувшегося Ветку от внешнего мира.
Видимо, это и привело воеводу, уже лежавшего на полу каменного мешка, в чувство.
-Пить… - прохрипел Федор, слабо пошевелившись. В кромешной темноте Стефан кое-как нашарил плошку с воняющей, застоявшейся водой, и подполз к раненому – выпрямиться не было никакой возможности, ибо каменный мешок не предназначался для удобства людей высокого роста. Приложил глиняный край плошки к обнесенным коркой запекшейся крови губам.
-Стень… - узнал бородач, чьи все еще синие и яркие глаза стали куда осмысленнее после пары глотков. Он с трудом поднял руку, чтобы ухватить Стефана за рукав красной княжеской рубахи в районе предплечья и сжать ее в кулак. Жилы на руке воеводы пульсировали от напряжения, а рот скривился в злую гримасу:
-Я поздно понял, мужиков уже было не остановить… Но – какого Кощея?
-Тебе лучше не знать, - честно отозвался Ветка, продолжая придерживать бородача. Который хрипло рассмеялся, закашлялся и сплюнул сгусток крови, завязший в густой бороде.
-Дурак, да он даже на нормального человека-то не был похож...
Ветка, нехорошо усмехнувшись, легко отцепил сразу же разжавшуюся руку, которая с глухим стуком упала на пол.
-Сам ты дурак, Федька, - невесело усмехнулся он. – А ведь мог бы осесть где-нибудь, дом построить, деток завести и, как в сказке, жить-поживать, добра наживать… Ну и что, много выиграл? Пятнадцать гривен?
-Вся же команда, две дюжины кораблей…Сука ты, Стень … - тоскливо сказал бородач, в хрипах которого появилось что-то надсадное. Ветка рванул на нем рубаху и осмотрел широкую черную дыру на полгруди, покрытую почерневшей коростой. Не жилец - судя по кровавому кашлю, задеты легкие. Смерть будет мучительной – впрочем, воевода доживет до казни, но от боли уже вряд поймет, что с ним делают.
Как ни крути, если бы не Федор – весь его план полетел бы к чертям или, как здесь выражаются, к Кощею.
-Да, я сука. Но мне можно, я князь, - цинично заявил бывший вулин, положив ладони плашмя на волосатую грудь воеводы. И – изо всех сил надавил, буквально вминаясь пальцами в человеческую плоть и чувствуя под ними острые осколки раздробленных чем-то тяжелым костей.
Захрипев, Федька обмяк под его руками, а из-под ладоней Ветки потоком хлынула свежая кровь. Стефан убрал ладони с разворочанной грудины и вытер их о собственную рубаху – все равно грязнее после того, как он повалялся по полу, уже не станет. Бросил взгляд на воеводу – ну вот и все, будем считать, долг возвращен. Ему лучше не приходить больше в сознание – уж кому, как не Ветке знать, что, истекая кровью, люди умирают спокойно и мирно, будто погружаясь в сладкий, вечный сон.
А теперь следовало растянуться на холодном каменном полу и хорошенько выспаться самому – Ветка ощущал себя неимоверно уставшим. Вулины так не устают, к тому же, если он не ошибается, день завтра предстоит тяжелый.
-Я сделал, как ты хотел, - пробормотал он прежде, чем закрыть глаза и провалиться в обычный человеческий сон. - Я играл по правилам. Твое выступление, чертов сукин сын.

URL
2009-07-23 в 11:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Всю ночь ему снились механические часы, чьи стрелки бежали и бежали по кругу, и почему-то их ровный бег вызывал в нем чувство радостного азарта. На следующий день он вышел на казнь босой (сапоги приглянулись одному из охранников), в рубахе и портах, со связанными за спиной руками. Видимо, те, кто его связывал, все-таки опасались за целостность своих людей в присутствии высокого, широкоплечего и мускулистого мужчины с твердым, решительным подбородком и стальным оттенком серых глаз.
Утро выдалось дождливым, и во внутреннем дворе замка почти никого не было, кроме нескольких блестящих латами рыцарей и королевы, величественно восседающей на большом, покрытом мехами кресле с высокой спинкой. Ветка разочарованно скривился: плаха оказалась всего лишь помостом с небольшим чурбаном посредине, влажные после разразившейся ночью грозы доски неприятно холодили кожу ступней. Палачи неаккуратно пихнули казнимого, заставив его встать на колени, и уже через миг топор со стуком врезался в деревянную поверхность чурбана, по пути лишив одного «киевского князя» головы. Стефан, который все-таки не выдержал и зажмурил глаза, ощутил при этом только легкое дуновение ветра и пробежавший по позвоночнику холод, а затем – резкую, но краткую боль.
Умирать в третий раз оказалось легко, привычно и даже не так, чтобы сильно неприятно. А когда он открыл глаза - рядом уже стоял мрачно нахохлившийся Тапилафьяма-младший, и рыжие волосы у него были взъерошены.
-Ну ты даешь! - сказал он взволнованно. – Перепугал меня до смерти. Я уже полчаса сижу на этой дурацкой поляне, среди этого дурацкого вереска и пытаюсь вернуться к тебе, а ты здесь, видите ли, умирать собрался! А вдруг бы действительно умер?
-Очень надеюсь, я это сделал, - Стефан искренне порадовался, глядя на то, как медленно вытягивается лицо мальчика. – Не волнуйся, я в своем уме. Просто сейчас мы отправляемся за твои братом.
-Куда? – ворчливо уточнил Тапи-младший. – Сам уже, наверное, понял – мы в иллюзии. Только магия сознания работает с мозгами. Куда здесь вообще можно пойти?
Тон Тапи-младшего был таким же язвительным, как всегда, но сам он казался испуганным и беззащитным. Ветка хмыкнул, глядя на упавший ему прямо под босые ноги небольшой клубок золотистой пряжи. Клубок подскакивал на месте и вертелся под ногами - словом, вел себя как щенок, приглашающий на прогулку.
Они по-прежнему находились во внутреннем дворе замка, в двух шагах от плахи, где королева Греине с брезгливым лицом осторожно переворачивала носком изящных сапожек с меховой опушкой свежеотрубленную голову. И на них – ровным счетом никто не обращал внимания.
-За Край, - твердо сказал Стефан, ступая по холодным и влажным камням двора вслед за радостно покатившимся к воротам клубком. – Если я утопил твоего брата, значит, сейчас он там. Это логично. Мне требовалось только умереть – правда, с этим были небольшие проблемы.
-Я не понял, - сообщил Тапи-младший. Ветка передразнил его:
-Ты вообще-то читать умеешь? Край называют по-разному. Иногда – Зеркальным Городом, иногда – Перекрестком или еще как. Сам увидишь.
-Интересно, как это я увижу? – поразился Тапи-младший. – И откуда ты знаешь, что мы вообще сможем туда попасть?
-Непохоже, чтобы ты был знаком с этими местами. Стало быть, все, что происходит, берется только из моей головы, - объяснил Стефан, делая большие размашистые шаги по тропинке, уводившей их все дальше от замка, через скалы – в дремучий северный лес. – После смерти люди отправляются За Край. Так рассказывала мне бабуля. Это странно, но я столкнулся с тем, что в Лионе люди не знают и половины того, что знала она. Думаю, это от того, что Рыбацкие Острова – ближе к природе, что ли. К примеру, бабуля умела понимать животных. Я так не умею – потому что рос уже в городе, а не в рыбацком поселке.
-Ты был ребенком, и у тебя была бабушка? Хм, что-то не вериться, - Тапи-младший искоса взглянул на него из-под рыжей челки. – Знаешь, я иногда подходил к краю Вересковой пустоши, но никогда не рисковал соваться дальше, мне почему-то становилось страшно…
-Ничего, я еще разберусь, что к чему, вот только сперва отыщу твоего брата. И если это – его рук дело или вашего папочки, а я тут зря время теряю – пожалуй, сверну шею обоим. Заодно и посмотрю, можно ли убить Урожденного таким простым и незатейливым способом, - весело оскалился Ветка.
-Ну и чего ты злишься? - надулся мальчик, а Стефан отмахнулся:
-Не твоего ума дело. Ага, кажется, это - то, что нам нужно.
-Эта хижина? – Тапи-младший остановился, оглядывая невысокий домик, аккуратно сложенный из дубовых бревен в виде «клети» и почти полностью укрытый сверху огромными еловыми ветвями. Крышу избы украшал игривый резной конек, а окна были плотно закрыты наличниками. Клубок подкатился к камню возле крыльца и выжидающе замер.
-Какое отношение она имеет к миру мертвых? - тоном ученого, открывшего новое явление, поинтересовался Тапи-младший.
-Непосредственное, я же – мертв. Живого бы сюда не пустили. Ты – видимо, исключение, хотелось бы еще знать, почему, - хмыкнул Ветка. – Словом, ее хозяин - единственное существо, которое может проводить За Край. Если, конечно, захочет.
–Действительно, странно, – заявил мальчик, бросая недовольный взгляд на прыгающий под их ногами клубок. – Раз он такой могущественный, то почему живет в убогой хижине?
-Во-первых, это женщина, а во-вторых, не в хижине - в избушке, - поправил Ветка. – И вовсе она не убогая, она - на курьих ножках.
-Ч-чего? – судя по лицу, Тапи-младший не знал – пора уже переставать поворачиваться к этому типу спиной или можно еще немного подождать. – К-какие еще ножки?
-Курьи, - невозмутимо повторил Стефан, начиная откровенно развлекаться. Это было - как если после долгого кровавого кошмара вдруг попасть в фарс, где все безнаказанно валяют дурака.
- Не бери в голову, сам всегда думал – глупость страшная. А если учесть, что все это – на самом деле моя фантазия, стало быть, никаких ножек мы не увидим. Живет здесь – бабушка-божий одуванчик с костяной ногой, которая летает в ступе и машет помелом. Она же – проводница для мертвецов, желающих попасть За Край.
-Да, папины шутки по сравнению с твоей фантазией отдыхают, - восхитился Тапи-младший, а Ветка деловито кивнул:
-Пойдем, проверим – дома ли хозяйка. Осторожно, не наступил. Это лягушачья кожа, кажется, здесь недавно проходила Василиса Премудрая…
Чем ближе они подходили к дому, тем меньше их положение казалось Ветке веселым. Вокруг было слишком тихо, словно на сей раз создателей иллюзии хватило только на скудные декорации. Так же, как на Вересковой пустоши, когда они нарушили невидимые границы – не дул ветер, не шумели ели, ничто не скрипело и не переговаривалось на своем лесном языке. К тому же он перестал быть вулином, а значит, уже не обладал нечеловеческой силой или ловкостью. Уж не говоря о других преимуществах, о которых Ветка предпочитал лишний раз не распространяться даже своим боевым соратникам – дабы не вводить в искушение перед традиционным осенним поединком на звание сира.

URL
2009-07-23 в 11:38 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Да, пожалуй, проблема налицо - после казни у него не осталось даже простенького оружия, которым он мог бы защититься сам и защитить мелкого отпрыска семейства Колума в случае козней неведомого злопыхателя. Ветка все еще подозревал постороннее вмешательство - может, баргул все-таки вернулся навестить родные пенаты и рассердился, застав там нежданных гостей?
-Стеф, я не уверен, что хочу туда идти, - пожаловался Тапи-младший, и Ветка удивленно поднял брови:
-Кому Стеф, а кому – Степан Ярославович, - надо же, а у мальчишки неплохое чутье, должно быть, это тоже семейное.
В любом случае, их настрой совпадал, поэтому бывший вулин ступил на камень, лежащий перед крыльцом, с большой осторожностью. Попав в душные сени, он сразу понял, что в них никого нет, кроме черного откормленного кота, который сразу бросился ему под ноги и принялся по-кошачьему обычаю тереться о лодыжки. Кот был большой, ласковый и явно домашний, вид у него был сытый, блох, скорее всего, не водилось, а на ошейнике при ближайшем рассмотрении нашлась гравировка: «Баюн».
-Надеюсь, ты не разговариваешь? – поинтересовался у кота Ветка. Дверь в горницу оказалась приоткрытой, и бывший вулин решительно шагнул к ней, наклоняясь, чтобы не удариться головой о низкий дверной косяк. Кот, не раздумывая, последовал за ним. Постояв секунду и подумав, Тапи-младший в наглую уцепился за руку Стефана, а за ними обоими – весело покатился клубочек. Поэтому Ветка вошел в горницу весь обвешенный детьми, животными и волшебными созданиями. Первым делом ему пришлось стряхнуть с себя все это царство природы, и только потом бывший вулин смог оглядеть незнакомую территорию на предмет опасности.
Изнутри горница больше всего напоминала – как ни странно, именно горницу: большая белая печь, уходящая трубой в низкий бревенчатый потолок, небрежно прикрытые шкурами полати, красный угол с двумя длинными скамьями вокруг покрытого скатертью стола Длинное, вышитое петухами полотенце обрамляло висевший на стене портрет роскошной женщины, показавшейся Стефану смутно знакомой. Он прищурился, пытаясь внимательнее разглядеть красивое лицо, но не успел – откуда-то сзади раздалось деликатное покашливание, и Ветка стремительно обернулся.
Оказавшись лицом к лицу с тощим блондином, одетом в грубую домотканую рубаху с красным поясом, кожаные порты и лапти. Глаза у еще совсем молодого парня были серые, большие и смешливые, кожа – лишь слегка загорелой, кудри – льняными, а щеки - розовыми, и все это вкупе убедило Ветку в том, что он видит собственного сородича.
-Ты кто? – вырвалось у бывшего вулина. - А где бабушка-божий одуванчик?
-Я за нее, - доложил блондин и протянул ладонь, вымазанную, кажется, в землянике. Должно быть, торчал на огороде за избой, пока они ломились в открытую дверь. – Ну что, гости дорогие, будем знакомиться? Я - Шурах.
-Степан, - веско представился Ветка, пожимая руку, оказавшуюся довольно крепкой, несмотря на то, что сам блондин, хоть и был высоким, особой крепостью мышц не обладал. Скорее, его можно было назвать очень гибким и ловким. На вид - лет восемнадцать, не больше. Такие обычно вырастают порядочными лоботрясами, предпочитая вместо работы в поле или охоты - шататься где попало и играть на свирели. И почему-то быстро становятся любимцами всех девушек на селе. Смахнув со лба вьющиеся локоны, заместитель проводницы в мир иной выжидающе уставился на пришельцев ясным взором.
Тапи-младший непонимающе посмотрел на Ветку, а тот пожал плечами и произнес официальным тоном:
-Меня только сегодня казнили. Я пришел по адресу?
-Да-да, конечно, - облегченно улыбнувшись, блондин покопался за пазухой. Выудил оттуда берестяной свиток. – Мамуся оставила инструкцию на случай, если кто-нибудь появится. Так, посмотрим, что тут написано. В баньку, ага, дело хорошее. Попарить – ну, это мы справимся, только вчера березовых веников наломал. На стол накрыть – само собой, бражки на двоих хватит, а пацаненку – сбитня нальем, в самый раз будет. Спать уложить… хм…
Шурах поднял голову – на молодом лице читалась растерянность, а нежно-розовые скулы медленно заливал багровый румянец. До Стефана тоже начало доходить:
-Я могу уточнить детали? – постарался он сохранить спокойствие. Вместо ответа блондин молча протянул ему свиток. Изучив его, Ветка безмятежно и даже дружелюбно поинтересовался:
-Это обязательное условие для перехода через Край?
-Похоже на то, - сын Бабы-Яги почесал голову, будучи красным, как вареный рак. – Ох, мамуся, ну, удружила! А я, в общем-то, того… не этого.
-Я, в общем-то, тоже, хотя иногда делаю исключение, - успокоил его Ветка, не обратив внимания на ехидно зафыркавшего Тапи-младшего. – Но даже если мы с тобой выполним инструкцию в точности, то – у меня на руках ребенок. С ним что будем делать?
-Понятия не имею, - растерянно сказал Шурах. – Я с детьми не… тьфу! Знаешь что, мамочка, я тебе это еще припомню! – с откровенной злостью заявил блондин, грозя портрету над дубовым столом кулаком.
Стефан тоже повернул голову в сторону красного угла. И, наверное, Ветке показалось, что портрет, в котором вдруг, словно сложившаяся мозаика, угадались правильные, аристократичные черты лица Фелисити, словно подмигнул им озорным женским глазом. Так, как будто усмехался: «Чего ты хотел, сам виноват». А, что самое обидное - он ее прекрасно понимал.
И это тоже – выдала его собственная голова.



В дальнем уголке сада, рядом с белой стеной, было необычайно тихо. Казалось, сюда не залетают даже птицы, предпочитая услаждать слух тех, кто не забирается от нечего делать в такую даль. В воздухе разливался сладкий запах примятого цветочного ковра, к вечеру стало прохладнее, и пронесшийся по поляне легкий ветерок помог цветам вновь бодро вознести свои лепестки над пышущей плодородием почвой. Впрочем, только для того, чтобы тут же устало сомкнуть их в предвкушении долгой ночи.
Почти скрытый цветами, растянувшийся в блаженной истоме, в тени стены спал худощавый юноша с тонкими восточными чертами лица, блестя на закатном солнце каплями пота на смуглой коже. Его ресницы подрагивали во сне, а сидящий рядом великолепно сложенный великан, напоминавший бронзовую статую, осторожно гладил юношу по волосам - беззащитно мягким и распавшимся во сне по скулам с достойной кисти художника аккуратностью.
Только убедившись, что Фаиз крепко спит, не реагируя даже на прикосновения, и по влажным устам юного наложника бродит неясная романтичная улыбка, Ким, наконец, поднялся. Нагнувшись, отыскал в траве желтоватый кусок сахара, пропитанный предназначенным для Повелителя Правоверных ядом, и, подцепив вещицу сильными пальцами, с отвращением выбросил как можно дальше. Затем, стараясь не создавать лишнего шума, быстро подошел к ближайшим кустам, оглянулся с явной вороватостью и, неожиданно ловко для своего телосложения, нырнул в изумрудные заросли, распугав прятавшихся там грызунов и бабочек.
А вынырнула с другой стороны из кустов – невысокая девушка, почти еще девочка, на вид – едва ли больше лет двенадцати. С редкими для здешних мест серыми глазами и длинными ногами, стройность которых мешали оценить просторные светло-голубые шаровары. Зато короткая, расшитая цветами рубаха ничуть не мешала оценить небольшую, изящную и уже почти оформившуюся грудь. Словом, это была бы вполне обычная девочка, каких много в жаркой стране полукровок – если бы не два обстоятельства, делавшие ее исключением.
Во-первых, она находилась на территории Спален, куда существам женского пола путь был заказан под страхом смертной казни. А, во-вторых, из встрепанной шевелюры огненного цвета кокетливо выглядывали лисьи ушки и выглядели довольно мило.
Убедившись в отсутствии угрозы, девушка с лисьими ушками прикрыла светло-серые глаза - все еще полные сладострастной неги, совершенно не подходящей для двенадцатилетнего существа. Перевела дыхание, облизнулась - и вновь одним прыжком оказалась в кустах, едва заслышав шорох.
-Идрис-джан, выходи, это всего лишь я, - негромко позвал Хамед, поднимаясь в полный рост, и сразу же поспешил удовлетворить собственное любопытство: – Ну, как все прошло?

URL
2009-07-23 в 11:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-По-моему, неплохо. Мне понравилось, - сказала девушка голосом, похожим на перезвон серебряных колокольчиков, и замолчала, выжидающе глядя на мадьяра. На вынырнувших из-за кустов Фьянира и Миджбиля она не обращала никакого внимания. Впрочем, они тоже не очень-то спешили брать ее в свою компанию: в волосах Бени-Бар-Кохба запутались веточки местного растения, и он, усмехаясь чему-то своему, принялся их вытаскивать. Фьянир подозрительно тихо мялся с ноги на ногу и участия в разговоре принимать не стал.
-А ему? – уточнил Хамед, цинично жмурясь.
-Наверное. Хотя ты лучше у него сам спроси, он странный, - лиса загадочно улыбнулась, прижав к голове уши. Кажется, она немного побаивалась мадьяра, или делала вид, что побаивалась – кто их знает, этих льстивых женщин, которые привыкли красть сердца украдкой, как воруют цыплят голодные бродяги. Хамед удовлетворенно кивнул:
-Обойдусь без подробностей, мы и так все слышали. Не ожидал, что Фаиз настолько хорош, знал бы раньше, что он такой лакомый кусочек – сам бы попробовал… А как у вас дела с Газалем? Надеюсь, детки, вы счастливы?
-Очень даже. Завидуешь, Хамед-эфенди? - вдруг звонко, от души рассмеялась Идрис. У нее не хватало одного резца – видимо, и у полудемонов иногда выпадают зубы. Спохватившись, лиса снова стала очень смирной, хотя в серых глазах все еще играли лукавые смешинки.
-Мне не слишком интересно, зачем тебе понадобилось разыгрывать бедняжку. Ему и так, похоже, не сладко. Теперь я могу идти? Меня Газаль ждет.
-Великий Эль, иди, конечно, ты прекрасно поработала! Спасибо за помощь, - пожал плечами Хамед, а Идрис отмахнулась:
-Свои люди, сочтемся.
-Люди? Хм… Что-то сильно сомневаюсь, - пробормотал Хамед, наблюдая, как, переставляя ноги со свойственной двенадцатилетним, хорошо развитым девочкам скоростью и встряхивая на ходу прядями цвета апельсина, Идрис резво бежит к мосту. И по невинному облику никак нельзя сказать, что совсем недавно она занималась любовью с более старшим юношей и при этом ничуть не стеснялась скучающей на соседней полянке троицы.
Про лис в Бхарате слышал каждый, но никто, кроме, пожалуй, самих лис, не знал, где правда, а где – обычная базарная ложь. Говорили, они недоверчивы и хитры, а также коварны и осторожны. Болтали, что лисы рождаются от любовного союза демона и смертной женщины, и бывает это весьма редко – всем известно, демоны не слишком любят человеческие развлечения.
Конечно, если речь идет не о демоне по имени Тануки.
Еще о лисах поговаривали, будто они чрезвычайно обаятельны, и в этом - их главное оружие в борьбе за выживание в суровом мире, где они отнюдь не доминирующая раса. Да и не раса вообще – так, случайно получившиеся у природы ублюдки. Точно Хамед знал одно: лисы умеют превращаться в разных людей, и они постоянно голодны. Видимо, как и демонам, им требуется не только человеческая пища, но, к несчастью, лисам нечего предложить взамен, так что жрецам они попросту не нужны.
Повелителю и своему отцу тоже. Собственно, они вообще никому, кроме себя, не нужны.
Поэтому каждый раз, садясь за обеденный стол под высокой аркой в тенистом внутреннем дворе, можно было быть уверенным – рано или поздно, когда уйдут евнухи, из травы вынырнет лисья мордочка и посмотрит в сторону стола влажными, несчастными глазами. И чье-нибудь сердце обязательно дрогнет, чтобы спровоцировать своего хозяина на безумный поступок – как известно, нельзя подкармливать ничейных животных, иначе они начнут приходить снова и снова.
Так они когда-то познакомились с Идрис, а щедрой рукой, предложившей ей пищу, стала детская еще ладонь Газаля. Разумеется, ничего особо умного из этого не вышло, но понемногу даже Хамед начал относиться к навещавшей их девчушке с лисьими ушами без обычного скепсиса. Ее вкрадчивые повадки и типично лисья осторожность – за все это время она ухитрилась ни разу не попасться на глаза евнухам – напоминали мадьяру его самого. К тому же Идрис не брезговала выполнять небольшие просьбы, вроде той, которую она выполнила сегодня. Правда, Хамед сильно подозревал, что она открыла далеко не все свои секреты – как упоминалось выше, россказней про лис ходило великое множество.
Была даже байка, согласно которой лисы появляются на свет уже вполне взрослыми, готовыми к вечному голоду и вечной борьбе, а их невинный облик служит только для маскировки. Так что Хамед вовсе не был уверен, что Газалю сильно повезло.
-Достойный отпрыск папочки. Ну и тварь… Надеюсь, она хоть бесплодна? – мадьяр закусил губу, глядя в ту сторону, где на полянке все еще мирно спал Фаиз, положив голову на расслабленную ладонь. – Ну да шайтан с этими детьми. Хоть с ними возиться не придется. Теперь осталось повторить то же самое с Кимом – и считай, дело сделано.
-Так просто? Ты умен, как дервиш, приятель, я бы никогда не придумал. Может, отметим? У меня еще заначка осталась, - Миджбиль беззаботно посмотрел на Фьянира. Улыбка медленно погасла на породистом, мужественном лице:
-Что-то не так? Не хочешь пить – не пей, вот уж никого заставлять не собираюсь…
-Мы не будем ничего повторять с Кимом, - четко выговорил карсец, и мадьяр с Бени-бар-Кохба одновременно изумленно обернулись в его сторону. Вид у Фьянира был решительный и не слишком дружелюбный, поэтому Миджбиль непонимающе замолчал, а Хамед сузил влажные глаза с вспыхнувшим в их черно-фиолетовой глубине недобрым огоньком.
-А почему, собственно, нет? – поинтересовался он голосом, похожим на истекающие медом соты. Фьянир в упор посмотрел на него:
-Потому что это слишком нечестно. Все равно как в драке - ударить между ног. Девчоночий прием. И вообще… Может, хватит издеваться над людьми?
-Мммм? – вопросительно протянул Миджбиль, а Хамед недовольно заметил:
-Кажется, мы уже разобрались с этим в прошлый раз. Или ты из тех, кому надо повторять дважды? Ладно, я терпеливый. Мы делаем людей счастливыми, дошло?
-То есть, переводя с твоего языка на нормальный – развлекаетесь за их счет, - ожесточенно фыркнул Фьянир. – И мне уже надоело на это смотреть. Вы их и за людей-то, похоже, не считаете… А если с парнишкой что-нибудь случится? Я бы на его месте точно решил, что спятил!
-Ты неправ, приятель. Если бы не мы, он бы покончил с собой, - заметил Миджбиль. – Не сегодня, так в следующий раз. У него в голове жуков больше, чем у нас всех вместе взятых…
Карсец сурово взглянул на него:
-Поэтому я не пойду рассказывать про вашу затею евнухам. По крайней мере, не сразу, а только если этот, - он кивнул на мадьяра, - снова выкинет какой-нибудь фокус.
-Так сходи, - вкрадчиво предложил Хамед. – Нет, правда – взял бы и сходил. Ходить вообще полезно.
-Ах да, я и забыл, у тебя все схвачено, - Фьянир усмехнулся, и Миджбиль заинтригованно поднял брови – усмешка у подростка вышла отнюдь не детской.
– Ну что ж, тогда – не стану мешать, - спокойным тоном сообщил карсец. Хамед с деланным интересом разглядывал стоявшего перед ним человека, осмелившегося возразить, да еще так нагло. Взгляд мадьяра, вдруг ставший умным, не сулил нахальному подростку ничего хорошего. Миджбиль переводил взгляд с одного на другого, начиная расстроено хмуриться – молодой наложник не только вел себя чересчур агрессивно, но и обращался только к Хамеду, будто Миджбиля рядом и в помине не было. Бени-Бар-Кохба открыл рот, чтобы вмешаться, но Фьянир его опередил:
-Теперь-то я точно знаю, чем развлечь Повелителя, когда он обратит на меня внимание. Как ты думаешь, ему понравится сказка о том, как в его море хозяйничает другая рыбка? Что, нечего сказать? Словом, сворачивайте-ка лавочку и направьте свою энергию на мирные цели. Взрослые же мужики. Кулачные бои устройте, что ли! – брякнул вредный подросток, упрямо задрал голову и с прямой, решительной спиной удалился с полянки, оставив двух своих «приятелей» обмениваться озадаченными взглядами.
На какое-то время на поляне воцарилась тишина, только в зарослях заливались, празднуя вечернюю прохладу, певчие птицы.

URL
2009-07-23 в 11:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Что смотришь? Поздравляю, это ты его подобрал! - наконец, недовольно бросил Хамед и раздраженно смахнул с плеча спланировавшего откуда-то с ветки кузнечика. Вернее, попытался это сделать, но насекомое вцепилось в шелковую накидку всеми конечностями.
-Дошло, чем это может кончиться? – Хамед глянул на Миджбиля сквозь завесу упавших на лицо кудрей, и глаза у него были злые. – Кажется, у нас неприятности. А вдруг он действительно возьмет – и растреплет Повелителю?
-Тогда мы нарвались, - ничуть не расстроено подтвердил бывший офицер янычарского войска. – Стой спокойно, - он шагнул ближе и аккуратно оторвал кузнечика от его интересного занятия. Правда, для этого Миджбилю пришлось спустить накидку с узкого смуглого плеча, после чего Бени-Бар-Кохба с минуту полюбовался на то, как кузнечик пытается пробежаться по его смуглому крепкому запястью, и лениво сдул его на траву.
-Кажется, нашу затею придется оставить, и так много сделали. Не волнуйся, не станет он трепаться, не такой человек…Ну, чем займемся дальше? – весело поинтересовался он, все еще стоя к Хамеду так близко, что со стороны это можно было бы принять за начало любовной игры. Мадьяр как раз с томно прикрытыми глазами вдыхал исходивший от его сильного и выносливого тела возбуждающий мужской запах, когда его догнало осознание сути вопроса.
-А Эль знает, - он в последний раз втянул тонкими ноздрями воздух, отступил и со смутным сожалением поправил накидку. Вздохнул, привычно пряча глаза:
-Кулачные бои – неплохая идея, но боюсь, желающих не наберем. Не на Авада же с Махмасом рассчитывать. Шайтан, так и впрямь соскучиться недолго! Ладно, приятель, пойдем во двор, а там уже что-нибудь придумаем…



Место отправления: Троллеборг, Карс.
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Февраль сего года.
«Здравствуй, дорогой кузен!
Твое долгое молчание меня весьма насторожило – и это после последнего письма! Мне показалось, ты все же сумел приоткрыть собственную душу без ущерба для стилистики и орфографии. Должно быть, тебе было трудно, но можешь собой гордиться – я верю в то, что ты написал правду. Боюсь, правда, кое-какие мои выводы могут не прийтись тебе по вкусу. Хотя, в любом случае ты всегда можешь отбросить их в сторону - я полностью признаю за тобой большее право судить о подобных вещах. Мы с братом почти сто лет росли в условиях полной изоляции – ты пишешь, тебе было удивительно, почему нас не было видно на улицах и отчего мы не принимали участия в бурной, как я догадываюсь, жизни родственников? Что ж, настало мое время приоткрыть покров тайны, которым отец окутал наше с Дэви существование.
Сегодня для этого отличное время – мы только что вернулись из путешествия на драккаре, и мой брат отправился охотиться на волков. Волков в Карсе великое множество, и с местными людьми у них длительная, не прекращающаяся вендетта. Сегодня вторые решили отомстить первым за своих пропавших в лесу собратьев, а вместе с ними отправился и Дэви. Он без труда нашел общий язык с жителями Троллеборга – они и порядочные дикари, но когда брату нужно, он становиться почти таким же обаятельным, как ты, дорогой кузен. Думаю, в мыслях он все же посмеивается над ними, впрочем, сохраняя предельную серьезность внешне. Мне кажется, ему просто хочется своими глазами увидеть забавный обычай – здесь охотники пьют кровь только что убитого ими животного, твердо веруя, что это принесет им силу. Так что он вернется только темным вечером, утомленный долгой ходьбой и обилием впечатлений, а я, в которой подобный обычай вызывает лишь брезгливость, осталась в снятом нами доме, где окна выходят на море.
И может быть, из-за того, что оно сегодня такое спокойное, полное чаек в белоснежных одеждах, прорезающих хмурую небесную гладь, меня всю знобит от тоски. И кажется, что в моей жизни, похожей на это дремотное море, нет ни серьезности, ни цели, как у твоей бедняжки Адиаэль. Должно быть, Дэви тоже чувствует это, иначе отчего он предпочитает занимать самого себя чем угодно, лишь бы это приносило удовольствие и кормило его ненасытное любопытство?
Знаешь ли ты, что такое одиночество, кузен? Не думаю, ты всегда был окружен кем-то, кто восхищался тобой, любил тебя, просто был рядом. Наверное, для тебя это важно – никогда не оставаться одному… Наша изолированность от себе подобных началась с рождения и закончилась ровно год назад. Праздники не в счет - нас выводили на публику, как дрессированных обезьянок, а затем мы оставались в своих таблиниях до тех пор, пока не расходились гости. Минуты, проведенные среди родственников, были единственным временем, когда мы видели свою мать – предполагаю, что отец откупился от нее, предоставив свободу действий в обмен на детей. И если раньше я порой очень хотела видеть эту женщину, то сейчас я ничуть по ней не скучаю.
Нельзя скучать по тому, кто с такой легкостью тебя бросил – это никому не нужно.
Иногда мне думается, своего отца я тоже ненавижу. Распорядившись нашими жизнями и отняв у нас то, что в избытке было у тебя – свободу выбора и роскошь общения, он не сумел дать нам хоть что-нибудь взамен. Хоть и пытался - возможно, именно такие, как ты, были причиной его поступков. Понимаешь ли, кузен, отец очень хотел вырастить нас так, как это делают со своими детьми дроу, и он использовал все известные ему способы – изоляция, вхождение в транс в наглухо запертой комнате, различные упражнения, на которых мне бы не хотелось останавливаться, и бесконечное вбивание в наши головы идеалов, совершенно чуждых тем, на которых рос ты. Видишь, он старался – и это вовсе не его вина, что мы остались в собственном уме, не перейдя ту грань, которую переходят сиды, ищущие последнее удовольствие в водах легендарного горного озера.
Впрочем, было время, когда мы стояли на самом краю, и как знать, может быть, нам еще придется туда вернуться.
Итак, отец не собирался выпускать нас из вида, но его постоянно отвлекали общественные обязанности за пределами домена. Что касается матери, то она предпочитала находиться где угодно, только не в домене мужа. К тому же, думаю, отец осознавал, что сам не является тем совершенным существом, которого пытался сделать из нас. Однажды он совершил очередную поездку в Бхарат и привез нам двоим совершенно особый подарок: воспитателя-раба, которого затем около сотни лет поил Вином Молодости. Ты, вероятно, удивишься, но ему вовсе не было жаль тратить магическую и довольно дорогую жидкость на обычного человека – сделанная на свой страх и риск покупка неожиданно обернулась настоящей удачей.

URL
2009-07-23 в 11:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Во-первых, наш воспитатель был довольно красив уже в тот момент, когда мы увидели его в первый раз, а потом из-за постоянного применения продлевающей жизнь и молодость магии, приобрел нехарактерную для людей, но и не сидовскую – особенную, загадочную и притягательную красоту. Мы оба знаем: для нас очень важно видеть рядом с собой красивые лица, одеваться в красивую одежду, слышать красивую музыку, и даже в словесных поединках, к которым отец готовился по вечерам, всегда было больше красивых слов, чем дела. Если подумать, зрелище крови рабов, впитавшейся в опилки арены, тоже приносит своеобразное эстетическое удовольствие, хотя и на любителя. Например, отец всегда считал, что заставлять рабов драться насмерть ради забавы – просто расточительство, которое вполне можно заменить более утонченными наслаждениями.
Во-вторых, отец покупал Ежи, исходя не только из соображений услады для глаз. Ему было нужно существо, которому он мог бы без опаски доверить великую миссию по воспитанию детей. И, как ни удивительно, он нашел то, что нужно - но не среди сидов, которым доверял так же мало, как и ты, кузен.
Я часто представляла себе эту сцену: тонкий пятнадцатилетний человеческий подросток, ничуть не загорелый, с прямой спиной и отрешенным лицом, одинаково не похожим ни на восточный, ни на западный тип, спокойно сидит на краю бассейна во дворе дома эль-рийядского работорговца. Он очень занят – кормит крупных оранжевых рыб крошками припасенной лепешки. А из тени колонн, украшенных изразцами, за ним молча наблюдает высокий и статный сид с ироническим взглядом, в котором тонкий, изощренный в политике ум маскируется под показную беззаботность. Внезапно подросток, бросив в воду последнюю крошку, без малейших колебаний поворачивает голову туда, где его уже поджидают перемены, и становится видно, что у него странные, удивительные глаза – чистого, нездешнего пронзительно-серого цвета.
Их взгляды встречаются – будущий покупатель приятно поражен теплотой, которую излучают глаза его будущей покупки, несмотря на окружающие их темные круги, какие бывают от долгой бессонницы. Внезапно опытный и прекрасно умеющий разбираться в чужих мозгах сид понимает - под расшитой жилеткой, выставляющей напоказ белое, как мрамор Валатерры, тонкокостное и явно не склонное к полноте тело, бьется горячее, способное любить сердце. Сид молча смотрит на худощавого подростка и думает о своих детях – у него их двое, мальчик и девочка, еще совсем маленькие, одинаково умильные и остроухие, но уже сейчас ничуть не похожие друг на друга. И его холодное, гордое сердце тоже начинает биться горячее, в унисон с сердцебиением молодого русоголового раба. Сид улыбается своим мыслям – губы сидящего перед ним подростка трогает нерешительная ответная улыбка, и сразу становиться ясно, что злиться этот человек не умеет и не хочет.
В Валатерру они возвращаются вместе. Душа сида радуется еще больше, когда он видит, что дети без ума от его нового приобретения. Избалованные рабынями-нянями крошки притихли, не шумят и не ссорятся, наоборот - они сосредоточены и слушают, как рус тихим голосом рассказывает им какую-то сказку, подобных которой здесь, в домене чистокровных сидов, еще не слышали. Должно быть, поэтому глаза детей так горят – о, они вполне довольны игрушкой, и проходит еще немало, а по человеческим меркам - слишком много времени прежде, чем стирается восторг новизны.
Пятнадцатилетний подросток вырос и превратился в красивого юношу с легкой походкой, мягкой улыбкой и ясными глазами. За сто с лишним лет у него не появилось ни одной морщины – ты ведь знаешь, как действует Вино Молодости. Мы росли, не покидая отцовского домена, умнели на книгах и в разговорах, постепенно начиная понимать, что происходит вокруг, а он - не менялся, оставаясь единственной доминантой, краеугольным камнем нашего замкнутого мирка. Иногда, когда по приказу отца я оставалась одна в комнате и медитировала, то, прежде чем уплыть в полное призраков души состояние, всегда представляла себе Ежи. Брат переносил эти сеансы легче, а мне всегда было страшно заблудиться в обволакивающей сознание тьме, и я хваталась за любую соломинку, дабы суметь вернуться обратно. И уже точно знала, что Ежи ждет меня за дверью - он рисковал нарушать приказы хозяина, чтобы успокоить двух порядком перепуганных детей.
Он учил нас всему, что знал сам: например, тому, что жизнь похожа на реку, в которой есть два камня – любовь и доверие, а остальное – всего лишь вода, переменчивая и быстротечная. Ежи умел красиво говорить, наверное, этот дар был дан ему от природы, вот только жаль, что со временем моей слепой веры в его слова значительно поубавилось. Впоследствии я стала относиться к ним как к песне о том, чего не бывает. Я и сама не поняла, в какой момент это произошло – вероятно, отец где-то ошибся, или наши умы оказались крепче, чем он рассчитывал. По крайней мере, правду ото лжи мы, в конечном итоге, отличать научились.
Дэви был старше и понял, в какую нелепую историю мы угодили благодаря отцу, намного раньше меня. Взрослея, мы с ним часто разговаривали и имели совместные игры, потому что были вынуждены общаться друг с другом – кроме нас и Ежи, в домене было только около десятка рабов с равнодушными лицами и отрезанными языками. Одно время брат приходил ко мне перед сном, чтобы забраться с ногами на мою постель и похвастаться успехами, при этом у него был странный взгляд – возбужденный и одновременно очень сосредоточенный. Этот период в нашей жизни как раз совпал с не менее нелепой историей про «белкокрыс», после которой я всерьез начала опасаться возможностей изощренного разума брата, не признающего реальных фактов.
Впоследствии из рассказов Дэви я поняла, что он добился своего примерно следующим образом: брат методично перерыл отцовскую библиотеку и в старой рукописной книге, которая никогда не видела печати, нашел описание неких редких и необычных растений. Это были маки голубого цвета, которые встретились автору рукописи на самой окраине жаркого Бхарата, в Горах Девяти Сомнений - в местах, о которых знают только местные жители. Горцы провели автора рукописи в затерянное ущелье, где на скалах цветут непривычно большие эдельвейсы с парой десятков лепестков и другие подозрительно большие и необычные цветы, а на отполированных временем камнях, словно потеки смолы на дереве, застыли капли темно-коричневого вещества.
Если дотронуться до него пальцами – на коже сразу появлялись язвы, а если сковырнуть кусок такой «смолы» и подержать его в ладони, то уже через пару недель рискнувший проделать это умирал с превратившейся в лохмотья кожей. Горцы называли (а, вероятно, называют и по сей день) ущелье «Черная смерть» и инстинктивно обходили стороной, не желая раньше времени отправляться туда, откуда можно вернуться только с помощью магии оживления...
Больше никаких сведений о загадочном веществе в рукописи не содержалось, и его вполне можно было бы посчитать бредовой выдумкой неизвестного автора – мало ли людей и других существ описывают вымышленные путешествия, не вылезая из уютного кресла. Но брата словно вело чутье – он накинулся на новую информацию с жадностью голодного хищника. Отцу - кажется, я уже упоминала об этом - пришлось по вкусу увлечение сына науками. Более того, он расценил его как явный признак своей победы в деле воспитания идеального потомства. Как всегда, видя только то, что ему хотелось видеть, он выполнил каприз Дэви – за Валом были разысканы и куплены за большие деньги сложные научные трактаты, в которых брат нашел остальные кусочки мозаики.
Оказалось, что такую смолу собирали для своих эликсиров восточные алхимики, а также знали западные лекари, большие специалисты по изготовлению всевозможных ядов. Рецепт был очаровательно прост: под постель неугодного человека подкладывался совсем небольшой кусок темно-коричневого вещества, после чего тот медленно умирал от беспричинной тошноты, малокровия и какой-нибудь неожиданно открывшейся болезни. А чтобы не попасть в собственную ловушку, и на западе, и на востоке одновременно додумались до способа защиты – по неизвестным науке причинам, от «черной смерти» помогали перчатки со свинцовыми вкладками и широкий, обшитый свинцовыми пластинами фартук. Яд стоил невероятно дорого, поскольку даже в этом одеянии его создатели сильно рисковали – но никто из покупателей ни разу не пожаловался на отсутствие эффекта. Кроме одного пикантного случая: как-то раз высокопоставленная особа, умиравшая от воздействия такого яда, все же ухитрилась завести прямого наследника. Правда, то, что родилось, весьма мало смахивало на человека, но оказалось жизнеспособным, и ему перешло по наследству состояние убитого, а многочисленные родственники остались ни с чем.

URL
2009-07-23 в 11:40 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Думаю, моего брата в первую очередь вдохновили описания влияния вещества на изменение формы живых существ. Фартук и свинцовые перчатки появились в нашем домене спустя пару месяцев после того, как Дэви заикнулся об этом отцу. Последний не поленился выложить на его затею множество средств, он был вполне доволен и ничего не знал – ни о том, как Дэви часами стоит у окон и рассматривает оживленную улицу, пытаясь поймать момент, когда по уличной галерее, увитой плющом, пройдет один беззаботный эльф старше его лет на двести. Ни о том, как старательно брат копирует перед зеркалами – твои манеры, дорогой кузен, твой уверенный вид, который мне всегда казался до глупости высокомерным, твердую осанку и снисходительно-веселую циничность повадок. Он словно репетировал спектакль, и у него было достаточно времени, чтобы добиваться почти идеального сходства.
Собственно, мы оба никуда не спешили. К тому времени мы превратились в хладнокровных эгоистов, замкнувшихся каждый в своем одиночестве и прекрасно научившихся скрывать его перед лицом того, от кого всецело зависели – от собственного отца. По крайней мере, этого он от нас добился – по степени показного спокойствия мы могли бы дать фору любому отпрыску дроу. Ты не представляешь, до чего мило и непринужденно проходили наши семейные трапезы, хотя мы все трое могли бы посоревноваться по степени безумности мыслей и идей! Впрочем, тогда я оказалась слишком занята своими собственными делами, чтобы обращать внимание на отца или брата. Наверное, это было хорошее время, я вспоминаю о нем с улыбкой, потому что тогда – возможно, я была счастлива.
Обрести счастье оказалось весьма легко – признаюсь, я был удивлена, узнав, что ты дошел до этого собственным умом. Извини, кузен, я никогда не верила, что помимо яркой красоты и гордо поднятой головы в тебе есть хоть что-то, за что стоило бы бороться, и не могла понять, почему из всех сидов Валатерры Дэви потянулся именно к тебе. Как бы то ни было, теперь мы оба знаем нехитрую истину – одиночество есть не что иное, как отсутствие рядом существа, которое значит для тебя больше, чем ты сам. А способ избежать одиночества – полюбить всем сердцем, не ждать любви, а любить самому, бескорыстно и безоглядно, оберегая от любой беды, не рассчитывая на сделку и почти не имея надежды на успех.
Это – самая правдивая правда из всех. И я не вполне понимаю, почему бы тебе, кузен, было просто не рассказать об этом Адиаэль и тем самым не избавить себя и ее от лишних хлопот?
Я даже помню, как все началось – я увидела Ежи выходящим из таблиния после полуденного сна и едва не забыла о том, что даже бессмертным сидам полагается дышать. Это было странно: будто я раньше никогда не видела, как Ежи бесшумно ступает на ковер в коридоре и потягивается с выражением лица человека, сладко проспавшего половину своей жизни. Помню его волосы - распущенные, прямые, светло-русые и длинные, почти до колена. В них безнадежно запутались солнечные зайчики из верхнего окна. Помню его улыбку, адресованную мне, – безмятежную и невыразимо добрую. Так улыбаются дети, пока их ясный взгляд не затуманиться от первых взрослых мыслей. Помню, что забыла, зачем шла к нему - посоветоваться о странном поведении брата. Вообще, забыла обо всем, разглядывая своего воспитателя широко открытыми глазами и трепеща от первой любви, нахлынувшей неожиданной стремительной волной.
Как оказалось после, именно в этот момент я совершила первую ошибку, которая в итоге привела к цепочке последующих. Так получается, если не схватить вовремя нужный конец нити и не заставить клубок остановиться раньше, чем он окончательно запутается. Даже в моем сегодняшнем тоскливом настроении следовало бы обвинять только меня, а вовсе не брата. Боюсь, тогда он уже не был в состоянии здраво оценить то, что творил. Мне нужно было поговорить с Ежи в тот день, и, возможно, кое-кто остался бы жив, а кое-кому не пришлось бы в спешке покинуть Валатерру, увы, навсегда.
Речь шла о Марко. Дэви даже не пришлось прикладывать усилий – Марко сам выбрал его. Это был огромный сильный мужчина, обладавший опасным звериным очарованием, выходец откуда-то из южных колоний. Неудивительно, что он прекрасно ладил с животными и, по приказу отца, был поставлен управлять шумным зверинцем, где, помимо крыс, находилось множество удивительных экземпляров, собранных по всему миру.
Как истинный сид, отец не жалел денег на ненужную роскошь, приносящую удовольствие.
Я точно не знаю, когда это произошло, но как-то раз, зайдя в зверинец за новой партией для своих сомнительных экспериментов, брат вдруг оказался лежащим на прохладном мраморном полу и придавленным к нему слишком крупным для молодого юноши телом. Как и у остальных рабов в нашем домене, у Марко был отрезан язык, поэтому вместо слов он сразу приступил к действиям. Дэви сам пришел ко мне однажды вечером и рассказал о случившемся. Он прекрасно знал: я никому не скажу, потому что в нашем безмолвном заговоре против отца мы выступали на одной стороне.
Мой начитанный братец сразу разобрался в ситуации, но не стал кричать и звать на помощь. Ему не было особенно приятно, но он терпел, пока Марко, глухо рыча, окончательно не насытился его тогда еще совсем хрупким, белоснежным и сладко пахнущим телом. А потом пришел еще раз и стал приходить каждый день, застывая на пороге зверинца и ожидая, пока раб вытрет руки и подойдет к нему, чтобы взять прямо на полу, между рычащих и пахнущих зверьем клеток, со всей своей необузданной южной страстью.
История меня удивила – я смотрела в бесстрастное лицо брата и никак не могла понять, почему он позволяет так с собой поступать? Неужели ему не понятно, что могучий раб, отнюдь не выглядевший счастливым и сам похожий на запертого в клетку зверя, использует хозяйского сына, чтобы чувствовать хоть иллюзию контроля над ситуацией? Или, что еще хуже, это - просто месть униженного южанина своим хозяевам? Я даже нашла в себе силы мысленно удивиться – Дэви всегда рассуждал логично и вряд ли пошел бы на такую странную связь, не имея к этому достаточных причин. Но я была слишком увлечена своим открытием, касающемся Ежи, и мне даже не пришло в голову, что брат тоже ищет способ уйти от всего того, что нас окружало.

URL
2009-07-23 в 11:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Теперь, конечно, мне многое стало ясно - уж не потому ли Дэви делал это, что он частенько видел тебя в окне в обнимку с каким-нибудь высоким и сильным сидом, дорогой кузен? Здесь нет твоей вины, ты ничего не знал, и никто не знал, только все старания отца уже тогда пошли прахом. Это было бы вполне справедливо, если б не испортило жизнь не только нам, но и тем, кто оказался с нами связан.
Как будто мы все очутились в одной лодке – и эта лодка дала течь прямо посреди океана.
Первым всю плачевность ситуации ощутил на своей шкуре Марко. Не знаю точно, что между ними произошло - не то раб позволил себе лишнее, не то брату надоело играть в жертву, а может, Дэви так и планировал с самого начала. Ему, разумеется, не слишком хотелось, чтобы узнал отец. Не секрет, что доверять рабам может только глупец, и даже не имея злобы конкретно против хозяйского сына – а Дэви был очень послушным любовником, быстро набирающим опыт - рано или поздно Марко мог сорваться.
Словом, раб вдруг стал выглядеть подавленным – не знаю, что ему говорил Дэви, только они часто беседовали, сидя на рукотворном островке посреди бассейна с зубастыми рыбинами, для которых специально доставлялась соленая вода из Красного моря. Вернее, Марко молчал, поскольку был безнадежно нем, а беседовал, в основном, Дэви. Должно быть, это были странные монологи - пару раз у меня была возможность наблюдать эту картину. Брат сидел почти неподвижно, с прямой спиной и опущенными ресницами, он что-то тихо говорил рабу, а по воде перед ними плыли, кружась, огромные лотосы. А однажды, зайдя предупредить брата о том, что вернулся отец, я увидела, как Дэви стоит, выпрямившись во весь свой уже высокий рост, а Марко на коленях обнимает его ноги, и по лицу раба бегут горячие, крупные, неудержимые слезы. Пока мы шли между деревьев перистиля к дому, брат выглядел несколько рассеянным, но я вновь не стала спрашивать.
Если честно, тогда мне хотелось только проводить как можно больше времени с Ежи - за книгами и неторопливыми беседами о том, чего не бывает. И тот факт, что брат не мешал, занимаясь какими-то своими, иногда довольно подозрительными проблемами, меня вполне устраивал. Словно мы заключили молчаливый договор: «Ты не суешь свой нос в мои дела, а я не лезу в твои». Так могло бы продолжаться и дальше - но то, что он выкинул в тот раз, привлекло, наконец, мое внимание.
Марко покончил с собой в ту же ночь. Это оказалось довольно просто – он вошел в бассейн с зубастыми рыбинами, а утром из покрасневшей воды крючьями выловили окровавленные куски мяса. Отец вряд ли стал бы посвящать меня в столь нелицеприятные подробности, но Дэви не преминул похвастаться успехами, сидя на моей постели и задумчиво обкусывая ноготь на мизинце. «Это было совсем нетрудно, - добавил брат с усмешкой. – Он и сам был готов, оставалось только придумать подходящую причину».
Его слова поразили меня до глубины души. Может, нашу расу и можно назвать жестокой, но это – скорее жестокость любопытных детей, равнодушных к вопросам добра и зла. А если среди нас и есть те, кто получает удовольствие от насилия, то не больше, чем у других рас. То, что говорил Дэви – было ненормально. Помню, меня пробрала крупная дрожь от осознания того, что родной брат мог совершить такую ужасную вещь – подтолкнуть живое существо к гибели.
«Неужели тебе не было его жалко?» - спросила я, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез. Ты прекрасно знаешь, кузен, что у женщин есть привычка защищаться от всего слезами - лично я не стала бы доверять плачущей женщине. Дэви странно посмотрел на меня и пожал плечами: «Поверь, ему так только лучше. Ты не знаешь, он был очень несчастен».
«Умереть - лучше, чем достойно нести ношу, предназначенную Судьбой? – потрясенно прошептала я. У меня в голове не укладывалось, как после содеянного можно было оставаться абсолютно спокойным.– Или лучше – стать убийцей?! Мне стыдно за тебя, брат, я бы никогда такого не сделала!».
«Убийца – слишком сильно сказано. Марко покончил с собой. Он оказался достаточно силен, чтобы признать поражение. Не вижу повода обвинять меня в его решении, - с веселой иронией парировал Дэви. – А насчет достоинства – ты же носишь заточенные шпильки, чтобы избежать позора или насилия? А у меня для таких случаев есть яд».
«То-то я смотрю, ты им воспользовался!», - меня хватило только на откровенно едкий тон, который брат проигнорировал, махнув рукой:
«Не думал, что ты такая впечатлительная… Ладно, тогда я, пожалуй, уйду. Меньше всего мне хочется потревожить твой сон. Просто выкинь его из головы, сестренка, и спи спокойно», - с этими словами Дэви спрыгнул с постели и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги были твердыми и уверенными - как у того, кто ничуть не сомневается в своей правоте. А мне все еще хотелось его ударить или швырнуть что-нибудь вслед, и я сдержалась, только подумав о том, что сказал бы на это Ежи. Его осуждение или одобрение все еще оставались для меня самой важной вещью на свете.
Вместо этого я дождалась, когда Дэви после краткого перерыва на раздумья и отдых выбрал себе другого любовника. Как я и подозревала, в его ловушку угодил один из рабов – меня даже не удивила легкость, с которой брат соблазнил мужчину. Во время наших странствий я заметила, что любой сид оказывает на низшие расы странное воздействие: их будто притягивает и отпугивает одновременно наша высокомерная красота, изящная манера держаться и Боги ведают что еще. Относясь к нам со вполне закономерной опаской, они охотно отдают многое, чтобы попасть к нам в постель, и даже самый обаятельный человек проигрывает в эффектности рядом с вполне заурядным сидом.

URL
2009-07-23 в 11:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Так что найти себе нового любовника оказалось для Дэви ничуть не сложнее, чем избавиться от старого. Мне, в свою очередь, было совсем не сложно узнать, где они встречались, и «случайно» направить туда отца во время прогулки по перистилю. Я пережила момент триумфа - брату пришлось ощутить на себе всю силу негодования взрослого сида, которому всегда нравились породистые лошади, роскошные вещи и совершенные дети, которых не было у других.
Это была открытая и страшная ссора. Дэви высказал вслух все, что к этому моменту пришло ему в голову, включая очевидное: только полный безумец мог так испортить жизнь своим детям и пока что добился лишь того, что мысль об отцеубийстве уже не кажется такой страшной… Я была готова подписаться под каждым его словом, а отца он, кажется, довел до настоящего бешенства. Оба, не скрываясь, кричали друг на друга, а я прислушивалась к их ссоре с замиранием сердца, стоя в коридоре возле искусно задрапированных портьер и будучи готова в любой момент спрятаться.
Внезапно в комнате наступила тишина, в которой отец негромко и угрожающе произнес: «Без меня ты никто. Советую помнить об этом». А затем снова раздались крики брата – на сей раз, это были крики боли, должно быть, отец использовал трость, с которой гулял по саду. Спустя минут пять Дэви вышел, встрепанный и раскрасневшийся. Его пошатывало, по подбородку бежала струйка крови – вероятно, он слишком сильно прикусил губу. Взгляд у брата был злой и растерянный, беспомощно блуждающий по стенам. Я уже стояла за портьерами, и сердце у меня снова было не на месте, но уже по другой причине – внезапно я поняла, что я поступила с Дэви точно так же, как он - с Марко.
Я предала того, кто мне доверял. Еще не разучился доверять, если приходил по вечерам, чтобы поговорить.
От этой мысли внутри меня вдруг стало горько, как если бы я съела незрелую маслину. «Но, может, это хоть чему-нибудь его научит?» - постаралась я успокоиться и, поскольку горький вкус во рту все еще соседствовал с горькими мыслями, отправилась разыскивать Ежи, обладающего великой тайной силой утешать страждущих. Нет, я не собиралась ничего рассказывать, ничуть не сомневаясь - он бы меня не одобрил. Если уж я сама себя не одобряла…
Мне просто было необходимо поплакать у него на коленях, и чтобы добрая, терпеливая рука при этом осторожно гладила меня по волосам.
На руку и колени, впрочем, можно было не рассчитывать – у Ежи была еще одна особенность, делавшая его для отца просто находкой. Кроме дара убеждения и глубокой внутренней чистоты, он обладал болезненным неприятием прикосновений. Иногда казалось, каждое касание к другому живому существу для него было – как болезненный удар: дорогое мне лицо судорожно изгибалось, он кривил губы с невыразимо несчастными глазами и вполне мог упасть в обморок. С таким воспитателем дети были в полной безопасности, из него никогда не вышло бы второго Марко, и не только из-за абсолютно иного характера.
Стоит ли говорить, что это еще больше подогревало мою любовь, заставляя постоянно искать его общества и теплого взгляда, – чем запретнее и неприступнее плод, тем больше хочется его получить, верно?
Я искала своего любимого везде – в перистиле, среди цветов, в библиотеке - среди книг, трактатов и старинных манускриптов, в его таблинии, где было уютно, светло и пахло левкоями, в атрии, где рабы чистили центральный бассейн, наконец, в таблинии Дэви, где мой брат каждый день в набитом свинцом фартуке и с длинными щипцами махал перед носом очередной несчастной крысы куском привезенного из гор смертоносного вещества. И когда я искала его у брата, интуиция вдруг подсказала подкрасться к двери и заглянуть внутрь как можно тише.
Ежи был там. Он сидел на полу рядом с кроватью, раскинув полы длинной светлой туники, и смазывал спину Дэви мягкой тканью, которую смачивал в кувшине с холодящим раствором. Разумеется, он тоже слышал ссору – думаю, ее слышал весь домен – и инстинктивно выбрал из нас двоих того, кому действительно была нужна помощь.
Я зачарованно смотрела, как ловко и осторожно тонкие пальцы касаются изуродованной кожи, как брат мучительно вздрагивает, как второй рукой Ежи гладит его по волосам, тихо убаюкивая своим мягким, выразительным голосом: «Все пройдет, он еще поймет, все будет хорошо». А затем, прямо на моих глазах, Дэви неожиданно обхватил его руку своими ладонями и прижался к ней разгоряченным лбом. Его все еще трясло от пережитого унижения, от нехарактерной злобной вспышки, в глазах стоял какой-то подозрительный туман, как будто он уже мало чего соображал. От былой самоуверенности ничего не осталось – Марко мог бы чувствовать себя отмщенным.
Должно быть, поэтому Ежи не стал отнимать руку – хотя его лицо исказила знакомая судорога, он лишь стиснул зубы и, с бледным, как мраморные колонны, лицом принялся работать над спиной брата дальше. А мне вдруг захотелось ворваться в комнату, закричать, устроить истерику, что-нибудь разбить или кого-нибудь убить.
Он не только прикоснулся к брату, но и позволил держать себя за руку! И это после того, как я, уважая его болезнь, ни разу не осмелилась даже попросить об этом!...
Мир показал мне свою мрачную и лживую сторону. Я еще долго оплакивала утрату веры в справедливость, в том числе в свою собственную, спрятав лицо между подушками в своем таблинии. И потом не разговаривала с братом около недели, стараясь всячески избегать его. Он сам не нашел меня в одном из пустых залов домена. Дэви возник прямо из-за моей спины - неожиданно и неотвратимо, как Судьба.
«Так это ты устроила мне неприятности? Молодец, я и сам не придумал бы лучше», - он засмеялся. Это был очаровательный в своей непринужденности, беззлобный смех, и я, резко обернувшись, посмотрела на брата с недоумением. А он только махнул рукой.
«Все в порядке, я не обижен. Это – хороший урок, я сделал выводы. Впредь буду помнить, что за ошибки надо расплачиваться. Больше ты меня не поймаешь, сестренка, даже не надейся. Но я пришел не для того, чтобы тебя упрекать. Пойдем, мне нужно кому-то это показать… Ты просто обязана посмотреть!».
В его голосе звучало плохо скрытое волнение. Я послушно пошла за ним, заинтригованная непонятным, несвойственным Дэви, которого я знала всю свою жизнь, вкрадчивым тоном. Если честно, он был сам на себя не похож – больше всего в тот момент он был похож на тебя, кузен, но я была слишком подавлена, чтобы заметить и вести себя осторожнее. Брат привел меня в свой таблиний и торжествующе вытянул гибкую руку по направлению к стоявшей в углу клетке, где шевелился комок чего-то пушистого.
Я присмотрелась – как оказалось, совместить две разные вещи означает всего лишь испортить обе. То, что я увидела на дне клетки, было отвратительно.

URL
2009-07-23 в 11:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Боги, что это?» - невольно морщась, спросила я, а Дэви сообщил: «Уникальный гибрид, выведенный с помощью урановой смолки. Я назвал так дрянь, которую мне привезли из гор. В честь Урана», - он гордо кивнул на клетку.
Из пушистого комка на меня глянули несчастные глаза самого нелепого создания, которое я только видела. «Какая гадость! Это так неестественно! Ты же сам говорил отцу, что нельзя взять что-то одно и превратить в его противоположность!» - вырвалось у меня.
«Ты не понимаешь», - ответил Дэви разочарованно. Он просунул руку между прутьев и погладил вялую тварь по шерстке.
«У него нет того, что обычно раздражает в крысах – мерзкого голого хвоста и уродливых розовых ушей. Правда, он с трудом ходит и плохо ест, но факт остается фактом - он гораздо красивее обычной крысы. Если бы я был крысой, то был бы счастлив иметь беличий хвостик и уши с кисточками. По-моему, это очаровательно, определенно, Уран мне удался…».
«Больше, чем Ежи?» - не выдержала я. Брат оглянулся и сощурился, словно о чем-то размышляя. Теперь он вновь стал похож на себя самого, и я внезапно почувствовала, как по моей спине пробежал холод. Словно в комнатах повеяло сквозняком.
«При чем тут Ежи? – озадаченно нахмурился он. – Почему ты вдруг о нем вспомнила?».
«Потому что я ненавижу, когда трогают мою собственность!» - выпалила я, вздрогнув, как от лихорадки, и сцепив руки на груди. Дэви задумчиво кивнул:
«Понятно. И с каких пор наш общий воспитатель стал твоей личной собственностью?».
«С тех пор, как ты положил на него глаз!» - у меня уже не хватало сил остановится. Первая в жизни ревность оказалась сильнее разума. Дэви побарабанил пальцами по клетке с отрешенным видом.
«Даже так? Это многое объясняет… Не волнуйся, сестренка. Мне он совершенно не нужен. Мне нужна только ты. Больше у меня здесь - никого нет», - бархатно сказал он и основа улыбнулся.
Выражение его лица разом отрезвило меня, напугав почти до полусмерти. Я смотрела на улыбающегося брата, остро сожалела о вырвавшихся словах и была готова ползать перед ним на коленях, лишь бы он бросил затею, которая сейчас так явно отражалась в азартно блестящих глазах.
Тогда как перед моими глазами стоял образ Урана, бедного ублюдочного создания, на выведение которого ему не лень было потратить целых пятьдесят лет».



-Ну вот, - утомленно сказал Шурах, откидывая со лба белесую прядь. – Башня Кощея. Как вам это? По-моему - просто ужасно.
Ветка поднял голову, пытаясь разглядеть верхушку цилиндрической башни, которая терялась в густых рваных облаках, льнущих к черной, словно сделанной из цельного куска обсидиана поверхности. Стены блестели так, будто были покрыты лаком. Ниже облаков башня скрывала свои очертания среди дремучего елового леса.
Шурах был прав - действительно, ужасно. Трудно представить, чтобы в таком мрачном и странном месте кто-нибудь хотел бы жить.
Стефан повернулся к своим сотоварищам, хмурым после долгой дороги через непролазную чащобу. Сейчас они устало развалились в укрытии еловых лап, осматривали заработанные во время пути царапины и терпеливо ждали, что скажет главный, каковым не без споров и пререканий все-таки признали Ветку. Именно поэтому он только пожал плечами, глядя на их угрюмые лица. Оптимистично заявил:
-Башню мы нашли. Теперь остается убедить Кощея в том, что он хочет нам помочь. Задача для ребенка.
Единственный среди них ребенок сурово поджал губы, словно говоря: «Ну, попробуй, раз такой умный». А Шурах - озабоченно покачал головой:
-Боюсь, это будет трудно. Большей паскуды… Словом, если вам удастся – считайте, повезло.
-Да кто он вообще такой, этот ваш Кощей? – безнадежно уточнил Тапи-младший, а Ветка обернулся, снова смерив неприступную башню пристальным взглядом. И либо ему показалось, либо где-то в вышине, чуть ниже облаков, на черной стене сверкнули отблески, очень похожие на бойницы в тот момент, когда в них настороженно смотрят заряженные острой сталью арбалеты. Тем временем, Шурах важно поднял палец:
-Наш Кощей – бессмертный!
-Тоже мне, удивил! Я, к примеру, тоже, - не выдержал Тапи-младший, и Ветка был вынужден быстро шагнуть к нему и закрыть готовый сказать какую-нибудь гадость рот тяжелой ладонью.
-Этот милый малыш - слегка двинутый, - объяснил он обиженному русу. – Продолжайте, Шурочка, я пока его держу.
-Так вот, - обиженно добавил сын Бабы-Яги. – Наш Кощей – бессмертный или притворяется. Возможно, его прозвали так потому, что он обитает на самом Краю. А точнее будет сказать, даже не обитает – мотается туда-обратно через Край так, как будто ему все позволено: из мира живых в мир мертвых и обратно. Как Конек-Горбунок весной по стойлу. Мамуся сказывала, никто не может понять, как это у него так хитро выходит…
-Зачем мотается-то? – вроде равнодушно поинтересовался Ветка. Шурах только пожал плечами:
-Бес его знает. Коль мамусе верить, он у живых красных девок крадет, души в мир мертвых отправляет, а тела себе оставляет. Не знаю, может, пугала, чтобы я близко не подходил, хотя я – вроде не девка.
-А ты, выходит, все-таки подходил? - Ветка скептически оглядел тощего, долговязого парня и сделал вывод: -Значит, он – всего лишь коллекционер? Ну, это не так страшно… Надо идти внутрь. Если будем стоять здесь и рассуждать – ничего не изменится. Уж легче тогда мамусину инструкцию выполнить, честное слово.
-Не надо! – побледнел Шурах и окинул крупную фигуру бывшего вулина испуганным взглядом. На всякий случай отступил подальше.
-Жаль, а то я что-то проголодался, да и в баньку хочется, - ухмыльнулся Ветка и, убедившись, что воспитательный эффект произведен, отпустил вырывающегося мальчика. Не обращая на этих двоих шутов внимания, подошел к черной, абсолютно ровной и блестящей стене. Постучал по ней костяшками пальцев:
-Эй, есть кто дома? Почта!
-Придурок, - презрительно бросил Тапи-младший. – И ты считаешь, тебе откро…
Договорить он не успел – часть башни рухнула вниз, примяв молодые елочки и подняв облако пыли. Шурах уважительно кивнул – Ветка даже не пошевелился, ни когда рядом с ним упала тяжелая плита, снабженная подвесными цепями, ни когда из темного проема вдруг повалил смрадный дым.

URL
2009-07-23 в 11:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Если честно, я вот что думаю, - сказал окутанный клубами дыма Стефан себе самому, потому что размышлять вслух было легче. – Все правильно. В реальности тоже есть Кощей – на Рыбацких островах о нем даже складывают былины. Я думаю, это обычный маг, выкормыш Зурбагана, а то и - беглец из него, который построил в наших лесах свою башню. Возможно, он даже занимается оживлениями – то есть, работает с миром мертвых. Но то, что сидит здесь, - может оказаться кем угодно. Любое из порождений моей фантазии, так что нам нужно быть очень осторожными.
-Да я и сам понимаю, - прервал его Тапи-младший. – Я только не понимаю, как ты догадался, что он откроет?
-Это же - моя голова, - честно ответил Стефан, заглядывая в проем. Ветер уже разнес дым вместе со смрадом, а на их месте образовалась идущая наверх лестница – желтая и сверкающая, даже на вид – очень скользкая.
-Знаешь, по-моему, тогда ты - не совсем нормальный, - заявил Тапи, тоже опасливо заглядывая внутрь и морщась.
-Мне всегда говорили, что у меня – черное чувство юмора, - согласился Ветка. – Эй, хозяева дорогие, принимайте почтальона!
Ответа он, ясное дело, не дождался. При попытке хоть что-нибудь разглядеть – черт бы побрал это человеческое зрение! - он не увидел ничего, кроме бесконечных ступеней, плотно прилегающих к черным гладким стенам и уходящих вверх, в темноту. Никаких перил для желающих попасть внутрь не полагалось. Если бы он уже не был мертвым, то всерьез обеспокоился бы возможностью сломать себе шею.
-Похоже на ловушку, - признал он. – Мне бы какое-нибудь оружие. Шурочка, как насчет…
-Бесполезно. Против Кощея с мечом – как против Колобка с удавкой, - отмахнулся рус. – Если он открыл дверь, значит, вы ему приглянулись. А уж если ему кто приглянется… - Шурах, не закончив фразы, вдруг залился краской. Ветка насмешливо посмотрел на него, но говорить ничего не стал – все-таки здесь наблюдались дети, и, кстати, насчет детей…
-Ты останешься здесь.
-Как бы не так, размечтался! Я иду с тобой, - гневно сверкнув глазами цвета оливок, Тапи-младший решительно схватил бывшего вулина за руку. – Ты не можешь меня с ним бросить! Он мне не нравится!
-А кто тебе вообще нравится, урожденное чудо природы? – искренне удивился Стефан. – Сам же меня ненормальным называл.
-Ты отвратителен, - бесцеремонно подтвердил мальчик. – Большой, грязный подлюга. Но так как я умный, то из двух зол выбираю меньшее. Ты хотя бы надежный, - он покосился на Шураха, а тот сделал вид, что не оскорбился:
-Я-то по-любому с вами не пойду. И даже не уговаривайте. А то у этого мерзавца такая брага, что я опять ничего помнить не буду. Так Кощею и передайте – мол, Шурочка ничего не помнит!
-Он о чем? – подозрительно спросил Тапи-младший. Ветка не стал задерживаться:
-Тебе есть разница? Лучше передвигай ноги. Мне кажется, имеет смысл поспешить – лично я здесь уже ошиваюсь черт знает сколько времени, пока ты там между цветочками прохлаждался. И разгребаю дерьмо, которое мне подсунул твой замечательный братец.
-Какая муха тебя постоянно кусает? И кстати, с чего ты решил, что это устроил брат? – глянул в его сторону мальчик, опасливо ступая на лестницу и с трудом удерживаясь на ногах. - Я, между прочим, очень сомневаюсь. Он никогда не позволял над собой издеваться, а это – уже сильно смахивает на издевательство. И вообще, я, наверное, простудился – у меня ноги болят и живот тоже…
-Урожденные вулины болеют? – недоверчиво хмыкнул Ветка, притормозив. Тапи-младший тоже остановился, вид у него был запыхавшийся:
-Простудой болеют все. А ты не знал?
-Ясно, еще один нытик в семье, - Стефан резким движением схватил мальчика за подбородок, заставив открыть рот. - Так я и знал – ты больше не вампир. На Рыбацких островах про них никто и не слышал, стало быть, в этой иллюзии их тоже не существует, - заключил он удовлетворенно. – Ну, хоть не один я страдаю. Ты просто устал, шли мы долго, а насчет желудка – ты ведь совсем недавно пил кровь? Человеческие кишки не предназначены справляться со свежим продуктом. Ты знаешь, что бывает с людьми, когда у них случается расстройство желудка?
Тапи-младший вырвался и буркнул:
-Нет, откуда?
-Будем надеяться, как-нибудь переварят, иначе, боюсь, нам обоим не поздоровится, - подвел итог Ветка, и мальчик мрачно замолчал. Впрочем, ненадолго – буквально через пару пролетов он снова открыл рот:
-Что-то мне не нравится быть человеком… Чувствую себя лохом!
-Никому не нравится, - обнадежил его Стефан и внимательно обозрел круглое отверстие, куда им предстояло влезть, поскольку лестница в этом месте вдруг выкинула новый трюк - взяла и закончилась. – Все, кажется, приплыли. Так, я первый... Давай сюда руку.
-Ох, ну ничего себе… - выдохнул Тапи-младший, забираясь наверх и тут же цепляясь за его рукав с риском порвать остатки рубахи. Ветка поморщился, а потом с брезгливым видом оглядел длинную полутемную комнату, в которой они оказались.
-Такого бардака я бы не пережил, - вынес он вердикт. – А Николь бы – вообще убила. Эй, что еще на этот раз?
-Запах… Это ужасно… - прошептал взбалмошный ребенок, делая попытку перестать дышать и грохнуться в обморок. Рубаха при этом была безнадежно порвана, а Стефан еле успел подхватить падающего мальчика – из чистых эстетических соображений, ибо плюхнуться тот собирался - прямиком в лужу подсыхающей крови. Сейчас, когда они не были вампирами, – вызывающей только омерзение.
Впрочем, пахло вокруг не только кровью. Оглядевшись, Ветка был вынужден признать:
-Если это – моя голова, думаю, мы попали - в мою личную выгребную яму.

URL
2009-07-23 в 11:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Боги, да ты – на всю голову повернутый! – пробормотал слегка посиневший Тапи-младший, закрывая глаза с мученическим видом. В голосе десятилетнего Урожденного отчетливо звучал ужас. Должно быть, в замке папочки кровь ему подавали в виде стакана «чего-нибудь освежающего» на ночь.
Честно говоря, Стефану и самому не верилось, что этот мерзопакостный кошмар – творение его собственной фантазии. Скорее, он заподозрил бы одного баргула в некрофилии. Нет, было, конечно, всякое, у каждого второго вампира рано или поздно сносит крышу от собственного всемогущества, к тому же он довольно давно выбрал местом своей основной работы лионскую мафию. Но – чтобы такого…
Впрочем, человеческая память обычно изгоняет подобные образы, чтобы дать возможность своему хозяину спокойно спать по ночам, не так ли? Должно быть, они просто попали на некий склад, куда устойчивый Веткин разум выкидывал все, что он запоминал из подобных зрелищ.
Потому что горы трупов, разлагающихся и уже совсем разложившихся, еще окровавленные осколки костей, растянутые между стенами розово-зеленоватые, сладко воняющие кишки, вырванные глазные яблоки и выбитые зубы, искривленные рты и пустые глазницы догнивающих голов – все это вряд ли способствует крепкому, здоровому сну. Словно очнувшись, Ветка понял, что вот уже пару минут обшаривает взглядом наваленные повсюду груды тел в поисках Рудольфа Де Ла Блезе. Бывший вулин зло выругался на жаргоне лионской мафии. Трупа Руди здесь не было и быть не могло: во-первых, после смерти вампиры распадаются на кучку пепла, а во-вторых, он же не убивал Руди лично и не видел его мертвое тело. Уж тогда вероятнее было бы обнаружить мертвого Федора-воеводу...
-А? Ты что-то сказал? – открыл один глаз Тапи-младший. Кажется, он тоже начал приходить в себя – о крепких нервах Урожденных вампиров Ветка судил по его упрямому братцу.
-Вроде ты хотел узнать, что за штука – смерть? У тебя есть такой шанс, смотри внимательно, - предложил он. – Если снять с них всех кожу – можно наладить производство саквояжей.
Тапи-младший молча хлопнул ресницами, быстро отвернулся – и его все-таки вырвало. Прямо на чье-то продырявленное кинжалом тело.
-Полегчало? – поинтересовался Стефан, брезгливо поморщившись.
-Да, спасибо, - саркастически кивнул Тапи-младший.
-Тогда пойдем. Что-то мне подсказывает – нам туда. Эх, мне бы оружие, - пробормотал Ветка, вновь оглядывая горы трупов и подозрительно хмыкая. Пока они шли через залу, Тапи-младший передвигался на вялых ногах, и Стефану приходилось буквально тащить мальчишку за собой, одновременно прокладывая дорогу между останков и порой нагибаясь, чтобы не задеть головой о человеческий кишечник, развешанный наподобие праздничной гирлянды. Вскоре он почувствовал среди тошнотворного смрада свежий воздух и обрадовано устремился по направлению к нему – где-то близко намечался выход из этого сортира.
Что бы там ни было, Стефан по прозвищу Ветка вовсе не был намерен задерживаться здесь долго – так же, как обычно не останавливался на воспоминаниях прошлого. Они выбрались из залы и прислонились к стене, тяжело дыша. Ветка весело и зло ухмыльнулся – ну что, съели?
Если кто-то пытается выбить ему почву из под ног – пусть думают лучше. Им понадобиться что-то большее, нежели обычные трупы.
-Боги, мне не нравится, когда ты так улыбаешься… Тебя что, все это совсем не пугает? – услышал он голос Тапи-младшего и скосил на него глаза:
-Сколько еще в тебе вопросов? Что именно должно меня пугать?
-Кровь, трупы… Мы же там, у нас, не убиваем. Люди сами приносят нам еду, - мальчик поежился. - Однажды я был на человеческих похоронах в деревне. Мне было любопытно, но не слишком понравилось… И я никогда не видел столько смерти сразу. А у тебя, похоже, руки по локоть в крови. Или даже по предплечье. Тебе не страшно?
-Надо же, какие мы, оказывается, слабонервные! - Ветка глубоко вдохнул спертый воздух. Откровенно признаться, его тоже мутило – но, подумав, он списал это на обычные человеческие реакции. А вот у Тапи-младшего вид был совершенно измученным. Если с этим маленьким сукиным сыном что-нибудь случится, Тапи никогда его не простит. И Стефан ответил откровенно:
-Мой отец умер рано, а до этого был отличным кузнецом. Его знал весь Плесков. Я был маленький, но помню, что он говорил: на самом деле, совершенно не важно, что ты успеешь натворить в своей жизни – твои ошибки не уничтожат мир. Он утверждал, что есть только три главных правила: быть собой, ничего не бояться и не позволять никому парить себе мозги. Я просто принимал решения, и они были правильными. Усек?
- Нет, - честно признался Тапи-младший.- Папа тоже говорит, что главное – не изменять себе в любых условиях. Но я не понимаю, почему для этого обязательно кого-то убивать? Совесть потом не мучает?
-Не научишься убивать – будешь беззащитным, когда начнут убивать тебя. И к совести это имеет мало отношения, – язвительно заметил Ветка. Он отдышался, и ему, наконец, пришла в голову мудрая мысль осмотреть помещение, в котором они очутились. Что, безусловно, следовало сделать намного раньше - увиденное могло бы поразить даже самое опытное воображение.
-Так, этим пытают... А это у нас еще что?
-Кощей, - заинтригованно прошептал Тапи и, на всякий случай, спрятался за Стефана.
-Вижу, что не Василиса Прекрасная, - согласился тот, внимательно разглядывая мужчину, висящего на цепях под потолком. Худого и бледного, раздетого донага и кого-то смутно Ветке напоминающего, несмотря на мешки под закрытыми глазами и огромный горб за спиной. Глаза у мужчины были закрыты, под ними обозначились глубокие тени. Тело казалось похожим на гнилое яблоко из-за покрывавших его темных пятен синяков, а исхудавшие руки намертво вцепились в удерживающие их тяжелые наручники - так, что побелели костяшки пальцев.
В остальном зала выглядела нежилой, исключая полный набор профессионального инструментария палачей. Ветка нахмурился, разглядывая цепи – нечто подобное он видел в лионских тюрьмах - а также, по случаю, в тамошних борделях.
-Едрицкая сила! – пришло на язык любимое ругательство Федора. – Тогда понятно, почему этот баби-ежий сын так отказывался сюда идти!
-Это – твоя голова, - ехидно подытожил Тапи-младший. Мальчик выглядел спокойным и осматривал помещение, украшенное по стенам различными приспособлениями из разряда: «Сделай мне больно - это так приятно» с нездоровым азартом настоящего ученого в глазах. Стефан только зло глянул в его сторону, но промолчал – сказать было нечего. Ну вот, теперь мальчишка наверняка решит, что ему нравится нечто подобное. Глаза Ветки сами собой прищурились и сделались серебристо-стальными.
-А ну заткни уши, - скомандовал он и, дождавшись, пока мальчик неожиданно послушно приложил ладони к ушам, выдал старый добрый пятиэтажный мат. После чего - принялся ждать реакции.
-Васечка, любимая, я выжат, налей живой водички, - сладко улыбнулся человек в цепях и медленно поднял набрякшие веки. Ветка чуть не застонал – разум продолжало буйствовать, и это был - знакомый, рассеянный и умный взгляд Колума.
-Что вы здесь делаете? – изумленно спросил Кощей. – Кто вы такие?
Его взгляд заметно потяжелел, а длинные, нервные пальцы левой руки вдруг отпустили цепь и стали складываться в сложный пасс.
- Нам хотелось бы попасть за Край, - почему-то Стефан был уверен, что ему следует четко обозначить цель их визита. От Кощея, несмотря на его плачевное положение, веяло холодной и угрожающей силой, как от большинства магов, имеюших приличный опыт в своем непростом ремесле . Да и башня очень напоминала ту, которая должна быть у каждого приличного мага…
-Мы очень спешим и не намерены задерживать вас надолго. Нас отправил сюда Шурах, у него проблемы с переходом.
-Так вы от Шурочки? Вот умничка, надо же - клиентов подогнал! Надо будет в следующий раз его хорошенько поблагодарить, - Кощей подумал с минуту, кивнул и неожиданно оказался внизу, словно пройдя сквозь холодный металл. Накинул на тощее горбатое тело бархатный халат, возникший прямо из спертого воздуха. Тапи-младший восторженно пискнул, а Кощей, щелкнув пальцами, организовал всем троим по уютному креслу с вырезанными из дуба подлокотниками.

URL
2009-07-23 в 11:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Проблемы, говорите? У Яги никакого сервиса для гостей. А еще Фея Бога Смерти называется… Наша фирма - куда надежнее! А теперь – весь внимание, жду подробностей, и мы вместе решим нашу общую небольшую проблему, - слащаво и подозрительно спокойно для существа, обнаруженного в момент, когда он предавался маленьким слабостям, произнес Кощей.
И привычным жестом прожженного дельца предложил гостям усаживаться




За евнухами и стражей захлопнулась дверь, и Ежи, вздрогнув, невольно отступил, почти прижимаясь к затянутой парчой стене.
Его все еще пробирала дрожь, но, по крайней мере, он держался на ногах. Евнухи готовили руса к посещению спальни Повелителя со странной спешкой. У них были удивительно ловкие руки, как у фокусников, но в какой-то момент Ежи все равно понял: еще немного – и он лишится чувств.
Он никому не хотел доставлять неприятностей – просто так получалось всегда, и никто, даже сама Судьба, не была в силах этого изменить. Каждый работорговец, через чьи руки он прошел, рано или поздно понимал это, и оставлял красивого подростка в покое, надеясь, что за экзотической для востока внешностью покупатель не разглядит откровенного брака.
Как ни странно, он выдержал все пытки евнухов – и вскоре уже оказался в комнате, чье убранство было богаче всего увиденного им за это время в незнакомо мире, где люди жили по каким-то своим, особым и порой – весьма странным правилам. Ежи слабо поднял руку, заслоняя глаза от солнечного света, проникающего через тонкие занавеси. Должно быть, за ними скрывался проем арки, ведущий на балкон. Повернул голову - и в огромном зеркале, которое искусно вписывалось в интерьер, полный местного колорита, увидел высокого, пожалуй, чересчур сухощавого скорее юношу, чем мужчину, с нежной, бледной кожей, от которой словно навсегда отхлынула кровь. С прямой, ровной осанкой и утонченно-мягкими, вполне взрослыми чертами лица.
Этот человек не показался Ежи красивым – скорее, очень испуганным.
Вздохнув, рус постарался успокоиться своим любимым способом - переключаясь на другие мысли. В любом случае, сейчас самое важное – чтобы Анвар спокойно дождался его возвращения. Пара дней, проведенных наедине с этим необычным молодым человеком, лучше, чем все остальное, убедила Ежи в том, что его жизнь с некоторых пор – сильно изменилась.
И что пути назад – уже нет.
Ему все-таки пришлось посмотреть правде в глаза. Это было не слишком приятно - но, как ни странно, именно ночи, когда он не мог сомкнуть глаз, всерьез опасаясь того, что Анвар сорвется, внезапно привели его в хорошее расположение духа. Должно быть, потому что бывший работорговец тоже не спал – он просто лежал рядом, отказываясь покидать Ежи даже после того, как евнухи запирали комнаты. Лежал очень тихо, стараясь лишний раз не беспокоить соседа по ложу, и осторожно, ласково перебирал длинные волосы руса свободной рукой. Даже взгляд у него был уже не жадный - а какой-то бессмысленно счастливый.
За все это время Анвар ни разу не попытался нарушить установленные ими правила, и Ежи был ему чрезвычайно признателен. Когда он еще только попал сюда, то находился в столь растрепанных чувствах, что позволил себе ту слабость на крыше и поставил нового доминуса в неудобное положение. Отлеживаясь после своего неудачного прыжка, Ежи познакомился с новым ощущением: раньше он не представлял себе, насколько это важно – не оставаться совсем одному. Он никогда не испытывал этого, потому что в Валатерре был постоянно окружен рабами и сидами.
Остаться в одиночестве, безо всякой защиты оказалось страшнее, чем он предполагал сначала.
А потом появился Ким – и подарил Ежи щемящее чувство защищенности. То, чего ему так не хватало с тех пор, как он покинул Тирнанн-Огг и вновь начал жизнь в качестве обычного раба. А потом исчезла опасность - та, от которой приходилось прятаться за спиной Кима. Она окончательно растаяла в солнечном свете, которыми были полны глаза Анвара, глядящего на него с обожанием и, кажется, не собирающегося усложнять ему жизнь. Которая медленно налаживалась: оказывается, дружба, любовь и доверие – все эти вещи продолжали существовать даже здесь, где время смыкалось в бесконечный круг и всем заправляли евнухи с суровыми лицами бывших янычар.
Возможно, и сейчас все кончится хорошо. Рус постарался убедить себя в этом, но сам себе не поверил, услышав из-под полога над огромным ложем порядком осипший голос, явно умевший приказывать, но сейчас – подозрительно слабый:
-Разденься и подойди сюда.
Ежи было не привыкать к приказам - скинуть легкую светлую накидку, которую язык не поворачивался назвать халатом, было делом двух секунд. Туфли он оставил у порога. Осторожно переступая босыми ногами по дорогому ковру, щекотавшему пятки, рус подошел к ложу и опасливо заглянул под занавеси из раззолоченной парчи и идущего плавными, тщательно задрапированными складками шелка.
Повелитель уже спал. У человека, лежавшего среди смятых, нехорошо пахнущих потом покрывал, было гордое лицо – дерзко очерченные, очень правильные черты, упрямый подбородок, высокомерные скулы, кожа светло-шоколадного оттенка. Ежи невольно улыбнулся: в конце концов, он рос среди сидов, а для них эстетика всегда была чем-то вроде культа, этим он тоже успел заразиться. И вместе с тем, как ни странно, в уверенном лице мужчины ему вдруг почудилось что-то очень беззащитное. Вероятно, из-за капризно сведенной складки возле губ, по-детски чистого лба и высоких, тонких, насмешливые брови.
Глаза Повелителя Всех Правоверных были закрыты, он как-то странно дышал – короткими, словно рваными всхлипами, а крупные капли на висках придавали облику легкую болезненность… «Легкую? Да он же – просто болен!» - дошло до руса.
Ежи наклонился над спящим, обеспокоено вслушиваясь. Плотно сомкнутые и такие черные, словно подведенные краской, ресницы калифа Зааля-аль-Фариза подрагивали в такт дыханию, лоб пылал от жара, а губы пересохли и покрылись нехорошей коркой. Пару раз калиф делал вид, что собирается кашлянуть, но, видимо, горло воспаление грудины.
Кстати, а ведь от этого и умереть можно. Рус протянул руку, чтобы притронуться ко лбу больного…
Цепкая ладонь перехватил его запястье, безжалостно выворачивая хрупкую кисть. Хватанув воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, Ежи потерял равновесие и упал на ложе, запутавшись в многочисленных покрывалах. В чуткие ноздри руса ударил тяжелый запах мужского пота и характерный – болезни. Он сделал судорожную попытку вскочить, отпрянуть, хотя бы отстраниться – словом, любым способом избежать тесного контакта с пылающим жаром, взмокшим телом.
Но, ясное дело, не сумел. Ребра руса затрещали от крепких объятий, а потом Повелитель вроде бы расслабился и затих, уткнувшись лицом в шею жертвы. Но этого Ежи уже не чувствовал.
Сознание среагировало так же, как всегда – уплыло в некую страну, либо не существовавшую вовсе, либо существующую только внутри него самого. Сперва нахлынуло привычное ощущение пронизывающего до костей, ядовитого холода и раскаленных иголок под кожей. А затем, отвлекая от боли, перед закрытыми глазами Ежи начали одна за другой мелькать странные, причудливые картинки - как в том разноцветном калейдоскопе, который доминус Сервилиэль когда-то подарил детям после поездки за Вал. Даже находясь в полуобморочном состоянии, Ежи успел удивиться – странно, обычно все ограничивалось болью и наступавшей после нее глухой, слепой и удушливой темнотой.
Его левую лодыжку щипало – ледяной металл железного обруча надежно притягивал к стене, удивительно, что он не сломал себе ногу во время бешеной качки. Он уже не плакал, не было никаких сил. Просто лежал на ворохе тряпья, под какой-то грязной шкурой, вдыхая мерзкий запах экскрементов, собственной блевотины и сладковатый – начинавшей разлагаться мертвой плоти. Не поднял голову – просто не смог - даже когда к нему подошли, срывая шкуры и неся с собой яркий свет, сразу двое. От них тоже пахло: усталостью, выпитым только что хмельным напитком и опасностью, в которой не давали повода усомниться висящие на поясах тяжелые, длинные мечи в кожаных, потертых от времени ножнах.
Неестественно выгнувшись на ложе среди шелков и бархата, Ежи снова попытался избавиться от чужих объятий. Но как он ни дергался, ему так и не удалось разжать неожиданно стальную хватку больного, но все еще невероятно сильного человека. Тогда он съежился и затих, продолжая сотрясаться в крупной дрожи. Боги, как же холодно. Откуда этот ненормальный холод? Память услужливо подсунула ему новую картинку.

URL
2009-07-23 в 11:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Когда они сорвали шкуры, он закрыл глаза, потому что не хотел никого видеть. И услышал грубоватые голоса, говорящие на знакомом карском диалекте: «Сдох, - словно выплюнул короткую фразу один из пиратов, быстро осмотрев тело, съежившееся у борта. – Еще сутки назад, наверное. Грязные гномы, а ведь вроде крепкий мужик был! С этими русами никогда ничего не поймешь… А как там мелкое отродье?». «Живой, щенок, - весело откликнулся второй более молодым голосом, расшевелив апатичного Ежи парой пинков тяжелыми коваными сапогами. – Сколько мы их уже не поили?». «Да с начала бури, я-то думал, никто не выживет, и мы тоже, - махнул рукой первый. – Ладно, поглядим, что за счастье нам подсунули морские тролли». Они выволокли Ежи на свет, и ему показалось, что вокруг стоит – невыносимый холод.
Рус до крови закусил губу, так и не приходя в сознание. Беспощадные иглы, втыкающиеся под кожу невидимыми остриями, заставляли его крупно дрожать, едва всхлипывая сквозь стиснутые зубы. Если бы был кто-то, кто забрал бы его из этого кошмара! Боль еще можно вытерпеть, в конце концов, это просто болезнь, но вспоминать оказалось куда мучительнее.
От всунутого в руки пива с размоченным в нем хлебом сразу же заболел желудок и невыносимо потянуло в сон. Но это не спасло от острого ощущения стыда и неправильности происходящего. Мужские руки, беззастенчиво лапающие его кожу, покрытую огромными мурашками, были грубыми и тяжелыми. Он вздрагивал от каждого их прикосновения, не открывая глаза - жаль, оставались уши. Увесистый шлепок по обнаженным ягодицам – он ахнул, но не стал смотреть, что с ним делают. «Какой нежный, я даже не притронулся – а уже синяк!». Его схватили за волосы, заставляя поднять голову, сальные пальцы раздвинули губы, залезая прямо в рот. «Здоров, и зубы крепкие». Разрывающая боль между бедрами заставила до крови прикусить губу. «Девственен, как невеста. Грязные гномы, нам повезло, что не загнулся! Этот - хорошо пойдет».
Тогда он не выдержал, и дальше была – обволакивающая, спасительная темнота. Потом его не раз осматривали, пока перепродавали из рук в руки, и каждые из этих рук были – безжалостными и по-торгашески хваткими. Уже тогда любое прикосновение приносило настоящую физическую боль, он вырывался и кричал, но ему зажимали рот, а пальцы все равно скользили по телу: холеные, пахнущие благовониями, унизанные перстнями, вовсе не злые –нестерпимо профессиональные и абсолютно равнодушные. Ему осматривали ушные раковины, ноздри и зубы в поисках дефектов, изучали каждый дюйм его бледной, нездешней кожи, дотрагивались до паха и заставляли раздвигать ноги, каждый раз признавая товар совершенным – и потому не наказывая, если в конце такой проверки товар находился в глубоком обмороке.
Ежи резко выдохнул. Это был вздох облегчения - живое тепло, разливающееся по груди, постепенно проникало под кожу золотистыми струями, словно та была чем-то вроде впитывающей губки, и холода становилось все меньше.
Так и пошло. Он учился избегать прикосновений. Один из рабов ударил его, когда он опрокинул чужую миску с едой, - он лишился чувств, а раба били плетьми, потому что тот не был столь дорогим товаром и не имел права портить дорогую хозяйскую собственность. Один из перекупщиков захотел оставить его в своем шатре на ночь – от эмоций, отчаяния и боли пошла горлом кровь, и его были вынуждены оставить в покое.
Вслед за отступлением холода стали исчезать иглы – словно их вынимали одну за другой из измученного тела. Картинки уже не доставляли болезненного беспокойства, хотя все еще были тревожными, будто насильно вырванными из памяти - то, чего он помнить не хотел и от чего заранее отказывался.
А потом случилось неизбежное. «Ты болен», - это был знакомый голос. Он не угрожал, просто констатировал факт, бархатные, вкрадчивые нотки в нем были совершенно новыми и порядком удивляли. Голос продолжал: «Это просто болезнь. Я знаю, как тебя вылечить, я читал – такие травмы происходят в душе, они практически не поддаются ни лечению, ни магии. Но кое-кто считает, что, если не спешить – можно постепенно сформировать привычку. Не хочешь попробовать? Главное – немного потерпеть. Я просто тебя поцелую, не возражаешь? Не бойся… вот так…».
Возможно, все было бы не так плохо, по крайней мере, он не сразу ощутил знакомое покалывание – первый симптом приступа. Но чужие губы действовали слишком обстоятельно, с чисто исследовательским интересом, и это вызывало только отвращение. Тогда он ударил, хотя сам толком не смог бы сказать, откуда знает о том, что бить надо с замахом от локтя и костяшками кулака вперед, чтобы не повредить пальцы. Если бы не это темное, невесть откуда пришедшее знание, он бы, пожалуй, решил, что вообще впервые в жизни ударил человека.
Не человека. Сида и своего воспитанника. Тот отшатнулся, повернул изумленное лицо – кровь стекала на подставленную ладонь крупными каплями, очерчивая чувственные губы красным ободком. «Я вылечу тебя, даже если ты сам откажешься, и она будет счастлива!», - по упрямым интонациям он понял, что его маленький мальчик – безнадежно повзрослел. И опустил голову, беспомощно сжимая кулаки: «У тебя ничего не выйдет, это невозможно».
Нельзя было говорить это. Только не этому сиду. Боги, как же он тогда ошибся!
Облегчение, волной пробегающее по телу, захлестнуло руса, как плавная, освежающая волна, заставив забыть и про воспоминания, и про лежавшего рядом человека. Сам не заметив, он провалился в глубокий, спокойный сон, похожий на маленькую смерть. Ежи не знал, сколько времени спал, пригревшись в объятиях Повелителя - впервые в жизни расслабившись в чужих руках.
А потом – неожиданно резко открыл глаза и провел рукой по лбу.
Пальцы предавали его, мелко и нервно дрожа. Грудь больше не сдавливало стальными тисками – казалось, обнимающие его руки ослабили обхват, а прижавшееся сзади большое, почти полностью покрытое татуировками тело, было очень холодным, словно его обладатель только что вернулся с мороза. В комнате было прохладно – наверное, она специально была построена таким образом, чтобы в ней не было жарко даже в самый душный день…
Вздрогнув от нехорошего предчувствия, Ежи потер глаза, пытаясь разомкнуть слипшиеся от долгого сна ресницы. Разумеется, никакого мороза в этой стране жаркого солнца быть не могло – значит, что-то случилось. Он осторожно перевернулся на ложе и снова испытал облегчение – хозяин роскошных комнат еще дышал, хотя уже делал это тяжело и неправильно, с присвистами и всхлипами. Из-за этих всхлипов Ежи не сразу услышал где-то совсем рядом судорожный писк, какой иногда издают зажатые в мышеловке крысы. Поискав источник нового звука, он опустил глаза вниз.
-Ох, извини, - рус поспешил подвинуться ровно настолько, насколько его пустили все еще сомкнувшиеся на груди чужие, смуглые пальцы с тяжелыми перстнями. – Я тебя не заметил. Очень больно?

URL
2009-07-23 в 11:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Нет, не очень, - превратившись в человека и отдышавшись, Цини сел у них в ногах по-бхаратски и посмотрел на него большими глазами, похожими на два переливающихся изумруда. Явно – нечеловеческими. Ушки тревожно встопорщились среди взъерошенных прядей, и Ежи тепло улыбнулся – это существо казалось совершенно неспособным причинить кому-нибудь боль.
По крайней мере, не специально.
-Так это ты меня грел? Вот спасибо! – от души поблагодарил он. Котенок шевельнул хвостом:
-Не за что. Ты так метался, я просто хотел, чтобы тебе стало лучше…
-Мне лучше, но как… - рус осекся, изумленно разглядывая существо, сидящее рядом. Только похожее на человека, а на самом деле – еще более загадочное, чем пустынный джинн.
Сколько времени они уже лежат все вместе на одном ложе - Цини, мурлычущий в виде кошки на его обнаженной груди и старающийся спасти его от плохих воспоминаний. Больной калиф, пытающийся не умереть от глубокой простуды среди всей своей роскоши. И он сам, крепко сжатый чужими руками, хотя уже должен был находиться в глубоком обмороке, в темноте, полной холода и острых игл!
Еще никто никогда не держал его в объятиях так долго. Рус прислушался к своим ощущениям. Осмелев, подвинулся спиной ближе к калифу, ощутив, какие у него твердые, напряженные даже во сне мускулы. Ничего. Ровным счетом никакой боли, даже ни малейшего неудобства.
Получается, он исцелился?!
Нет, быть такого не может, это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Он просто не верил. Так не бывает. Если, конечно, не захотят Боги – жрецы утверждают, что божественная сила всемогуща и неисчерпаема.
Или не вмешается еще что-нибудь сверхъестественное…
-Ты меня вылечил?! Демоны это умеют?! Ох, ты даже не представляешь, что ты сделал! – Ежи закрыл глаза, понимая, что еще немного – и самым позорным образом расплачется прямо при этом странном юноше, который вытянулся рядом на ложе с гибким, грациозно изогнувшимся позвоночником и с любопытством изучал его немигающими зрачками.
-Не-а, не представляю, - честно признался юный демон и снова беспокойно шевельнул длинным, черным хвостом. - Я не могу объяснить, но мне не нравиться, когда людям страшно. Тогда я прихожу и ложусь рядом – и им становиться легче… А вот Зааля вылечить не могу. Не понимаю, почему, - Цини расстроено вздохнул и выжидающе уставился на Ежи.
-Наверное, потому что он болен немного по-другому, - рус нервно дернулся, вспомнив, где находится. После проверки выяснилось, что теперь калиф дышит не просто тяжело, а с явным трудом - втягивая воздух через плотно стиснутые зубы. По смуглым вискам правителя градом катился пот, на них выступили нехорошие жилки, но тело все еще казалось холодным.
И судя по симптомам, меры следовало принимать немедленно – пока не стало слишком поздно.
-Цини, позови кого-нибудь, только быстро, - встревожено велел рус, набрасывая на раскинувшегося Зааля-аль-Фариза покрывало. Демон растерянно моргнул изумрудными глазами и решил:
-Я позову Джетту…
Он исчез в моментальной вспышке, а на ложе, калифа и русые волосы Ежи посыпалась, плавно кружась, пыльца оранжевого цвета. В воздухе запахло апельсинами, а уже в следующие полчаса огромная комната превратилась в сущий ад. Рус стыдливо сжался под шелковыми покрывалами, наблюдая, как вокруг снуют чем-то озлобленные люди в остроконечных шапках и ярких халатах, глухо шлепая по ковру узконосыми туфлями. Они разговаривали так громко и быстро, что он не мог разобрать ни слова, еще плохо зная язык. И только умоляюще взглянул на Джетту, определив Главного визиря по неторопливым, но решительным манерам и одеянию красного с золотыми орнаментами цвета - он уже успел узнать, что в этой стране так одеваются жрецы.
В ответ Ежи встретил пристальный, словно пронизывающий насквозь взгляд узких глаз, под которым ему захотелось съежиться еще больше.
-Он сам, это все простуда… - рискнул тихо оправдаться рус, а Джетта ответил – тоже тихо, но твердым, привыкшим отдавать приказы голосом:
-Знаю. Просто хочу посмотреть на того, ради кого Анвар всю ночь просидел под окнами Розового Дворца.
Ежи устало прикрыл глаза. Ну вот, а он-то было решил, что все пройдет благополучно. Анвар же послушал его – просто опустил голову с отросшей челкой и не шевелился, пока шаги евнухов и Ежи не затерялись среди шорохов сада.
-Я же сказал ему, что, если он выдержит, я останусь с ним навсегда! Нельзя было ему разрешать! – в отчаянии прошептал он и получил вполне заслуженный ответ:
-Ну, тогда пришлось бы его казнить. Или ты видишь другой выход, рус? - Ежи тревожно вскинул глаза, а бывший полководец невозмутимо продолжил:
-Пророк говорил: из двух путей – выбирай тот, который не ведет через реку. Так что я просто оставил с ним охрану. Думаю, до утра не случится ничего непредвиденного.
-Слава Богам, он еще жив! – облегченно прошептал Ежи, а Джетта серьезно добавил:
-Да, у меня для тебя задание, рус. Ты должен передать остальным, что ход в стене у Ворот Мертвых заложен, а розы срезаны. Камень у нас в Синем Дворце, хвала Элю, крепкий - тот наложник, что попробует добраться до евнухов, скорее всего, расшибет себе лоб, а для таких случаев у нас есть мумие и карцер. Теперь будет меньше проблем с дисциплиной – это понравится Повелителю, когда он избавится от своего недуга. И не упоминай другим, что о ходе мне рассказал Анвар. Я бы и вообще не стал говорить тебе это, но, клянусь Элем, если он отправился ко мне – преданному псу того, кого искренне ненавидит - значит, действительно без ума от тебя, чужеземец. У тебя осталось совсем немного времени, чтобы подготовиться, а готовиться есть к чему. Можешь мне верить – я видел немало разных людей на своем веку, - задумчиво заключил Джетта.
Ежи с благодарностью взглянул на него – теперь ясно, почему Повелитель так доверяет этому, безусловно, неординарному человеку. Должно быть, любое решение, принятое Джеттой – единственно разумное. Он не успел ничего ответить – лекари окружили Главного визиря плотной стеной и, судя по активной жестикуляции, принялись ссориться дальше. Рус опасливо покосился на объект перепалки – калиф повернул голову набок, взмокшие от пота волосы выглядели некрасивыми сосульками. Но, по крайней мере, он все еще был жив, и это утешало.
Успокоившись, Ежи перестал обращать внимания на снующих вокруг лекарей, судя по лицам – перепуганных почти до смерти, и с ностальгией вспомнил первого хозяина. В его домене в Валатерре было очень спокойно, все много улыбались, непринужденно разговаривали и вели себя как взрослые рассудительные существа... Ну, почти всегда.

URL
2009-07-23 в 11:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Жизнь не имела права становиться такой сложной – а может быть, ему просто слишком долго везло. В любом случае, она была неплохой, к тому же, как он смутно подозревал – все-таки слишком долгой для его соплеменников. Впрочем, об этом ему думать ни капельки не хотелось: усталость, больше – моральная, начала брать свое. «Если выдержишь и не наделаешь глупостей, я буду тобой доволен», - утомленно пообещал Ежи себе почти то же, что и Анвару…
И едва успел откатиться на край ложа – Повелитель был страшен. Раскосые глаза кофейного цвета горели мрачным огнем, как у взбешенной дикой кошки, рот злобно кривился:
-Не сметь! Казню! – с этими словами, сказанными так громко и ужасающе спокойно, что в комнате воцарилась испуганная тишина, он буквально откинул в сторону онемевшего лекаря, как раз пытавшегося напоить его чем-то из большой золотой чаши. Упав, лекарь сжался в комок, даже не охнув, да и остальные застыли кто где был, кроме визиря – Джетта храбро шагнул вперед и первым опустился ниц, тем самым признавая полное право Повелителя Правоверных казнить и миловать по собственному усмотрению.
Прочие опустились вслед за ним – полы их пестрых халатов зашуршали по не менее пестрым коврам. А калиф снова бессильно откинулся на подушки.
-Джетта, я же сказал – никого в этой спальне без моего ведома! Выгони их всех отсюда. Можешь парочку действительно казнить, - голос у Повелителя был хриплым и капризным, и Ежи невольно робко усмехнулся: правду говорят, больные мужчины – очень похожи на детей. Одно радовало: судя по активной жизнедеятельности калифа в последние пять минут, острый приступ лихорадки уже миновал. Ежи оставалось только подивиться силе организма повелителя этой жаркой страны, который только что был похож на полутруп и для скорой кончины ни в каком яде не нуждался. Рус лежал, не отваживаясь перевести дыхание, пока лекари выползали из комнаты, как побитые собаки, скуля и тихо перешептываясь.
Да и потом долго не решался шевелиться. Кофейные, нервно и азартно блестящие от жара глаза смотрели прямо на него. Странно так смотрели, с любопытством – будто пытались вспомнить, кто он и что здесь делает. Постепенно Ежи набрался храбрости и тихо спросил:
-Почему вы выгнали их, доминус? Мне показалось, они желали вам добра…
Калиф сделал быстрое движение – Ежи охнул от неожиданности, когда его вновь притянули к чужому, большому телу, и сжали так, что на секунду дыхание вновь перехватило, причем – действуя всего лишь одной рукой. Лицо калифа оказалось совсем рядом, и это было – очень веселое лицо.
-Странно, почему-то ты кажешься безопасным… Мы же не хотим доставить им удовольствие увидеть, как я умру от яда, верно? – неожиданно радостно спросил новый доминус, тяжело приподнимая голову со спутанными иссиня-черными волосами и опирая ее о согнутую в локте вторую руку.
-А я – безопасный… Мы хотим доставить им удовольствие увидеть, как вы умрете от жестокой простуды? – уточнил Ежи чуть более саркастично, чем это полагалось в разговоре с полновластным властителем целой страны, к тому же просто – не вполне здоровым человеком (а в гареме поговаривали, что с детства и на всю голову). Темно-карие зрачки обиженно моргнули, и рус опасливо покосился на резко очерченные мускулы:
-Ох, то есть… Я хотел сказать…
-Похами мне тут, голову отрублю, - прервал его калиф.
Это звучало бы как угроза, если бы не было сказано таким равнодушным тоном. А потом Повелитель осторожно положил голову обратно на подушки, крепко прислонившись к плечу Ежи. Нет, боли не было, спасибо одному молодому демону. Надо будет обязательно поблагодарить его еще раз позже, сначала он был слишком ошарашен, чтобы сделать это как следует. Зато Ежи сразу почувствовал, как тело Повелителя, от напряжения похожее на туго натянутую струну арфы, сотрясает мелкая, скверная дрожь. Он замер – ну все, слухи, ходившие в Спальнях, оказались правдой, и сейчас начнется…
Они лежали в полном молчании минут пять, затем калиф вздохнул и потерся о плечо руса подбородком, уже колючим из-за начинавшей отрастать щетины. Плечо тут же начало зудеть – бледная кожа у руса и впрямь была нежная, как у девушки, это отмечали все работорговцы. Но ничего больше так и не произошло. «Боги, да он использует меня как большую грелку!» - дошло до Ежи, и он неслышно усмехнулся.
В новом доминусе не было ничего страшного. Чересчур крупная особь мужского пола, в здоровом виде, вероятно, опасная, но сейчас – совершенно очевидно ищущая простой близости теплого тела. Да и немного ласки тоже. Должно быть, он не обнимает сейчас Цини только потому, что боится заразить - как известно, простудой болеют даже демоны. Бедняга, наверное, ему было тоскливо лежать здесь совсем одному, если он приказал привести наложника – хотя, конечно, больше вероятности, что приказ был отдан в горячечном бреду. Но все равно… Рука Ежи сама собой потянулась пригладить темные, слипшиеся от пота пряди, но тут же отдернулась, а сам рус чуть не умер от испуга.
-Мне сказали, ты был… как это по-лионски?... гувернером у сидов? Значит, сказки рассказывать точно умеешь. Расскажи мне одну, - хрипло приказал калиф. От него все еще пахло потом и болезнью, и Ежи окончательно стало его жалко.
Неизвестно, что еще может натворить этот человек, когда вернется к своей обычной жизни – в Спальнях любили трепать языком, и историй он наслушался много. Но, ей-же Боги, было что-то очень несправедливое в том, что такой большой и сильный мужчина лежит в полном одиночестве среди безликих драгоценностей, отказывается лечиться, капризничает и страдает. Да он и делает-то это, вероятно, в первый раз в жизни… Ежи собрался с мыслями и принялся вспоминать – Рыбацкие острова, деревянную рубленую избу, жаркую печку и красивую, светлоглазую женщину, сидящую с веретеном на скамье. Она качала люльку с младенцем… точно, это была девочка, крошечная и тоже с серыми, почти прозрачными глазами. Женщина удивительно мелодичным голосом пела ей песни, а потом – начинала длинное, захватывающее повествование о приключениях смелых героев в неведомых землях, а то и За Краем, что бы это ни означало…
-В тридевятом царстве, тридевятом государстве, - начал он медленно. Слова цеплялись одно за другое, нанизывались друг на друга, словно бусинки в четках, освежая в памяти давно забытые истории. Пиратский драккар вместе с невольничьими рынками вдруг принялись уплывать куда-то далеко в глубины памяти, пока вовсе не исчезли в дымке. Ежи мечтательно прищурил затуманившиеся светло-серые глаза и продолжил:
-Жил был царь…
-Кто? – насторожился калиф, и Ежи пришлось очнуться.
-Вроде вас. Тоже доминус целого государства. И было у него три сына…
-Сколько?! – от всего сердца изумился слушатель. Тот, кого называли Повелителем Всех Правоверных и Неугасимым Солнцем, а еще Мечом Добродетели и - Ежи не запомнил, как дальше, беззаботно фыркнул:
-Масрура на него не хватало! Постой, кажется, я понял. У него была какая-то проблема? Со мной такого, конечно, не случалось, но я читал, что иногда с мужчинами бывает.
«И этот читал! Почему никто не догадался запретить излишне впечатлительным детям читать?», - с хмурым, ничего не меняющим сарказмом подумал Ежи и вернулся к повествованию:
-В сказке об этом не говориться. Только он никак не мог выбрать, кому из них править.
-Ну, уж это ты сам сочинил, признайся, - калиф уставился на Ежи с нескрываемым интересом. – Отравил бы парочку, и дело с концом. Все равно потом передерутся, если все трое – наследники. У нас с этим проще – наследует только один, от Феи-матери. Потому что мы – цивилизованная страна, не то, что некоторые.
-Если всех травить – так и без потомства можно остаться, - неожиданно для себя не согласился Ежи. – А будете прерывать – не узнаете, что было дальше, - он скосил глаза на доминуса, но калиф неожиданно покладисто кивнул:
-Все, не перебиваю. Так что там было дальше с этими забавными ребятами? Очень любопытно!
-Мяу, - подтвердил Цини, появляясь в углу и устраивая там небольшой разгром с помощью вспышки и хвоста. Юный демон прочихался от апельсиновой пыльцы, нерешительно забрался на ложе и, поскольку никто не возражал, устроился рядом со своим хозяином. Положил темноволосую голову на горячий от жара смуглый бок. Уши демона шевелились, а вид у него был заинтригованный.

URL
2009-07-23 в 11:46 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ежи обозрел эту странную картину, вздохнул (Боги, а в домене у Хаунгов-Минори-Терция было так спокойно!...) и продолжил:
-Послал тогда царь сыновей за молодильными яблочками…
-Это такое средство решить проблему? И что, от этого – действительно помогают яблоки? – не выдержал калиф. Ежи молча сдвинул тонкие, светлые брови, и калиф сразу пошел на попятный:
-Молчу-молчу… И все-таки, подозреваю, восток и остальные земли – никогда не поймут друг друга!



Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс
Март сего года.
«Приветствую мою дорогую кузину.
Признаюсь честно, я был потрясен твоим письмом – мне даже в голову не приходило, что среди цветущих садов Валатерры может творится такой ужасающий произвол. Ставить эксперименты на собственных детях? Не обижайся, но наиболее безумным во всей этой истории мне кажется твой отец – вот уж на кого стоило бы обратить внимание раньше, чем он стал обладать достаточно высоким положением, чтобы остальные смело закрывали глаза на его эксцентричные поступки. Признаюсь честно: сейчас, после твоего признания, я ощущаю к дядюшке только любопытство, смешанное с долей брезгливости, хотя в молодые годы охотно признавал его образцом для подражания. В общественной жизни он был восхитителен – как и полагается настоящему безумцу. Теперь-то я понимаю, что в нем так подкупало – каждый поступок дядюшки был неподдельно искренен. Совершая самый неблаговидный из них, он всегда оставался предельно честным с собой и окружающими. Его любили за этот блеск и охотно прощали маленькие слабости – у людей говорят, между гением и безумцем всего один шаг. Я ни в коем случае не оправдываю себя или своих сородичей, но в таких вещах нетрудно и обмануться – особенно если речь идет о довольно крупной фигуре в жизни нашего родного Города.
Я глубоко опечален тем, что невольно доставил тебе беспокойство молчанием. Умоляю простить - думаю, я только что пережил одно из самых удивительных приключений в своей бессмертной жизни. Исключая разве что давний случай на изумрудно-апельсиновой Тортуге, после которого я оказался на борту загадочного судна, уносящего меня в насквозь пропахший пряностями Бхарат. Я надеюсь, мое письмо временно излечит тебя от тоски, которую ты испытываешь в заснеженном и холодном Карсе, сумеет развлечь и даст пищу для острого ума, способного вывести правильное заключение даже из не совсем правильных предпосылок. Поэтому, сестренка, устройся поудобней в уютном кресле из плюша возле весело горящего камина – мое повествование обещает быть долгим. Но для начала все же попробую ответить на твой непростой вопрос.
Итак, почему я просто не рассказал Адиаэль про то, что ощущаю рядом с Айном, и не упростил тем самым и ее, и свою жизнь, а, как выяснилось впоследствии – не нажил бы на свою.. хм, голову довольно многие неприятности?
Моя дорогая малышка, послушай слова взрослого эльфа - любовь сама по себе вряд ли может стать достаточным средством лечения души, которая страдает от отсутствия смысла своего существования в этом мире. Она способна только ненадолго отвлечь от старых ран, великодушно дав им время затянуться. Ты описываешь свою первую и, вероятно, единственную (ты – очень упрямая девочка!) любовь как яркое чувство, подобное захлестывающей волне. Тогда как на самом деле она уже давно опошлена романами и стала приторной от обилия стихов, из которых мы, собственно, о ней и знаем - поэтому очень часто принимаем за нее нечто иное.
Например, страсть или острый проблеск плотского желания.
Иногда настоящая любовь встречается, но и тогда она – довольно бесполезная штука и не придает жизни цели. В своих путешествиях я нередко узнавал людей, которые всем сердцем любили кого-то – и при этом находили в себе силы оставить в покое, если у него была другая любовь или даже семья. Бывало так, что никто не знал об их любви, да и себе они признавались в ней только глубокой ночью, когда каждый остается наедине с собой и нет смысла лгать. У них это называется «самоотречение во имя любви». Для хаотичного мира людей это нормально и порой даже вызывает уважение – не каждый сид сумеет сломать свою гордость, чтобы не ломать жизнь другому.
Не каждый сид и станет этим заниматься. Я мог бы легко остановить свои чувства к Айну в самом начале, пока они еще были всего лишь легким покалыванием в уголке сердца. Это было бы довольно просто - заняться каким-нибудь делом, позволить себе увлечься любой захватывающей идеей, много пить или окунуться в одухотворяющий разврат. Я позволил им развиться лишь потому, что слишком страдал – мне была нужна новая отдушина для истосковавшегося сердца. Да и тот, другой… Я искренне считаю, что любил его, но неужели ты всерьез считаешь, будто в двух Городах не нашлось ни одного достойного сида, который мог бы вызвать во мне подобные чувства?
Таковых личностей не было не потому, что не существовало, а потому, что я оказался не готов. В молодости я был всерьез озабочен тем, чтобы сохранять хладнокровие, полагая любовь – разновидностью болезни. И в самом деле, можно ли, к примеру, считать здоровой женщину в момент, когда в ее чреве живет маленькая жизнь и все ее тело бурно реагирует на это сменой настроений и физическим недомоганием? И можно ли считать здоровым существо, которое позволило взять над собой верх какому-либо чувству, раскормило фантазиями до такой степени, что остановить его теперь – все равно, что остановить спускающуюся с высоких гор лавину? Я был вполне счастлив, оставаясь равнодушным ко всем, кого волновало мое тело или даже (удивительная редкость) моя душа, и в своей гордыне мне понадобилось триста лет, что бы понять одну нехитрую истину.
Жить без любви – слишком скучно, поэтому я вполне согласен этим заниматься. Будь я законченным циником, назвал бы это разновидностью игры – к примеру, покером. И, как в покере, всегда выбираешь себе такого партнера, чтобы как минимум не напиться со скуки за ломберным столом. А когда партнер выдыхается и становиться предсказуем в своем блефе – спешно ищешь нового. Но и это – еще совсем не то, что придает смысл будням, скорее – острая приправа для тех, кто любит азарт.
Впрочем, я могу судить только о себе – и о большинстве населяющих Валатерру сидов. Ты же, моя дорогая, - совершенно другое дело. Боюсь, без обретенной любви к Ежи ты бы погибла, завяла, как нераспустившийся цветок, или стала бы таким же чудовищем, как твой брат. Странно, но оградив тебя от воспитания, принятого в Городах, и от влияния лицемерного общества, твой безумный отец, пожалуй, сделал доброе дело. Из тебя не вышло разумного и прекрасно знающего себе цену взрослого гражданина Валатерры, коими мы становимся, еще будучи подростками. А что вышло – я сказать затрудняюсь. Не сид, но и не человек, и даже не брауни, что-то прекрасное в свое уникальности, и, похоже, я многое пропустил в погоне за счастьем, не обратив внимания на подрастающую молодую племянницу.
Сильно опасаюсь, что все вышеуказанное касается и твоего брата тоже. Это усложняет мне задачу – если я могу прекрасно понять сида и научился разбираться в людях, то как понять существо, которое – ни то и ни другое? Я рассчитываю на твою помощь, крошка, и надеюсь, что ты мне все же искренне помогаешь. Поэтому возвращаюсь к повествованию с твердым намерением отвлечь тебя от тягостных дум.
Итак, как и я, блистательная Адиаэль была сидой до острых кончиков ушей, и ей вряд ли бы показалась приятной мысль о том, что нужно позволить взять над собою верх глупому человеческому чувству. Да скорее уж она позволила бы себе умереть в водах Источника Истинного Наслаждения – та особенная гордость, которая заставляет тебя носить в волосах острые шпильки, чтобы в крайнем случае попытаться избежать позора!

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная