13:43 

Сказки моего гарема: сказка восемь

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ну вот, собственно :) Можно читать здесь - slashyaoi.borda.ru/?1-10-0-00000795-000-0-0-124... или ниже

А это бонусом картинки, которые мы с Чжан подобрали на Айна и Лассэля (как мы их представляли):

Лассэль:

читать дальше


Айн:

читать дальше

Дисклаймер:


Автор: Соня Сэш
Бета: Чжан
Название: Сказки моего гарема. Сказка восьмая: о том, что война есть игра, и всего в ней учесть невозможно
Рейтинг: R
Жанр: авантюрный любовный роман
Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет. Мы брали за основу сказки.
Авторские примечания: цикл из десяти сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения, но только на Востоке, в изолированном Великой Пустыней государстве Аль-Мамляка-Бхарат (обобщенный образ Арабского Востока, Индии, Средней Азии и дальневосточных цивилизаций). Источников читано много, поэтому я не боюсь повториться, а точно знаю, что повторилась.

Ссылки на остальные сказки:

читать дальше

(остальное в комментах)
запись создана: 23.07.2009 в 10:28

@темы: побредушки, кто о чем, а Сэш - о слэше

URL
Комментарии
2009-07-23 в 11:47 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
С другой стороны, для большинства наших сородичей предложенная ею сделка показалась бы еще большим безумием, чем вся экспериментальная деятельность твоего отца. Только представить, как судачили бы наши родственники: добровольно уйти на поиски, цель которых не определена, возможно, потерять в этих поисках жизнь, отказаться от привилегий быть жителем Города, от прилагающейся роскоши, неги и всемогущей магии, которая быстро угасает без воздуха родных мест – да любой сочтет это весьма странным! Даже вы с Дэви мечтаете вернуться в Валатерру, что уж и говорить об остальных. Может, у кого-то и мелькнет подобная мысль, но ее, скорее всего, сочтут вариантом осеннего сплина или последствиями слишком много выпитого накануне розового вина.
Представляю, что тогда они говорят обо мне. Если услышишь подобные разговоры, сделай доброе дело – закрой ладошками острые ушки и не позволяй этой болтовне очернить доброе имя твоего двоюродного брата. Если, конечно, таковое еще у него осталось, ибо в роду меня считают кем-то вроде добровольного изгоя и не слишком радуются, когда я вновь появляюсь на улицах.
Словом, мы с Адиаэль, собравшись в страшной спешке, вместо того, чтобы наслаждаться возможностью жить там, где нас бесконечно любят даже стены, добровольно покинули Тирнанн-Огг, повернув зеленый камень на кольце и шагнув в переливающийся всеми цветами радуги проем телепорта. Каюсь, в ту секунду я не думал об Айне, оставленном на борту яхты в Дублине после весьма сердечного прощания. Вероятно, это нормально - в шаге в неизвестность есть нечто завораживающее, чего никогда не поймешь, тратя свою жизнь на интриги и развлечения в окружении Вала. Встав перед разверзнутым в пространстве проемом телепорта и прикрыв глаза рукой от пробегающих по нему коротких вспышек света, чувствуя за спиной все такое же ровное, ничуть не взволнованное дыхание Адиаэль, я вдруг испытал то самое внутреннее возбуждение, которое, как ни странно, всегда больше всего помогало мне оставаться невозмутимо хладнокровным.
Как будто жизнь – и впрямь, прежде всего азартная игра, исход которой неизвестен. И, в общем-то, я никогда не возражал, что раздающий карты пользуется некоторым преимуществом.
А теперь, дорогая сестренка, я поступлю, как всякий добропорядочный романист – пожалуй, прерву повествование на сем лирическом отступлении и начну с совершенно с другого места. Заранее приношу извинения за нелицеприятные подробности, которые не хочу опускать, чтобы ты с достаточной степенью оценила весь кавардак, который сотворился в результате в моей голове. Некоторые из них, боюсь, не для женских ушей, я лишь уповаю на твою скуку и еще – на врожденное любопытство бойца, сестренка.
Это случилось гораздо позже, и, следует признать, первый же расклад карт пришелся далеко не в мою пользу. Когда я открыл глаза после обморока, то не был уверен, в какой реальности нахожусь. Сердце билось, как ошалевший кролик, попавший в западню, а перед мутными от поволоки глазами мелькали куски бредовых сновидений – какая-то странная, полная нелепых подробностей из жизни чуждого мне народа история о девушке, пожертвовавшей жизнью ради того, чтобы излечить своего возлюбленного от смертельной раны. О больших черных камнях, способных дышать, только очень медленно и незаметно для окружающих. О загадочных лабиринтах, чьи стены покрыты пятнами старой, но все еще не исчезнувшей крови. О Богах, чьих имен я, как ни силился, не мог вспомнить среди существующего пантеона…
Немудрено, что к тому моменту, как ко мне вернулось сознание, я был напуган до смерти.
И мир вокруг отнюдь не добавил мне уверенности. Он расплывался в тревожной красноватой дымке, как если бы я выпил слишком много вина и закусил свежими бхаратскими наркотиками. Было очень жарко, с моей кожи градом лился пот, а затылок и обнаженная спина, наоборот, прижимались к чему-то чрезвычайно холодному, просто ледяному. Голова раскалывалась от жесточайшей мигрени, но это не мешало ощущать другую, почти невыносимую боль – будто в моей грудине все оказалось раздроблено и открыто мясом наружу. К тому же я не мог пошевелить головой и плечами, болело обожженное чем-то горло, болели чуткие ноздри, с трудом выносившие спертую, тяжелую атмосферу, полную удушливого, странно пахнущего дыма, словом, болело все и сразу, причиняя мучительное неудобство.
Принюхавшись, я понял, что это пахну я сам – как если бы мое тело было с ног до головы обмазано растопленным салом, и еще чем-то столь же неприятным. Скривившись от отвращения, я машинально попытался не дышать – и вновь провалился в глубокий, галлюцинаторный сон с участием странных созданий из незнакомых мне сказок.
Какое-то время жизнь была всего лишь чередой таких пробуждений. Каждый раз у меня болело что-то новое, а вялый, как никогда, разум безмолвствовал, окончательно измученный происходящим. В красноватой дымке было трудно что-либо разглядеть, к тому же нежная кожа век быстро опухла из-за постоянно стоявшего вокруг угара. К счастью, кто-то следил за этим, пока я спал или находился в обмороке, - густые, длинные ресницы, в прошлом – предмет гордости, не слипались от пота, как будто бы их осторожно промывали. Я все еще чувствовал, как от меня несет омерзительным смрадом, а рук уже не ощущал вовсе – позже, когда разум понемногу начал проясняться, я осознал, что действительно привязан, и даже, вывернув шею, сумел увидеть, к чему.
Это был камень - твердый, блестяще-черный и пронизывающе холодный. Он уходил очертаниями в окутывающий весь мир красноватый туман. К тому времени я начал здорово подозревать, что в дым, который я ежесекундно вдыхаю, подмешан крепкий наркотик - а иначе откуда эти странные галлюцинации и четкое ощущение того, что камень за моей спиной – живой? Это было похоже на паранойю, внезапно проявившую свои симптомы, – я вдруг всерьез испугался, что когда-нибудь огромная черная глыба разинет гигантский рот, и я целиком окажусь в ее каменном чреве. Сей прогноз настолько ужаснул меня, что я попытался позвать на помощь - но вместо крика потрескавшиеся губы издали подозрительный хрип.
В любом случае, я был услышан – по счастью, не камнем. Рука, вынырнувшая из плотной завесы дыма, была высохшей и похожей на сморщенную ветку дерева, но погладила меня по щеке так, словно успокаивала. И, несмотря на дрожь отвращения, охватившую меня – все равно, что прикасаться к очень ветхому и высохшему пергаменту, я действительно успокоился, послушно закрыл глаза и позволил себе уплыть в блаженное состояние неведения. Удивительно, но пугающих снов больше не было, а в следующий раз – или несколько разов спустя, я, наконец, увидел и обладательницу руки. Боюсь, по глубокому раздумью, я был склонен списать свое плачевное положение – быть привязанным к какому-то камню – совершенно недостойно для чистокровного сида! – именно на нее.
Старая ведьма выглядела как самая обычная человеческая старуха – если не считать того, что у нее не было лица. В прямом смысле - верхняя его половина пряталась под чем-то вроде опускающегося на самые глаза мехового колпака, украшенного обрывками толстой кожи. А что касается нижней - создавалось ощущение, что она была снесена чем-то вроде острой боевой сабли, с которой тренируется Айн. Никакого подбородка у старухи не имелось в наличие, не было и рта, а скулы смыкались вокруг уцелевших зубов острыми, выступающими из кожи костями наподобие жвал большого насекомого.

URL
2009-07-23 в 11:47 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словом, за всю свою трехсолетнюю жизнь я еще не видел ничего отвратительнее. Однако, повинуясь инстинкту выживания, который есть даже у сидов, я послушно открыл рот, когда старуха принялась методично запихивать в меня соленые и невкусные куски мяса. Насытившись и успев привыкнуть к более, чем странной внешности моей надзирательницы, я слезящимися глазами принялся рассматривать остальное – ее одежду, состоявшую из вороха шкур, и помещение, в котором мы находились. Сквозь удушливое марево я сумел разглядеть небольшую и странную комнату со стенами из кожи, туго натянутой на деревянный остов в виде конуса. В центре находился очаг, дым от которого частично вился в воздухе, а частично - уходил в небольшое квадратное отверстие над нашими головами. Разбросанные вокруг очага шкуры и глиняный, черный от накипи котел не оставили во мне сомнений – что бы ни происходило, похоже, я находился в гостях у представительницы одной из самых примитивных человеческих рас.
Не могу сказать, чтобы это утешало, как и то, что старуха даже не подумала отвязать жертву, то есть меня, от камня. Покончив с мясом, она напоила меня какой-то подозрительной жидкостью из кожаного бурдюка. Жидкость была теплой и пряной, словно настоянной на травах, я выпил ее с удовольствием, судорожно глотая и чувствуя, как капли стекают по моему подбородку. И только потом вздрогнул от того, как в желудке словно разгорелся живой огонь. А старуха, подвинув стоящий возле очага котел, зачерпнула оттуда горсть звериного жира и неожиданно начала растирать мне грудь, причиняя уже вполне настоящую боль. Ища причину этой боли и скосив глаза вниз, я увидел – несколько рваных шрамов в районе грудины, выглядящих так, будто они были совсем свежими.
Кожа вокруг шрамов сморщилась и перестала быть идеально гладкой, некрасивые пятна по краям доказывали, что возможность нагноения все еще остается в силе. Они уходили краями вниз, в область брюшины, которая, по всем законам природы, уже должна была быть распорота неизвестными острыми предметами. Скорее всего – теми камнями, на которые я напоролся, пока катился вниз по склону. Так я раскрыл еще одну загадку - значит, тот, первоначальный запах был вызван не только вышеуказанными причинами, но и обычным неаппетитным смрадом недавно развороченных кишок!
Панический страх опять пронизал мое тело – я вдруг отчетливо понял, что вполне мог умереть, если бы не непонятная забота этой женщины. И причиной, оборвавшей мою бесконечную жизнь, был бы самый обычный несчастный случай…
Подобное открытие для бессмертного существа – всегда оглушающая новость. По крайней мере, для меня это было так – признаться, никогда в жизни я еще так остро не осознавал, что нахожусь под таким же пристальным наблюдением смерти, как и любой человек! Да у меня просто не было повода думать об этом! Неудивительно, что мы с Адиаэль даже не вспомнили о мерах предосторожности, начиная наше путешествие. У сиды были ее доставшиеся от отца-дроу кольца, а лично я, безо всяких на то оснований, почему-то был уверен, что все закончится довольно быстро, и я вернусь к Айну, чтобы в тишине и спокойствии продумать свои дальнейшие действия – как добиться своего, не нарушая клятвы?
Если вся наша раса такова, боюсь, когда-нибудь мы сами не заметим, как проиграем – хотя бы тем же людям, которые насмерть бьются за жизнь с самой старушкой смертью. Уж извини за плохой каламбур.
С ужасом рассматривая собственные раны, я впервые за долгое время захотел вспомнить, как они были нанесены, и протрезвевший под тяжестью открытия разум всколыхнул темные воды омута памяти. Как я уже писал, мы с Адиаэль повернули кольцо и вместе сделали шаг в неизвестность. Для меня неизвестность началась с того, что, ступив в рыхлый сугроб, я внезапно не почувствовал под собой твердой почвы. Вероятно, наст был совсем свежим, потому что сорвался со склона с таким удовольствием, будто только и ждал, чтобы его потревожили.
Я не удержался на ногах и стремительно покатился вместе с обрушившимся снегом куда-то вниз, тщетно пытаясь уцепиться за проносившиеся мимо камни и лишь расцарапав до крови руки. Судя по всему, дело происходило в очень заснеженной стране, однако, как ни странно, я не ощущал холода. Нашей разумности и стремления к комфорту хватило на то, чтобы предусмотрительно запастись теплой одеждой, не зная, куда нас занесет магия дроу, но вся она осталась наверху, вместе с вышедшей из телепорта вслед за мной сидой, которая каким-то чудом задержалась на склоне. Наверное, Талисман, приносящий удачу, который был смастерен и подарен ей любимым мужчиной, и правда действовал – я слышал, как она пыталась позвать меня сверху, но я, прямо сказать, был несколько занят, чтобы отвечать.
Впрочем, боли тоже не было - у меня просто не хватало времени прислушаться к ощущениям: несколько секунд я занимался тем, что кубарем несся вниз, пока склон неожиданно не кончился отвесным обрывом. Удара я не помню, зато помню вид собственной крови, ярко-красной на белоснежном снегу. А следующим моим воспоминанием был – удушливый, плотный и красноватый дым, причудливые галлюцинации, ледяной черный камень, умеющий дышать, и старуха в шкурах, но без лица. Последние галлюцинациями не были, и я все еще не разобрался, так уж ли мне с этим повезло.
Прислушавшись к доносившемуся из-за стен неясному шуму, похожему на ровное гудение, я решил, что снаружи вовсю беситься зимняя вьюга. А когда старуха без лица выходила, тяжело передвигая крупными ногами в меховых сапогах, то в жилище из узкой дверцы, состоявшей из шкур и деревянных свай, злой ветер швырял целые горсти снега. Из чего я сделал вывод, что Адиаэль не ошиблась насчет кольца с зеленым камнем - это был телепорт в неизвестность, на случай, когда уже остается только уносить ноги. И вел он куда-то на самый север карты - вероятно, в район Рыбацких Островов, где еще остались дикие племена, живущие по своим собственным варварским законам.
Рыбацкие острова в зимний период вовсе не казались мне местом, где хотелось бы отдохнуть от будничных дел. Уж лучше, прямо говоря, цветущий Бхарат – даже в сезон надоедающих до одури проливных дождей… К несчастью, у меня просто не было выбора – я был слаб, как котенок, и не сумел бы связать пару фраз, даже если бы знал язык.
Оставалось ждать. Вообще, я не слишком любил, когда старуха выходила – даже после того, как она все же отвязала меня от камня, разрезав веревки примитивным ножом, и с осторожностью настоящего лекаря положила на шкуры возле очага. К тому времени раны окончательно затянулись, напоминая о себе только страшными шрамами, но мне все равно было страшно оставаться наедине с тяжелой черной глыбой. Я слишком хорошо помнил его жадное дыхание возле моей спины, и мне по-прежнему не были ясны намерения в отношении меня как камня, так и хозяйки этой неуютной хижины.
Теперь я уже не чувствовал боли, только одухотворяющую слабость, как после долгого сна, проходившую гораздо медленнее, чем мне бы того хотелось. Кстати, насчет сна – не припомню другого момента в жизни, когда бы я с таким удовольствием засыпал и спал так много. Я чувствовал настоящее облегчение, если вернувшаяся старуха на моих глазах бросала в костер щепотку непонятной травы, делающей дым красноватым и едким, а потом кормила меня мясом и поила из глиняной плошки теплым настоем. И я засыпал - крепко, словно ребенок, забывая и о собственном плачевном положении, и о потерянной мною где-то среди этих снегов Адиаэль вместе с ее проклятой информацией, и о том, что, судя по распространявшемуся от меня «аромату» и затянувшимся шрамам, я не видел Айна уже где-то около месяца, и он вполне мог начать всерьез беспокоиться за мою жизнь, а я меньше всего на свете хотел доставлять ему беспокойство…

URL
2009-07-23 в 11:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А затем, сестренка, со мной случилось то, что рано или поздно случается с героем любого романа – со мной случился «в один прекрасный день». Итак, в один прекрасный день меня вырвали в суровую реальность как раз посреди безмятежного забытья. Сквозь ставший уже привычным сон о прекрасной девушке, пожертвовавшей собой ради любимого и превратившейся в холодный камень, я почувствовал сильный толчок в плечо. Резко вскинул голову и увидел склонившуюся надо мной – мощную квадратную голову с меховым колпаком, твердый мужской подбородок, сильно выступающий орлиный нос, странную повязку через пол-лица и глядящие через ее прорези темные глаза, не такие узкие, как у бхаратцев, но и явно не принадлежавшие западным жителям.
Безуспешно пытаясь стряхнуть дрему путем озадаченного хлопанья ресницами, я перевел взгляд на то, что потревожило мое плечо – крепкая рука, которую я вряд ли сумел бы обхватить двумя ладонями, меховой рукав, влажный от подтаявших снежинок, и толстая кожаная перчатка с одним большим пальцем. От этой руки и ее хозяина – огромного мужчины, вынужденного наклоняться в нашем со старухой убежище, веяло очевидной физической силой и угрозой.
Видимо, неожиданная опасность прояснила мой порядком затуманенный мерзким дымом и не менее мерзким пойлом разум, потому что я вдруг встряхнулся, как собака после купания, и уже более осмысленным взором посмотрел на собственную бледную и грязную ладонь, безвольно лежащую поверх шкуры между прядей моих же волос. Последние я, надо сказать, узнал с трудом – настолько они были сальные, свалявшиеся и уже почти не вьющиеся.
Здесь меня ждало еще одно открытие - на своем указательном пальце я разглядел кольцо с зеленым камнем, торжественно врученное мне Адиаэль перед нашим с ней шагом в неизвестность. Сида была осторожна и побоялась связываться с древней магией сама, препоручив это мужчине – что ж, будем считать, я польщен. И кстати, она говорила, что повторный поворот камня в другую сторону возвращает обладателя кольца на прежнее место – значит, я в любой момент могу попасть туда, где обо всем этом ужасе напоминали бы только тихо шуршащие крыльями сухие бабочки?!
Пожалуй, это была хорошая новость. Надо было быть абсолютно одурманенным, чтобы не вспомнить о кольце с зеленым камнем раньше. В родной Валатерре я сумею восстановить ясность ума и снова начну думать над тем, как выкрутиться из создавшейся ситуации с Айном и его твердым желанием умереть у меня на руках. Согласишься ли ты, сестренка, что думается намного легче, если при этом нежишься в тени водопада и потягиваешь отличное вино из запасов домена? Или можно сразу вернуться в Дублин, чтобы один упрямый потомок шейхов не сошел с ума от неизвестности и не выкинул какую-нибудь глупость из тех, на которые, боюсь, еще способен…
В любом случае, следовало срочно брать себя в руки и принимать меры к облегчению собственного существования. Мне до жути хотелось вымыться и выпить чего-нибудь крепкого. Но не настойку – хватит с меня подозрительных трав…
Я вздрогнул, услышав произнесенные рядом со мной слова – голос у мужчины оказался гортанным и низким, словно он выталкивал короткие, непохожие на разумный язык слова прямо из горла. Шевельнув руками, я понял, что вполне в состоянии двигаться. Тогда, нахмурившись, я попытался осознать – показалось мне или нет, что в непонятном наборе звуков мелькнуло порядком исковерканное имя моей спутницы?
Словно в ответ на мои сомнения, незнакомец повторил свою фразу и резко встряхнул меня за плечо с риском порвать остатки рубахи. А я вдруг разозлился – это была первая по-настоящему сильная эмоция за долгое время наркотической дремы. Не без труда скинув с плеча тяжелую руку, я приподнялся на локте и отвел с глаз уже даже не вполне каштановые пряди. Внимательно прислушался – снаружи было тихо, а это значило, что снежная буря, наконец, закончилась, а я все еще представления не имею, сколько времени она продолжалась.
Айн остался в Дублине. Я сам оставил его одного. За это время Боги ведают, что могло случиться. И я ровным счетом ничего не должен своей спутнице, возжелавшей на старости лет приключений. Где бы она сейчас ни была, приключений у нее явно хватало – значит, ее желание выполнено. А что касается информации – теперь мне больше всего казалось, что это был – всего лишь старый добрый блеф. Я и сам так умею, надо же было купиться на волнующее тело и легендарное происхождение! Мои пальцы, которые забыли о маникюре, уже тянулись к кольцу, чтобы повернуть зеленый камень.
И, почти соприкоснувшись с темным от древности металлом, – сами собой застыли.
Адиаэль была где-то здесь. Я бросил ее одну на горном плато, среди поднимавшейся вьюги. За это время Боги ведают, что могло случиться, а Талисман, боюсь, не настолько сильный артефакт, чтобы спасать его обладателя всякий раз. Как выяснилось опытным путем, любой бессмертный может умереть, если проткнуть его шпагой или скинуть с обрыва. Похоже, эта истина вскружила мне голову сильнее, чем любой из изведанных мною спиртных напитков, а поверь мне, сестренка, ты вряд ли найдешь большего специалиста в вопросах опьянения и похмелья на западе, востоке и в иных землях.
Если только похмелье будет. Если я не умру, чудом выжив в первый раз. Как говорят игроки в покер, которым увлекается и сидовская, и дублинская, и лионская аристократия в клубах и на вечеринках, везение – весьма странная вещь. Точно о нем известно лишь одно – рано или поздно оно изменяет, и настоящий игрок – тот, кто умеет почувствовать это заранее.
А я действительно чувствовал это – всей своей только что заштопанной шкурой. И поэтому понятия не имел, что мне делать дальше. Так и лежал, тупо разглядывая зеленый камень, пока, словно потеряв терпение, мужчина не повторил свою фразу в третий раз. После чего насупился, рассматривая меня своими темными глазами настороженней прежнего. Решившись, я пожал плечами:
«Я не могу. Извини, друг, меня ждут…», - и, не закончив фразу, беспомощно оглянулся на старуху, поскольку решимость тут же покинула меня. Я предпринял новую попытку уговорить себя: да, мне повезло – Адиаэль приняла меня в своем домене Лары-Орданс и согласилась заключить сделку весьма сомнительного содержания. Затем мне тут же не повезло свалиться в пропасть и распороть себе живот на острых камнях. Потом мне опять повезло – когда меня нашла и выходила эта уродливая местная ведьма.
Значит, сейчас по законам покера, весьма напоминавшими законы выживания в этих гиблых местах, – очередь невезения, и, если я не поверну камень, то больше никогда не увижу Айна, окончательно сгинув?
Я медленно растянул потрескавшиеся, отвыкшие улыбаться губы. Вот и долгожданный ответ: меня спасла эта безумная старуха, у которой не было никаких причин не проходить мимо почти утонувшего в снегу тела с расплескавшимися вокруг ярко-красными на белом пятнами. По глубокому раздумью я решил, что так напугавший меня камень, подозрительный травяной настой, мазь из теплого сала и куски плохо проваренного мяса - все же были скорее актом милосердия, чем попыткой меня прикончить.
Все равно, как если бы Судьба дала мне шанс в рассрочку – значит, я все-таки обязан его вернуть, найдя свою спутницу и убедившись, что она не лежит где-нибудь в такой же небольшой хижине при смерти. К тому же каждый игрок в покер знает: даже если не повезло в раскладе, нужно держаться до конца и блефовать с самой уверенной улыбкой. И тогда, возможно, все будет в порядке.
В любом случае, глупо бросать карты, пока не кончилась игра. Возможно, Айн не станет осуждать меня, если я задержусь еще на пару дней в этой дыре? И черт бы побрал дроу с их «милыми» шуточками в виде колец с телепортами в самую большую задницу во всей Ойкумене!
«Боги, ну хорошо, идем», - пробормотал я, удивившись звуку своего голоса - в конце концов, я молчал уже много дней, открывая рот только для того, чтобы в меня запихнули что-то отвратительное и питательное. И, возможно, мне только показалось, что старуха ласково подмигнула мне в ответ – из-под скрывавшего глаза мехового колпака.

URL
2009-07-23 в 11:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Терпение, друг мой, терпение», - с трудом поднявшись на четвереньки, я с ужасом обнаружил, что за несколько недель от моей одежды остались практически лохмотья. Терять мне было нечего – я быстро сгреб в охапку шкуры, пропитавшиеся моим потом, и с гримасой брезгливости принялся накидывать их на себя одну за другой, пока не превратился в подобие арийских мумий из Долины Мертвых Царей. Бросив последний взгляд на черный камень (мне показалось, тот ответил мне ледяным презрением), я неуверенным шагом выбрался наружу – и остановился в растерянности, потому что ничего подобного до сих пор еще не видел.
Это было не похоже на висячие сады Валатерры или серые лабиринты Дублина, а больше всего напоминало - океан с его бесконечными волнами до самого горизонта. Весь мир заливала вечерняя синева – аквамариновым казался насыпанный валами снег, вдали темно-синей полосой виднелся лес, надо мной синел гладкий перламутр неба. Лишь возле самого горизонта виднелись сиреневые сполохи, словно шлейф умчавшейся туда королевы снега. Я долго не мог отвести от этой выси восхищенного взгляда – неожиданно по холодной перламутровой глади пробежала крупная дрожь, и от горизонта на моих глазах поднялась ввысь светящаяся дорога. Только тогда, наконец, я вспомнил, как называется это природное явление – в книгах иногда упоминалось о полярной ночи и северном сиянии, но никому из моих знакомых не удалось посмотреть на нее своими глазами. Доселе я тоже не был удостоен сей чести – и то, и другое могло иметь место быть только на самом севере, а Судьба, как ты уже знаешь, занесла меня в свое время совсем в другую сторону – на яркий, благоухающий восток.
На мое плечо снова опустилась тяжелая рука. Я машинально повернул голову – мужчина одобрительно смотрел на меня из-под скрывающей пол-лица повязки. Он был похож на огромную, уверенную в себе сторожевую псину, которая знает, что на ее стороне сила, и поэтому не станет лаять понапрасну. А на меховой шапке и коротких, невыразительных ресницах уже застывало намертво крупное снежное крошево.
«Пейве, - сообщил мне он и, подумав, добавил. - Биегг-ольмай».
«Да, красиво», - согласился я, начиная отчаянно мерзнуть, и позволил отвести себя мимо груды сваленных в кучу оленьих рогов к саням, запряженным белыми, похожими на большие комки меха и, кажется, кровожадными, собаками. Перед тем, как щелкнуть хлыстом и пустить упряжку скользить по снегу, мой проводник накрыл меня дополнительным ворохом шкур, после чего я, наконец, отогрелся, но чуть не задохнулся. Высунув нос из-под импровизированного пледа, я с наслаждением втянул ноздрями обжигающий морозом воздух и больше ощутил, чем угадал неладное.
Поднял глаза – и увидел, как за нами, набирая скорость, почти равную скорости собачьей упряжки, прямо по воздуху летит старуха-ведьма. Она даже не сгибалась под яростным ветром, будто и не чувствовала, как тот треплет седые жидкие космы и едва не срывает колпак. Ее ноги, обутые в теплые сапоги с мехом, не касались наста, а похожие на жвалы насекомого челюсти довольно щерились. Зрелище показалось мне довольно омерзительным, и я отвернулся, выбрав из двух зол - просто не смотреть в ее сторону.
Вместо этого я принялся щурить глаза, пытаясь разглядеть окрестности. Буря кончилась, но мы проезжали мимо деревьев, почти полностью выкорчеванных из-под снега, где они прятались в ожидании весны. Мимо голых стволов елей, уцелевших, но потерявших свой наряд, и низких, пушистых от снега елочек, которым все было нипочем. Мимо оленьего стада, ищущего лишайник в снегу и лижущего поваленные стволы в поисках пищи. Пугливые самки и любопытные оленята подняли голову нам навстречу, а рогачи выставили вперед белую грудь в качестве показательной демонстрации мужской силы. Дальше мы пронеслись мимо длинного озера, затянутого синим льдом, увидели многочисленные следы животных, вышедших на охоту после бурь, а один раз прямо под скользящие по насту сани бросилась тощая лиса со злыми глазами и пушистым хвостом. Наши собаки не обратили на нее никакого внимания, а она - дерзко пересекла нам дорогу и рванулась прочь, заметив летящую старуху.
И повсюду я видел снег – он был бесконечным и переливался под сполохами северного сияния так, будто состоял из драгоценных камней. После месяца в душной хижине наедине с жутким камнем и красноватым дымом, это показалось мне таким красивым, что дух захватило. Я не заметил, как начал тихо и счастливо смеяться, лежа в своем укрытии из шкур. Сам не знаю, отчего, скорее всего, от облегчения – я жив, хотя ухитрился свалиться с огромной высоты на острые камни, а истина оказалась простой, как и любые другие истины.
Адиаэль права – во всей этой будничной суете, тянущейся изо дня в день, нет ровным счетом ничего, имеющего хоть какой-нибудь смысл. Мы – Дети Дроу и не ведаем смерти, но это еще не гарантирует нам счастья – а вот любой человеческий лесоруб, стоящий утром на вершине высокого холма в прохладный летний день, когда закат наиболее яркий, а пчелы только начинают свою шумную деятельность с распускающимися бутонами, пожалуй, откроет нам смысл своего существования без особых затруднений.
Смыслом жизни может стать любая ерунда, главное, чтобы она значила для тебя так много, сколько не значишь ты сам. И особенно остро понимаешь это, только что едва не потеряв жизнь. Мой смысл - лицо Айна, когда он наслаждается последним моментом близости, и он сам делает все, чтобы я присоединился к нему в яркой круговерти удовольствия. Это имеет весьма мало отношения к любви, как ее понимаешь ты, моя романтичная девочка. Но именно это – то, чего я не собираюсь терять. А я – сид, и, стало быть, привык добиваться своего, невзирая на препятствия.
Жаль только, я не знал, какой из пустяков может прийтись по вкусу великолепной Адиаэль, иначе бы мне не пришлось тратить столько времени на совершенно ненужные вещи.
Впрочем, как выяснилось, Адиэль неплохо разобралась в этом вопросе и без меня. Когда я увидел ее снова, зайдя в невысокую юрту (так здесь называли эти странные жилища), то был поражен – несмотря на самое убогое окружение она оказалась вполне способна остаться все той же восхитительной женщиной, одним движением ресниц лишающим мужчину любого проблеска разумности. Волнующее тело скрывал обычный для этих мест наряд из шкур и меха, но волосы были все так же тщательно переплетены в сложной высокой прическе. Красавица даже по эльфийским меркам – и вдруг посреди окутанной дымом из очага юрты, принадлежащей человеку с широкими плечами, самоуверенным взглядом узких глаз и орлиным профилем. Которого, кстати, звали Рухтнас, и он действительно был отличным парнем, потому что не стал мешать и тут же вышел, отогнув полог из кожи.
Но это я узнал позже, а в тот, первый раз, при виде Адиаэль, великолепной красавицы и живой легенды, меня чуть не стошнило вяленым мясом, которое я съел недавно на привале. Она сидела на корточках возле очага рядом с маленькой человеческой девочкой с такими же темными, как у Рухтнаса, глазами. На моих глазах сида с явным удовольствием, написанным на красивом, гордом лице, грызла сырую рыбину, безжалостно впиваясь в мерцающее чешуйками тело ровными белыми зубами.
Увидев нас, сида передала рыбу девочке, тут же повторившей ее подвиг, и обворожительно улыбнулась. Меня передернуло – ее губы блестели недавним «лакомством». Тошнота прошла как только я вспомнил, что сам выгляжу хуже, чем последний дублинский нищий, вдобавок омерзительно пахну звериным салом.
«Здравствуй, Лассэль», - спокойно произнесла Адиаэль. Она выглядела довольной: гибкие ухоженные пальцы с множеством крупных перстней, гордая шея с жемчужным ожерельем поверх шкур, мягкая непринужденность манер. Поднимаясь, она добавила:
«Рада, что ты жив. Мне было бы жаль потерять своего сопровождающего, даже не начав толком путешествия. Впрочем, мне почему-то кажется, что оно некоторым образом само собой закончилось».
Увы, мне не было суждено высказать свою радость и потребовать выполнения сделки – снаружи, из-за стен юрты, внезапно раздался мужской гортанный вскрик и послышался странный шум, похожий на то, как если бы со всех окрестных елей вдруг обвалился снег. Или не с елей – а, скажем, с выскочивших из-под сугробов людей. Бросив взгляд в угол, где к стене юрты аккуратно прислонялась пара острых зазубренных копий из грубого железа, смазанных чем-то жирным, Адиаэль плавно подошла к пологу. Откинула его, выглянув наружу и открыв дорогу колючему морозному ветру.

URL
2009-07-23 в 11:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я опасливо заглянул через ее плечо – юрта Рухтнаса оказалась окружена толпой воинов. На то, что все они – воины указывали копья, мечи, незнакомо изогнутые луки и уродливые маски вместо лиц. Хозяин юрты стоял на коленях в снегу возле рассыпанного валежника, придерживая ладонью стрелу, торчащую из руки. Вокруг стрелы по рукаву куртки медленно расплывалось, впитываясь в мех, темное, нехорошее пятно.
Небесно-голубые глаза Адиаэль слегка прищурились – но лишь из-за ветра. Казалось, сида молча рассматривала то, что творилось снаружи, со спокойствием ледяной девы. Меня порядком успокоило, что она вроде даже не оценивала ситуацию как сильно угрожающую, только усмехнулась чему-то своему и неторопливо обернулась, кивая на молча застывшую «снежную гвардию».
«Опять забавляешься, Ильмарис? – спросила она на языке, который бы не поняло ни одно существо за пределами Валатерры. Было странно слышать, как посреди прокопченной от дыма юрты, окруженной дикарями с копьями, вдруг зазвучала истинно благородная речь чистокровных потомков дроу. Адиаэль обворожительно улыбнулась:
«Значит, это ты – ужасный Карвай, чудинский шаман, о котором я слышала от Рухтнаса столь много нелестного? Признаюсь, я считала его человеком»
«Ты плохо знаешь людей – они на что-то годны только под чутким руководством», - ответил за моей спиной незнакомый голос.
По языку и характерным вальяжным интонациям я без труда определил расу говорившего, и это окончательно пагубно повлияло на без того разыгравшееся воображение. Мне показалось, будто я снова нахожусь в домене нашего рода и наслаждаюсь изысканной обстановкой атрия - где полы покрыты бхаратскими и баскийскими коврами, ложа украшают множество ярких подушек и покрывал из тончайшего шелка самых замысловатых расцветок, а по мраморным колоннам вьются гибкие веточки плюща. Радостный и замкнутый мирок, никогда не слышавший о том, что на свете бывает полярная ночь, где почти не видно друг друга, если не повезет с северным сиянием.
Где дышат камни, сырая рыба становиться лакомством для благородных дев, а старая ведьма, недавно обмазавшая тебя с ног до головы салом, вдруг превращается в красивого эльфа со слепящей глаза молодостью черт лица и гладкой кожей. Я ни разу не видел этого сида доселе, что меня порядком удивило – в конце концов, мы живем всего в двух Городах.
Волосы у равнинного эльфа струились по плечам мягкими волнистыми нитями и пахли, словно были пропитаны ароматными маслами. Однако, они так и остались пепельными, словно седыми, как и у моей спутницы. Довольно нетипичный для нашей расы цвет, но вполне типичный - для темных эльфов, поэтому я решил, что вижу перед собой их непосредственного потомка из первоначальных родов Лары, уже второго после Адиаэль Лары-Орданс. Это можно было определить и по другим признакам внешности: у всех сидов высокий рост, но мало кто обладает столь могучим, идеальным как для боя, так и для любви, телосложением и характерным носом с гордой горбинкой. Должно быть, этому сиду не хватило самой малости, чтобы отец забрал его с собой – воспитать как темного эльфа. Впрочем, для дроу у него была слишком бледная кожа, по цвету похожая на свежее молоко, и странные глаза – празднично, я бы даже сказал - нездорово оживленные, прозрачно-желтые, как спелый крыжовник, и со спрятавшейся внутри, как косточка, легкой сумасшедшинкой.
Глаза существа, способного на неожиданные и порою шокирующие поступки. Я с неожиданной ревностью подумал, что из-за этого шального взгляда он, должно быть, привык к многочисленным взорам зрителей. Зрители везде одинаковы – они обожают настоящих героев, потому что на их выходки всегда любопытно смотреть. Впрочем, со злодеями, по большому счету, дело обстоит также.
Лично мне было бы весьма небезынтересно узнать, к персонажу какого склада мы с Адиаэль неожиданно попали на прием? Я не спросил сразу только потому, что решил – вскоре все разъяснится само собой, к тому же вдруг перестал чувствовать столь раздражающий запах и принялся наслаждаться знакомым благоуханием сидовского парфюма, наполнившего юрту. Что касается одежды сида, то на искусно задрапированные складки туники и свободных широких штанов были потрачены лиги тончайшего шелка – впрочем, на мой взгляд, он предпочитал чересчур вызывающие цвета. А вот про губы я при всем желании не сумел бы написать ни строки – потому что их попросту не было. Нижняя часть лица по-прежнему напоминала жвалы странного насекомого, что удивительным образом не портило мужественную красоту верхней части. Как будто они принадлежали совершенно разным созданиям. Кажется, Адиаэль пришла в голову та же мысль, потому что она задумчиво спросила:
«Кто тебя так?».
«Это я сам себя так», - весело отмахнулся сид, непринужденно располагаясь на ложе, только что созданном с помощью небрежного пасса рук. Вероятно, это была разновидность магии, позволяющая вырвать конкретную вещь из конкретного пространства - и сейчас под одним из сидов в Валатерре или в Патрии исчезло то, на чем он прохлаждался после розового вина и полуденных забав. Следующим пассом рук Ильмарис вернул себе лицо - выступающий вперед подбородок, губы сластолюбца и решительную складку возле них.
Надо сказать, меня все эти перемены несколько насторожили. Если предположить, что первоначальный облик сида с изуродованным ртом был настоящим – сейчас мы видели искусно созданную иллюзию или даже временную метаморфозу. Точно такую же, как образ старухи-шаманки, как два разных набора костюмов – на простой и парадный выход. Вероятно, на самом деле у него их гораздо больше…
Знание тонкостей магии могло означать только одно - в свое время она сильно пришлась незнакомцу по вкусу. Известно, что большинство из нас не тратит время на подобные изыскания – к чему, если все необходимое и без того предоставляется Городами и окружающими их плантациями? Вопрос, разумеется, риторический.

URL
2009-07-23 в 12:29 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И кстати, удивительно, но даже при таком уродстве голос того, кого звали Ильмарис, с самого начала оказался весьма приятен для слуха. Его хотелось слушать еще и еще, не сильно вдаваясь в подробности того, что именно он говорит. Для каждого из наших ораторов в Валатерре такой тембр был бы – весьма полезным приобретением. Улыбнувшись и продемонстрировав нам достоинства своей новенькой и сияющей белоснежными зубами челюсти, Ильмарис добавил:
«Это был единственный способ заставить их меня слушать. Почему-то магия действует на местных дикарей не так сильно, как членовредительство. Я думаю, это из-за климата – здесь так привыкли к фокусам природы, что уже перестали чему-либо удивляться. Ну, еще пришлось схватиться с парочкой претендентов на лидерство. Ничего особенного. Я молодец, да?».
«Ты просто безумец», - заметила Адиаэль, ничуть не меняя выражения лица, на котором читалось спокойное любопытство и некоторая радость. А Ильмарис ответил с неподражаемой гордостью:
«На это-то я и рассчитывал. Они тоже так решили – и с тех пор я в безопасности».
Я понял, что загадок, накопившихся за последние дни, мне хватает с лихвой и, кажется, уже пора приступать к разгадкам. Поэтому осторожно уточнил:
«А вы, вероятно, давно знакомы?».
«В некотором роде», - ответила сида и задернула полог, не обращая внимания на Рухтнаса, подниматься с колен которому сильно не рекомендовали приставленные к горлу копья.
«В некотором роде – любовники, - осведомил меня Ильмарис своим невероятным голосом. – А вот тебя, наш догадливый приятель, я раньше не видел. Впрочем, я тебе уже симпатизирую: ты не воспользовался моей игрушкой и не отправился обратно к себе подобным. Молодчина. Я знал, что рано или поздно ты приведешь меня к ней. Но никаких требований в награду – в конце концов, я же тебя вылечил!».
«Бывшие любовники. И он - сумасшедший», - вновь вздохнула Адиаэль, качая головой, а за стенами юрты вдруг как-то слишком тоскливо и оглушительно завыл вновь поднявшийся ветер».



-Я хочу пить, – вдруг жалобно заявил Тапилафьяма-младший. Дыхание мальчика заметно потяжелело за последние три часа, которые они провели, шагая по лесной дороге между разлапистых елей.
Стефана охватило то, что болтливые лионцы называли "де-жавю". Неожиданно он осознал, что не видел Тапи-старшего уже около нескольких дней. Ничего не зная про магов, кроме того, что с ними не стоит связываться, он ничуть не удивлялся тому, что для него и вредного мальчишки в этой чертовой иллюзии прошло разное время. Поразмышляв еще немного, Ветка пришел к выводу, что соскучился – по тщательно заплетенным косам цвета потемневшего золота, по зеленым кошачьим глазам, по бурным ссорам и не менее бурным примирениям в постели, на столе или ковре, по тем моментам, когда он молча вкушал что-нибудь из меню одного из лучших (чего скрывать?) поваров Лиона, а Тапи сидел на стуле напротив и нес очередную чушь улыбчивыми губами.
-Перехочешь, - ответил он и чуть не поскользнулся босыми ступнями (сапоги так и остались у охраны королевы Греине) на колючей шишке.
-Ну и чего ты опять злишься? Можно подумать, у тебя какие-то проблемы! – возмутился мальчик, едва поспевая за широкими шагами бывшего вулина. Его собственные мягкие замшевые башмаки явно не были приспособлены для лесных тропинок – периодически он останавливался, чтобы вытряхнуть из них мелкие камешки, а в результате – отставал еще больше.
-В данный момент у меня есть две проблемы, - подробно осветил ситуацию Ветка. – Ты и где носит твоего чертового братца. Но это не страшно – я почетный решатель проблем. Работа у меня, знаешь ли, такая. Одна из.
-А что будет, если ты сорвешь эти… молодильные яблоки, как вы договорились, а этот тип все равно откажется отправлять нас к брату? Он мне совсем не нравится, - судя по всему, Тапи-младший не был склонен принимать во внимание чужие инсинуации. Избалованный мальчишка отказывался верить в то, что ему могут попросту заткнуть рот. Стефан, которому такая позиция кого-то очень напоминала, спокойно отреагировал:
-Знаешь, однажды один мой… гм, приятель не хотел отдавать деньги. Тот еще был сукин сын, выходец из Бургундии, а это – самая большая задница мира, и люди там удивительно упертые.
-Он одолжил у тебя деньги? – полюбопытствовал Тапи-младший.
-Скажем, не совсем у меня, - ухмыльнулся Ветка, и сам понимая, что чересчур разоткровенничался. Должно быть, он тоже устал таскаться по чужому миру с вредным ребенком в довесок, пытаясь отыскать одного не в меру упрямого вулина. Может, кстати, уже и не вулина вовсе.
-И процентов к тому времени накопилось немало. А главное – я знал, что у него есть деньги, потому то накануне была ограблена крупная лавка в Ситэ. Его женщина в тот вечер получила дорогой подарок. Нам же – клялся и божился, что денег нет и не было, и к лавке он не имеет никакого отношения. Сукин сын прекрасно понимал, что мы не прикончим его, пока не найдем деньги. И действительно – мы обыскали весь дом и не нашли ни гроша. Но я нюхом чуял – где-то они все же есть.
-И как ты его уговорил их отдать? - мальчик из последних сил прибавил шага, чего Ветка совершенно не заметил, ответив:
-Не я уговорил. Раскаленная кочерга. Она кого угодно уговорит. Если не больно – думаешь о всякой белиберде вроде денег. А когда к тебе вот-вот прикоснется горячее железо – начинаешь думать о вечном. Об искусстве, например. В общем, он признался – оказалось, картины, висящие на стенах, принадлежат известному художнику, и купил он их только вчера. Считал, что мы тупые и не догадаемся. Это я к чему – уговорить, в принципе, можно любого, надо только выяснить, чем его прижать.
-Ну ты даешь! - буркнул младший Тапи вроде бы возмущенно, но с явным любопытством. – Как тебя вообще угораздило в это вляпаться?

URL
2009-07-23 в 12:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Как и другие – сам пришел, - пожал плечами Ветка. Ему льстило внимание Тапи-младшего к работе, к тому же эти воспоминания были не из самых худших и даже доставляли удовольствие. - Давно уже было. Я приехал в Лион, когда был старше тебя всего лет на пять, и сперва долго жил где придется. Потом осел в Тампле – мне нравились студенты, веселый народ и неглупый, согласный выложить деньги на реальную вечеринку. Я решил: а почему бы мне им не помочь? Так сказать, по доброте душевной. Нашел старый дом, который никому не принадлежал, а может, и принадлежал, я не уверен…
-А в полиции было не спросить? – ядовито поинтересовался мальчик. Стефан отмахнулся:
-Не догадался. В общем, по вечерам ко мне приходили гости – слухи разнеслись быстро. Они приходили – потому что у меня было весело, и я даже нанял пару девушек – красивых и проверенных, если ты понимаешь, о чем я. Впрочем, Пруденс права, тебе еще рано. В любом случае, я настаивал на обязательном осмотре у лекарей. У меня даже появились друзья - например, владельцы винных лавок. Я брал у них продукцию большими партиями, а накрутку делал всего ничего – место было новое, а желающих спокойно отдохнуть без лишних расходов оказалось много.
-И про королевские налоги ты тоже не догадался? – с умным видом спросил Тапи-младший. Ветка хмыкнул – надо же, какой начитанный ребенок. Он невозмутимо подтвердил:
-Вот именно. Как-то некогда было.
-Боги, а я-то еще от него чего-то ожидал! – трагически возвестил настырный мальчишка, обращаясь, видимо, к елкам. – И что было дальше?
-Ага, все-таки любопытно? – язвительно уточнил Ветка. – А дальше – меня заметили и оценили. В энную сумму золотых в месяц. Но не местные стражи порядка – у них не настолько много денег, чтобы отказываться от добавочной прибыли с таких, как я. Нет, это были вполне серьезные ребятки из вполне серьезной организации – впрочем, я уже знал, что рано или поздно они придут и подготовил пару интересных предложений. Но вот тут-то и вышла промашка: у ребяток конкретно пошаливали нервишки, несговорчивые оказались ребятки – в общем, мы не совсем поладили.
-И что ты сделал? – Тапи начал заметно отставать. Стефан отвел колючую еловую ветвь, пытавшуюся расцарапать ему лицо, и честно ответил:
-Мы так и не договорились, впрочем, они сами были виноваты. Пришлось им потерять ценного кадра. В Шамборе мои планы выслушали с удовольствием, предоставили ресурсы, и коска Тампля оказалась без крупной прибыли. Мы провели пару дел на их территории, прямо под носом несговорчивых ребяток, но так хитро, что обвинить нас оказалось не в чем. Даже полиция решила, что во всем виноваты местные и провела против них пару удачных рейдов. А когда к моему начальству пришли с претензиями, он только пожал плечами: мол, а я тут при чем? Ко мне тоже приходили, пытались уладить дело по-хорошему. Да только поздно – тогда был вторник, и я не стал менять решение.
-То есть, ты их подставил? – голос Тапи раздался откуда-то из-за спины. Должно быть, опять вытряхивает башмаки. Ветка весело оскалился:
-Все зависит от того, как назвать. Чему меня научили студенты - с помощью слов можно повернуть дело в любую сторону. Особенно правоведы – там, где есть двое, всегда найдется четыре мнения. Потом все стало совсем просто – в Шамборе мне уже доверяли… Эй, ты что творишь? Вот засранец.
Он подбежал уже поздно – сделав совершенно обалдевшие глаза, наклонившийся над какой-то подозрительной лужицей Тапи-младший вдруг принялся довольно быстро обрастать шерстью. Поджав строгие губы, Стефан хладнокровно смотрел, как меняются точеные черты узкого лица, становясь сперва какой-то странной маской, а потом и вовсе – козлиной мордой. Когда в двенадцатилетнем мальчике не осталось ничего человеческого, Ветка скептически хмыкнул:
- Говорила мне мама: не пей из луж, козленочком станешь. Пил всякую дрянь – вот козлом и вырос. А если серьезно – этого следовало ожидать. Я же предупреждал – здесь может случиться все, что угодно. Но вы с братом вечно нарушаете правила. Какого черта ты полез пить из лужи?
-Бэ-э!... Тьфу, то есть, ну Степан Ярославович! Откуда я знал? Я же вулин, нас никакой яд не берет! – жалобно проблеял козленок. Маленький, еще с трудом держащийся на тонких ножках, покрытый рыжеватой шерстью и очень встрепанный. Глаза у козленка были уже не обалдевшие, а невыразимо печальные. Ветка поморщился – придется приводить его в порядок раньше, чем предъявлять брату. Тапи точно не простит… Он наклонился и ободряюще потрепал Тапи-младшего между двух маленьких, неопрятных рожек.
-Ты не вулин и уже даже не человек… Не трясись, вот выберемся – и снова станешь собой. По крайней мере, я на это рассчитываю. Насколько это зависит от меня, ты останешься цел. Если я, конечно, не проголодаюсь, хвороста вокруг достаточно! - рассмеялся Ветка, демонстрируя белые зубы и черное чувство юмора.
Рассерженно фыркнув, козленок гордо встряхнул рыжей челкой и зацокал вперед по тропинке. А Ветка поднял с земли стеклянную банку, в которой лежало безжизненное тельце Дитя Цветов, - видимо, мальчик выронил ее из-за пазухи, когда наклонялся, чтобы попить из мутноватой лужицы.
-Ну вот, говорить мы все умеем, а как доходит до дела – и где наша гуманность? – проворчал он, без особого труда отвинчивая крышку и встряхивая банкой над тропинкой. Пикси, вывалившись на тропинку, открыл мутные нечеловеческие глаза, пару раз моргнул и снова вознамерился окочуриться. Но Стефан, не обращая внимания, решительно отшвырнул банку в папоротниковые заросли и поднялся.
-Делай что хочешь, только не вздумай лететь за нами, - строго предупредил он оживающего на глазах детеныша фейри. После чего отправился дальше - туда, где за тесно растущими елями уже виднелся просвет в непроходимых дебрях. Отогнув тяжелые еловые лапы, бывший вулин вышел – не на лесную поляну, как он предполагал вначале, а - на широкое плато над обрывом, заросшее северной травкой пастельных оттенков. Козленок уже стоял на самом краю, с любопытством заглядывая вниз. Но тут же отшатнулся – откуда-то из-под облаков на высоком сером небе на них обрушился рев, который обычно издают во гневе сородичи дядюшки Тапилафьямаэлеонориана и камелотской королевы Греине.
Ветка нахмурился: для полного счастья не хватало только драконов! Говорите что хотите, но иллюзии сами собой не возникают. Стефан был полон решимости после того, как покинет сей курорт, найти и прижать к стенке ответственного за все их с Тапи-младшим похождения. Но сперва – все же следовало выбраться. И если другого способа, кроме как сорвать молодильные яблочки и принести их Кощею, нет – что ж, тогда пора начинать думать. Он встал рядом с Тапи-младшим и тоже заглянул вниз.
-Мне это не нравится, - озвучил их общую мысль козленок, чьей наглости заметно поубавилось после обретения животного вида. – Степан Ярославович, что это?
-Полагаю, королевская оранжерея Лиона. Она сейчас как раз открыта для посетителей, - задумчиво ответил Ветка, усаживаясь на обросший мхом валун на самом краю обрыва. Вгляделся в крышу из стекла, сверкающую снизу отблесками солнца. К хитроумному зданию со стеклянными стенами вела удобная тропинка, а за долиной виднелись размытые в лиловой вечерней дымке горы осенних тонов. В целом, пейзаж был красивым – словно призванным отвлекать внимание от главной задачи.

URL
2009-07-23 в 12:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-А почему именно оранжерея? – сориентировался козленок, устраиваясь рядом на траве и не без труда складывая тонкие ножки так, чтобы было удобно лежать.
-Наверное, потому что она мне всегда нравилась, - предположил Стефан. – У каждого человека есть место, куда он приходит, когда у него неспокойно на душе, чтобы все хорошенько обдумать. Мне нравится оранжерея – там мало людей, а цветы – слишком беззащитны, чтобы выкинуть какую-нибудь гадость.
-Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не слишком любишь мир, в котором живешь, - прямо заявил козленок.
-А за что мне его любить? Что он мне хорошего сделал? – ответил вопросом Ветка, которого на самом деле волновали совсем другие проблемы: например, почему Кощей так туманно выразился насчет того, чтобы всего лишь сорвать для него молодильные яблочки?
Если «всего лишь» - то почему не сорвал сам? Или он только притворяется высококвалифицированным магом? Мафия есть мафия, в ней за все приходиться платить – иногда жизнью. Все это очень странно, и нужно напрячь память, чтобы вспомнить, чем грозила героям русских былин кража молодильных яблочек со взломом?
-Это неправильно, - печально заявил козленок. – Папа говорит, мир сам по себе – ни черный, ни белый. Плохим или хорошим его делает то, как ты на него смотришь. Поэтому глупо ненавидеть его за то, что сотворил с ним сам.
Стефан с удивлением взглянул в его сторону – Тапи-младший сонно моргал глазами, должно быть, долгий путь по лесу все же оказался для мальчика слишком тяжелым. Из-за его спины вспорхнул вполне живой, хоть и слегка помятый пикси и, недолго думая, приземлился прямиком между рожек. Сущий цирк. Бывший вулин хмыкнул:
- Твой папочка – идеалист. Первое, что сделает мир, когда ты решительно заявишь о себе – попытается отправить в расход. Он всех чешет под одну гребенку, и наша задача – не дать ему это сделать. Подрастешь – сам поймешь, если не поздно будет. Хотя я что-то сомневаюсь - вы, Урожденные как не в этом мире живете. Ты даже не представляешь, на что способна настоящая реальность, и с каким хладнокровием она будет давить на тебя, пока не сломает, как чертову куклу.
-На меня никто не давит, - упрямо возразил Тапи-младший, а Ветка ехидно ухмыльнулся:
-Значит, ты – большинство. Из тех, что не опасно, потому что не способно ничего изменить.
-Хм, а ты, значит, способен? – буркнул козленок, явно обидевшись. Но Стефан невозмутимо кивнул:
-Да, и смею верить, я это сделаю. Не для всех – это было бы слишком самонадеянно. Для одной отдельно взятой расы. Я всего лишь хочу немного больше справедливости. Сперва разберусь с бардаком, затем нужно будет придумать, как доказать людям право на свое существование, а дальше все будет просто – сеть тайных донорских пунктов, теневая экономика, работающая под прикрытием государства, и все остаются довольны.
-А ты становишься героем, - со скепсисом подсказал Тапи-младший. – Каждый, кто идет к власти, прикрывается благородными мотивами…
-А я становлюсь героем и управляю всем этим делом, - добавил Ветка и насмешливо посмотрел на козленка. – Видишь, все просто. Только не слишком ли умно для двенадцатилетнего мальчика?
-Я же – урожденный вулин. Ты сам говорил, мы – странные, - ответил козленок, и оба молча задрали голову, потому что с неба снова раздался оглушающий рев.
-Кажется, нам лучше поспешить, - поежился Тапи-младший, и, на сей раз, Ветка с ним согласился. Они спустились по узкой «козьей тропе», что виляла между ложащейся почти навзничь под напором ветра блеклой травой. Стефан только хмыкнул, увидев уже у самого подножия холма неаккуратно прикрученную пеньковой веревкой к толстой дубовой палке табличку, надпись на которой ясно гласила: «Не влезать, убьет!».
-Вот интересно, кто? – пробормотал он и, услышав очередную порцию рева откуда-то из поднебесья, поморщился: - Хотя я догадываюсь…. Стоять! – приказал он козленку, когда тот подбежал к входу в оранжерею, гостеприимно сверкающему в лучах закатного солнца витражами распахнутых дверей. Тапи-младший недоуменно оглянулся, и Стефан пояснил:
-Или Кощей не все нам сказал, или я – не сир лионской диаспоры. Поверь, этот недо-делец не расстроится, если мы не вернемся. Похоже, не сильно и рассчитывает. Так что вспомни, как ты стал козленком, отойди и, ради Богов, не путайся под ногами!
-Самый умный, да? - все-таки огрызнулся Тапи-младший, но благоразумно отошел. Ветка осторожно заглянул внутрь и едва не расхохотался, увидев тонкие светящиеся нити, натянутые над чистым, будто недавно вымытым полом между раскинувшимися повсюду растениями. Он так и думал – подобные штуки часто встречались в шамборских домах и в лавках обеспеченных купцов, готовых заплатить магу за сохранность своей собственности. Дешевый фокус, давно уже известный всем существующим коскам лионской мафии.
-Эти штуки опасны, придется их перешагивать, - пояснил он козленку. – Только будь осторожнее, а не то, боюсь, нам придется пообщаться с хозяином этого местечка. И это вряд ли будет король Филипп или покойная Элоиза Красная Грудь.
Кивнув, козленок осторожно зацокал копытцами по мраморному полу. Пока он преодолевал тревожно вспыхнувшие навстречу нити, Ветка уже нырнул под нависшие над дорожкой заросли вьющегося плюща. И очутился на усыпанной розовым гравием площадке, в центре которой стояла массивная деревянная кадка с обычной яблоней, вытянувшейся аж до самой стеклянной крышей. Несмотря на обычность, яблоня оказалась усыпана белыми и ароматно пахнущими цветами – и в то же время, с узловатых ветвей, притягивая их к земле, свисали на тонких черенках спелые, налитые соком яблоки.
И вокруг стояла – такая тишина, что было слышно, как отрываются и падают на землю, кружась в полете, белоснежные яблоневые лепестки.
У Ветки моментально заныло в желудке. До него дошло, что он теперь в человеческом облике - а значит, иногда, наверное, следует кушать. Уже не ради удовольствия, а чтобы организм продолжал бесперебойно функционировать дальше. Должно быть, эти плоды такие же аппетитные на вкус, как и на вид. Так легко представить, как он вонзает зубы в податливую мякоть, как стекает по губам липкий, прохладный сок, как приторная сладость ласкает небо и спускается вниз по пищеводу…
-Степан Ярославович, а что ты делаешь? – донесся до него будто издали тревожный голос. Ветка довольно прищурился – этот голос вдруг показался ему очень похожим на голос Тапи. Его Тапи - ярко улыбающегося и настороженно хмурящегося в зависимости от настроения. Такого славного и понятного со своими сковородками, а вовсе не расчетливого типа папочкиной породы. Ему понравятся яблоки – не могут не понравиться, ведь они столь же невыносимо сладкие и близкие, как он сам…
Пальцы бывшего вулина даже не коснулись гладкой кожицы, готовой лопнуть от собственной спелости. Он успел лишь раздвинуть клейкие листочки, окружающие черенок, - как неумолкаемый, оглушающий вой заполнил оранжерею. Вой метался от одной стеклянной стены до другой и был пронзительным, как голос сварливой базарной торговки, усиленный раз в триста.
Мгновенно придя в себя, Стефан потряс головой и уставился на козленка. Который, в свою очередь, смотрел на него растерянным взглядом, явно не понимая, что происходит. Тапи-младший что-то спрашивал, но из-за рева Ветка ровным счетом ничего не услышал и только мрачно выругался, досадуя сам на себя.
Обычная охранная магия. Медовая ловушка - в Лионе хватало специалистов, способных сделать что-нибудь похуже светящихся нитей над полом. И он – умный и опытный глава одной из крупных мафиозных косок - так польстился на свежий плод, что забыл про всякую осторожность!...
Красивый, свежий – и сладкий. Не в первый раз, верно? Ветка злобно ощерился, но не успел выругаться снова – стеклянная крыша мелко задрожала, когда небо над нею вдруг снова заревело, затряслось, и огромная черная тень закрыла от них разноцветные витражи. Даже воздух, казалось, сгустился в предчувствие опасности.
Первым среагировал, как ни странно, Тапи-младший – метнулся в ближайшие кусты. Ветка повторил его подвиг – кусты оказались колючим шиповником, что не лучшим образом отразилось на остатках одежды и теле. Чертыхнувшись от боли, Стефан поднял голову – и увидел, как по стеклянным стенам бегут крупные трещины, уничтожая место, где он любил гулять в одиночестве, если выдавалась свободная минута.
А вслед за этим – раздался нестерпимый звон, равного которому Ветка еще никогда не слышал. Стекло рухнуло вниз, наполнив мир сверканием тысяч осколков. Уши заложило сразу же, поэтому громовой голос, раздавшийся с небес, Ветка услышал – словно через плотно сложенное в несколько слоев сукно.
-Всем стоять и не двигаться! – возвестил голос. - Выходить по одному с поднятыми руками! И если это опять ты, горбатый, то знай – на этот раз извинениями не обделаешься… эээ… ты меня понял!
Стефану по прозвищу Ветка частенько приходилось бывать в ситуациях, которые никак нельзя было отнести к безопасным.
Однажды, еще совсем юным, он собирался драться с тремя братьями одной очень своенравной девушки. У них были короткие мечи – и у него тоже был отличный булатный клинок, выкованный им самим в кузне отца. Уже в то время он казался крупнее своих ровесников и вполне мог бы выдержать схватку даже со взрослым мужчиной. Но противников было трое. Тогда все как-то обошлось, но потом Стефан еще долго не ходил по беспорядочно застроенным улочкам Плескова без оружия. У него почему-то сложилось твердое ощущение того, что именно в тот момент он мог погибнуть, если б не вмешательство посторонних сил, удержавших его на границе жизни.
Потом, почти сразу после того, как он оказался в Лионе, его напоил чем-то странным случайный попутчик - человек, лица которого Стефан не мог вспомнить. Он только помнил ощущение шарящих по телу рук, не то ищущих кошелек, не то надеющихся на что-то еще. Ладонь среагировала сама – сжалась в кулак, чтобы нанести удар по лицу. Один, но точный и крепкий, превративший морду типа в кровавую маску. От той ночи у Ветки остался панический ужас перед состоянием, когда он слабо контролирует свой разум, и радостное ощущение того, что он опять избежал неминуемой смерти.

URL
2009-07-23 в 12:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
И наконец, уже спустя годы, он лежал возле каменной стены в одном из закоулков Марэ, и это было для него не впервые – вот так лежать, скорчившись и прижав к боку раненую руку, откуда, впитываясь в тонкий, дорогой батист, льется красная, горячая, человеческая кровь. Прижавшись ухом к холодным доскам уличного помоста и чувствуя во всем теле непривычную слабость, он прислушивался к разговорам где-то совсем неподалеку. А может, ему только так казалось – узкие кривые закоулки Марэ, в простонародье – «Болота», очень странно преломляют звуки.
Например, предсмертный стон здесь не слышит никто, а вот звон монет в кошельке – кому нужно, тот услышит.
Он лежал так уже долго – настолько долго, что рука начала неметь, а дощатый помост улицы вокруг него пропитался кровью и стал темным. Ребята, которые искали его, были из коски Дю Га, хвастливого лионца, держащего Ситэ и любящего надушенных женщин, аквитанские вина и бургундские кружева. Смеясь и опошляя ситуацию скабрезными шутками, они загнали его в эту ловушку, как потерявшую привычную осторожность крысу, и непременно прикончили бы, если б нашли. Но постепенно голоса стихли вдали, а он выбрался из закоулка, готовый в любую минуту рухнуть в обморок от кровопотери. Пошатываясь, точно пьяный, зашагал в сторону моста, периодически останавливаясь отдохнуть и прижимаясь к холодной стене очередного дома.
Или ему только казалось, что он двигался – реальность перед глазами уже расплывалась в мутную картинку. В ту ночь у него были все шансы умереть, и он даже был готов отнестись к этому философски – что ж, такова его личная плата за независимую, полную приключений жизнь в этом опасно-красивом городе, чей могучий дух был, казалось, соткан из искристого вина и ненужной доблести.
А потом он встретил Дару. Рыжая грива, чувственное тело, потусторонний взгляд и бешеные зеленые глаза блудливой кошки. Именно в ту ночь редко питавшийся вулин пожелал крови - она сбила его с ног быстро, одним изящным взмахом тыльной стороной ладони. Она была невероятно, не по-женски сильная, впрочем, в тот момент его сбил бы с ног даже ребенок. Затем вампирша наклонилась над его лицом, словно изучая, и оскалила белоснежные клыки, почти прикоснувшись ими к судорожно напрягшейся шее.
И вдруг отстранилась, окинув Стефана томным взглядом. Легкая улыбка тронула яркие губы, и в полузабытьи Ветка увидел, как женская фигура, почти не касаясь грязного помоста тяжелым подолом бархатного платья, принялась удаляться по узкой улице.
Казалось, Судьба продолжала играть на его стороне – красивая, как роза в корзинке лионской цветочницы, и опасная, как ее шипы, вампирша была готова уйти, оставив неожиданно понравившегося ей мужчину в дорогом, окровавленном наряде умирать в глухих кварталах Марэ без посторонней помощи. Действительно умирать – он чувствовал приближение смерти всей своей привыкшей к опасности шкурой. Но вместо того, чтобы подумать о себе и о том, как он будет отсюда выбираться, почему-то мучительно вспоминал все, что знал о вампирах. И чем больше вспоминал, тем больше ему казалось – он, наконец, нашел то, к чему шел так долго. Из-за чего когда-то уехал с Рыбацких островов и уже давно ведет эту неестественную, полную притаившейся смерти и запекшейся крови жизнь…
Последним, кого он вспомнил, был Тапи. Две косы цвета потемневшего золота. Улыбчивый рот и привычка оживленно болтать о вещах, о которых не следовало бы. Сказка ожила в его памяти, и тогда Стефан по прозвищу Ветка решился.
Он не стал делать широких жестов, просто окликнул ее негромким: «Эй, подожди!» - все, на что его хватило. Под изучающим взглядом молча рванул тонкий батист рукава вперемешку с грязными кружевами и вытянул вперед загорелую, мускулистую руку, по которой бежали, образовывая на коже странные паучьи узоры, тонкие струйки крови. Пальцы дрожали от напряжения, он оглянулся на переулок - кровавые пятна отмечали его путь. Не так уж далеко он ушел, хотя шанс выжить еще оставался – Ветка привык рассчитывать на свой крепкий организм. Но он точно знал, чего хочет – и только вновь уверенно посмотрел прямо в заинтересованные глаза с красными отсветами внутри зрачка, расширенного, как у наркомана, принявшего дозу редкого восточного наркотика, которым в Шамборе недешево торговала лионская мафия.
К тому времени он уже был - подтянутым, широкоплечим и привыкшим ухаживать за своим телом мужчиной с решительным лицом, твердыми скулами и перебитым носом. Вероятно, это сыграло свою роль - уже на следующий день они занимались с Дарой любовью на огромной кровати, и его здорово подташнивало от впервые выпитой крови.
И до этого, и после этого он не раз рисковал собой, но почему-то никогда не испытывал такого ужасающе спокойного понимания, что еще немного – и Стефана по прозвищу Ветка не останется в живых. Должно быть, в жизни каждого существа есть своеобразные узловые моменты, в которые Судьба решает - стоит ли оставлять его в этом мире дальше? И, возможно, своими неосознанными действиями можно повернуть ее мнение в ту или другую сторону.
А все остальное – только собственный выбор. Например, сейчас ощущения смертельной опасности не возникало. Будто и рев над головой, и осколки стекла, и жгучие царапины от колючего шиповника, и детеныш пикси, метнувшийся у него перед глазами, – все это было лишь глупой игрой. Иллюзией.
Словом – одной большой ложью.
Он решительно поднялся, игнорируя высунувшуюся из кустов перепуганную мордашку «не имаго». Невесело ухмыльнулся: видели бы его сейчас вампиры из Шерпантье! Наверное, бы порадовались и получили повод для сплетен на ближайший год… Полуголый, порядочно исцарапанный и взлохмаченный Ветка помахал высоко поднятой рукой.
-Эй, я здесь, приятель!
Змей Горыныч оказался возле него раньше, чем Стефан успел опустить руку – человеческие реакции сильно отличались от привычных вампирских. Ветка сумрачно оглядел нависшую над ним тушу – у Змея Горыныча была лишь одна голова, вместо двух остальных виднелись огромные шрамы, явно полученные в бою. Видимо, до него здесь уже погиб бесславной гибелью не один Иван Царевич. Ну что ж, он вовсе не собирается составлять им конкуренцию.
-Тормози - приехали, - устало сказал Стефан. – Теперь будем разбираться без нервов. Ты кто такой?
-Да ты что, парень, с Луны свалился? - опешил Змей Горыныч, от удивления присаживаясь на ближайшую клумбу. Впрочем, королевская оранжерея и без того сильно напоминала руины, чтобы можно было всерьез жалеть о прекрасных цветах из всех уголков света. Ветка, которому слово «Луна» напомнило одно лионское кафе, досадливо скривил уголки губ:

URL
2009-07-23 в 12:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Давай без глупостей. Ты говоришь, кто ты и чего тебе надо, а я – говорю, кто мы такие и зачем пришли.
-Что, даже так? Тогда я – охрана, - вполне мирно заявил Змей Горыныч. – Если ты за молодильными яблочками – то передай Кощею, что я его скорее в гробу увижу, чем он их заполучит. Достал уже вконец, мутант мрачный.
-Полностью согласен, - сухо сказал Ветка, оглядываясь: козленок выбрался из кустов и принялся отряхиваться, пытаясь сделать это с помощью аккуратных копытец. На его кудлатой спине сидело Дитя Цветов и зачем-то корчило физиономии. Похоже, вернулся привычный цирк… Ветка прищурился:
-А с чего ты решил, что я пришел за молодильными яблочками? И вообще, если уж всерьез опасаться непрошенных гостей – не легче запереть дверь? Это во-первых…
-Там была табличка, - напомнил Змей Горыныч с неожиданной язвительностью. – Для таких умных, как ты и твои животные.
-Они не при чем, - сурово пресек поползновения Стефан и даже не из-за Тапи-старшего.
В мафии, по крайней мере, шамборской, не считалось за честь использовать для своих целей детей – они хоть и жестокие маленькие засранцы, способные замучить насмерть беззащитного котенка, но все же далеки от взрослых игр. В Тампле, как он знал, дело обстояло так же – дон Флориндо тоже придерживался неписанногокодекса «омерты», принятой в темноморских косках. А вот в рабочих кварталах случалось всякое, на то они и дно общества, чтобы там водилась самая мутная рыбешка. И кстати, рассуждая здраво, Ветка был склонен признавать, что с появлением его «доброго знакомого» Сайлеса в Карузель стало куда спокойнее, чем раньше.
Впрочем, на подобные рассуждения сейчас не было никакого времени.
-Во-вторых, кто сказал, что я пришел их воровать? – хладнокровно продолжил он, мысленно махнув на все рукой. – Например, я мог бы их купить – если бы знал, кто хозяин. Ну и, в-третьих, юриспруденция, конечно, не мой конек, у нас для этого есть свои специалисты, но даже в народе говорят: не пойман – не вор. Разве нет?
-А это что? – Змей Горыныч кивнул в сторону яблока, валяющегося на полу, вернее, на том, что от него осталось.
-Само упало, - безмятежно улыбнулся Стефан. – Вот видишь, нам вовсе нечего делить. Так кто хозяин этого… гм, бывшего очаровательного местечка? У меня к нему деловое предложение.
-Государственная собственность, поэтому и не жалко. Но тебе все равно не светит, ибо Охранный устав, - сообщил Змей Горыныч таким голосом, будто выдавал секретную информацию. Ветка хмыкнул, ничуть не удивившись. Все ясно, хозяина не существует, потому что те, кто плетет эту иллюзию, похожую на затягивающуюся сеть, еще не выбрали из его головы подходящий образ. Стефан тяжело вздохнул: ну что ему стоило в тот момент, когда бабушка рассказывала устроившейся на печке голоногой ребятне старые добрые сказки – заткнуть уши и не слушать сюрреалистический бред про Кощеев-носителей горба и мощного магического потенциала, а также - про огромных, трехглавых бестий, способных за один присест сожрать лошадь?
И заметьте, не какую-нибудь захудалую пони…
-Но так как я не верю ни одному твоему слову, можешь сразу готовиться к смерти, наглый ворюга, - в это объявление Змей Горыныч вложил весь свой пафос и, прежде чем Ветка успел возмутиться, что он – не наглый ворюга, а честный мафиозо, задумчиво добавил:
-Да, вспомнил. По Охранному уставу, пункт двести сорок один «Б», тебе все же разрешено со мной сразиться, - он распростер огромные кожистые крылья - как у летучей мыши, но раз в тысячу больше. Помахал ими в воздухе, подняв небольшой смерч из обрывков травы и листьев.
-Если победишь меня – получишь свои яблочки. В количестве сколько унесешь. Можешь немного подумать, это разрешено пунктом двести сорок три «А», - с этими громогласными словами он снова сложил крылья на спине, покрытой крупными золотистыми чешуйками, и уставился на Ветку так, словно ему и впрямь было интересно, что тот предпримет.
Стефан подумал и предпринял:
-Оставь их себе, они мне не нужны. А обязательно так орать? А если бы я оглох – как бы стал с тобой сражаться?
-Это так полагается - командный голос, - несколько виновато заметил Змей Горыныч, а козленок, все это время прижимающийся к Веткиной ноге, встрял тревожным шепотом. Глаза у него были злые.
-Ты что, совсем свихнулся?! Как мы будем искать брата?
-Там посмотрим, - махнул рукой Стефан, не обращая внимания на Змея Горыныча, задумчиво пыхнувшего облаком пара из обоих ноздрей сразу. – Кощей - нормальный деловой мужик. Думаю, как-нибудь договоримся.
Судя по ошарашенному виду Тапи-младшего, он ожидал от Ветки чего угодно, только не приступа миролюбия. Змей Горыныч, вспомнив про свои функции, тем временем попробовал еще раз:
-Время вышло по пункту двести сорок три «Б». Готовься к смерти, богатырь! Сперва я побежу… победю?... одержу победу над тобой. А потом твоего козленка – съем! - дракон кровожадно щелкнул огромными клыками. Тапи-младший метнулся за Веткину спину, а Стефан посочувствовал:
-Любишь козлятинку? Я предпочитаю фрикадельки из говядины, у меня есть знакомый – он их так готовит… Да не трясись ты! – рявкнул он на козленка. – Сейчас мы пойдем в лес, встретим там зайца, поможем ему выбраться из силка. Потом встретим медведя, достанем ему стрелу из лапы. Затем встретим щуку и бросим ее в воду. Выйдем к побережью, там должен быть остров. На нем – дуб, на дубе – сундук, если я, конечно, правильно помню последовательность. Вот, ей-боги, не могу вспомнить, при чем во всей этой темной истории жар-птица, в общем, на месте разберемся.
-Степан Ярославович, у тебя истерика, да? – расстроено спросил рыженький козлик, а бывший вулин, уже не в силах больше сдерживаться, расхохотался здоровым смехом существа, не раз избегавшего верной гибели.
-Ты еще половины не знаешь! Наши сказки – это вам не Красную шапочку в лес одну-одинешеньку посылать! – отсмеявшись, сказал он и обратился к дракону: - Ну, ты уже понял? Не буду я с тобой драться.
-Не будешь, - неожиданно покладисто согласился Змей Горыныч, заставив Ветку подозрительно нахмуриться. – Потому что у тебя меча-кладенца нет, а так не полагается по Охранному уставу, пункт… ну, не суть важно. Пожалуй, я тебе помогу. Ты мне сразу понравился – люблю эгоистичных, упертых сволочей. У самой границы тридесятого царства – это пара верст отсюда, есть большой холм. В нем схоронен меч-кладенец, а рядом сидит Кот Баюн. Если сумеешь его уломать - а это под силу только эгоистичным, упертым сволочам – то возвращайся. Я всегда здесь, у меня контракт. Да, с Баюном там поосторожнее: как погранец он ничего, но с нервами после последней разборки не все в порядке, чуть что – сразу когти выпускает…
-Ты не пугай, я уже пуганый. Плохо слышал? Я вовсе не собираюсь с тобой… - Стефан осекся. Сел на разворочанную землю и закрыл глаза, не обращая внимания на что-то спрашивающего козленка, порхающего перед носом пикси и продолжающего нести чушь дракона.
Это было не просто давно – а в какие-то заоблачные времена, о которых если и вспоминать, то с недоверчивой улыбкой.

URL
2009-07-23 в 12:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Он стоял на берегу, нежно обнявшись с сероглазой, обычно смешливой, но сейчас – очень грустной девушкой, о которой помнил, что была она - стройной, как молодая елочка. Морской ветер сплетал воедино его жесткие темные волосы и ее светлые русые косички, заплетенные, по обычаю, в несколько рядов. Со слезами в чистых серых глазах девушка призналась, что родители уже выбрали ей жениха из купцов, и теперь все зависит от него: либо она, как благодарная дочь своего отца, выходит замуж и рожает десяток-другой маленьких чертенят с торговой жилкой. Либо, как истинная дочь этой суровой земли с ее холодным ветром, – бросает все и идет за ним хоть на край света (хотя куда уж, собственно, дальше).
«Как скажешь, так и будет», - проговорила она тихо, прильнув к его груди, которую уже тогда не могла так просто обхватить тонкими девичьими руками. «В твоем роду, похоже, был медведь», - шутили про Степана соседи, с завистью косясь на могучего сына покойного кузнеца.
Она молчала, ветер дул, море шумело, а он – стоял и щурил серые глаза, сам не зная, что сейчас они стали почти серебристого, решительного оттенка.
Что могло ждать его здесь, в старинном граде Плескове, среди знакомых и родни? Карьера старосты Ремесленного конца? Кузня, доставшаяся в наследство от отца? Любящая жена и десять маленьких чертенят с холодными глазами?
Неужели ему так мало нужно? «Выходи замуж», - сказал он спокойно, и девушка сразу отстранилась: «Как скажешь».
Трудно собрать жизнь по кусочкам. Словно мозаика, она скрывает свою истинную суть за бесконечным числом вариантов. Но однажды, в один момент, словно прозреваешь – и сложенные воедино кусочки рождают красивую, захватывающую дух картину. Там, на берегу моря, он точно знал, чего хочет. Так же, как в темном переулке Марэ, когда встретил Дару.
Наверное, это важно – точно знать, чего ты хочешь?
«Тик-так», - с опаской сказали механические часы, и Стефан обхватил руками голову с тревожно прорезавшей лоб морщиной. Он сидел и мучительно вспоминал. Полутемная зала «La Lune». Сигаретный дым в воздухе. Хриплый голос баска-менестреля. Второй баск разносит подносы с едой и напитками. Смех парочек за столиками и мелькающие у барной стойки рыжие косы.
Нет, не рыжие – цвета потемневшего золота.
Освещенная сотней свечей на модной люстре (одна такая, говорят, уже рухнула в самом Блуа, после чего об этом написали в столичных газетах, и люстры в новом сезоне стали особенно модными), шикарная до приторности зала «Мефистофеля». Вымуштрованные официанты, готовые за свою зарплату облизать тебе сапоги. Марочную выпивку приносят в вычурных хрустальных графинах. В общем, лучший сервис в городе. Тапи, стройный, изящный в парадном приталенном камзоле, с косами цвета потемневшего золота, тычет вилкой в нечто воздушное в вазочке перед собой и недовольно морщиться: «И это они называют едой?».
Спальня на втором этаже «La Lune». Полумрак, только в окна заглядывает полная Луна, дарящая эйфорию вампирам высшей иерархической ступени и сумасшествие - низшей. Тапи, что-то напевая, выходит из ванной комнаты. Из одежды на нем – полотенце, обернутое вокруг женственных бедер, на гибком теле еще не высохли капельки воды. Мягкие, только что вымытые до блеска пряди цвета потемневшего золота рассыпаны по плечам. Стефан, в той же спальне, в черном кожаном кресле, часом раньше. Тапи у него на коленях с расстегнутой шелковой рубашкой светло-зеленого цвета. Ветка, сладострастно прищурившись, целует его грудь.
Стефан по прозвищу Ветка был готов смеяться во весь голос: любовь, описанная в романах, все-таки существует!
И если он готов на огромные жертвы ради того, чтобы хоть немного подогнать под себя мир – то весь мир он, в свою очередь, согласен кинуть под ноги одному строптивому вулину с волосами цвета поблекшего от времени золота. Так вот почему проклятая иллюзия отсылала его все дальше и дальше от цели, словно нарочно запутывая – теперь еще и Кот Баюн с его нервами откуда-то взялся! Все дело – только в его голове.
На Рыбацких островах говорят: если ты точно не знаешь, куда плывет твоя ладья – ни один ветер не станет попутным. И если ты – сам себе часовщик, то всегда сумеешь безболезненно добавить к часам еще одну небольшую деталь без ущерба для совершенства механизма – ну, пусть будет хотя бы… украшением?
А теперь, когда он, наконец, разобрался в своих собственных мозгах, можно приступать к решительным действиям.
-Мы никуда не идем, - сказал Стефан, медленно открывая глаза, горящие холодным серебристым оттенком. Тапи-младший отшатнулся:
-Боги, ты меня пугаешь… Почему на этот раз? Ты передумал спасать брата?
-Напротив, я как раз решил, что пора заканчивать нашу веселую прогулку и начинать действительно его спасать. Только мы туда полетим. На нем, - он кивнул на Змея Горыныча, посмотревшего сверху с подозрительностью и сочувствием. Если бы он мог, то и лапой бы у виска покрутил, но Ветке, вошедшему в здоровый мафиозный раж, уже все было, говоря по-русски, трынь-трава:
–Эй, приятель, как насчет небольшой самоволки? А то все – устав да устав, не надоело? Начальство-то, небось, на тебя все свалило, а само штаны… гм, чешую где-то по кабакам просиживает. Надо бы подкинуть меня в пару мест. Взамен – отдаю козленка.
-Совсем спятил! - буркнул рядом Тапи-младший и заткнулся. Подумав, Змей Горыныч кивнул:
-Идет. Расплачиваться на месте будешь?
-Как полагается, - Ветка оглянулся, на его лице застыла радостная ухмылка. – И где это маленький выверт природы? Он вроде говорил, что готов исполнить мое желание? Так вот, у меня как раз одно образовалось…



Ежи проснулся от нехорошего ощущения – сердце на секунду замерло, и земля словно ушла из-под ног. Неясная тревога – определил он это ощущение, пытаясь разомкнуть слипшиеся после крепкого сна ресницы. «Интересно, Анвар все еще сидит под окнами?» - первым делом подумал он и сам удивился: почему его так внезапно обеспокоила судьба незадачливо влюбленного бывшего работорговца?
Вообще-то, это ему следовало бы чувствовать себя жертвой. Это его изводили преследованиями, запугивали невменяемым видом и довели до того, что он пытался держаться под защитой сильного и надежного Кима, виноватого только в том, что и сам оказался чересчур бхаратцем. Впрочем, о единственном поцелуе Ежи был согласен забыть как о дурном сне – когда Ким понял, что доставляет русу неприятные ощущения, то тут же прекратил все попытки. И потом вел себя как исключительно преданный друг, а глаза у него при этом были – спокойные и добрые…
Взгляд Анвара так легко вспыхивал моментальной яростью, что Ежи невольно становилось страшно за вроде неглупого юношу, которому приходится трудно, когда нужно держать себя в руках. Рус был всерьез взволнован там, в саду – евнухи увели его слишком быстро, даже не дав толком ничего объяснить, приободрить или попросить не делать глупостей. Если Анвар вообще способен не делать глупостей, когда дело касается напора собственных эмоций. И как он на рынке-то справляется? Хотя, судя по тому, что Ежи успел увидеть, побывав в доме уважаемого Масудевы-эфенди, дела у его младшего сына шли весьма неплохо - должно быть, покупателям искренне нравился обаятельно молодой, обладающий вежливыми манерами и привлекательный внешне торговец, который умел улыбаться так, словно сияло солнце. Да и в целом, как показало время, был вполне даже неплохим человеком, разве что чересчур настойчивым в попытках понравиться.
Словом, никаких видимых причин для беспокойства нет – вот и Джетта подтвердил, что Анвар под надежной охраной. Стало быть, в этот раз ему придется обойтись без дурацких поступков, продиктованных исключительно вспыльчивостью и неумением держать себя в руках. «Наверное, я просто так рад, что с ним все в порядке, что никак не могу расслабиться», - «логично» решил Ежи и на этом успокоился, собираясь снова заснуть, раз уж в кои-то веки все абсолютно точно хорошо…

URL
2009-07-23 в 12:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ежи? - раздался шепот где-то рядом. С жалобными нотками, в которых отчетливо слышалась тщательно сдерживаемая паника. – Ты спишь?
-Уже нет, - прошептал в ответ Ежи, стараясь хоть что-нибудь разглядеть – ночь выдалась удивительно беззвездной. Воздух был густым и влажным, полным предчувствия сезона дождей. В спальне калифа по-прежнему нехорошо пахло болезнью и мужским потом, и рус невольно поморщился. Впрочем, ему следовало бы порадоваться: теперь, когда стараниями Цини он избавлен от болезни, мучавшей его все эти годы, то можно не опасаться неизбежного приступа. Так, посмотрим - новый доминус совсем рядом, практически на расстоянии вытянутой руки, его пальцы касаются обнаженных бедер Ежи. Обычно этого было достаточно, а сейчас – даже не причиняло особых неудобств… «Да, я же собирался поблагодарить Цини еще раз», - вспомнил Ежи и все же заставил себя стряхнуть сон, тут же вздрогнув.
Из темноты вынырнуло донельзя расстроенное лицо котенка, освещенное своим собственным мягко фосфорецирующим взглядом. Смотрелось жутковато, но Ежи все же приподнял голову с вновь нахлынувшим ощущением «что-то идет не так». Зевая, собрал с мягчайшей подушки разметавшиеся во сне светлые пряди и привычным движением собрал в подобие хвоста. Тем временем юный демон уселся по-бхаратски между ним и спящим калифом, обхватив себя хвостом, и почему-то стиснул тонкие пальцы на коленях так, что на костяшках появились неяркие голубые пятна.
-Ежи, вот ты умный, скажи мне - людям обязательно дышать или я опять все перепутал?
-Ну да, конечно, без этого они не смогут жить… Что, опять? – сон моментально слетел с руса, и он рывком сел на кровати, недоуменно вглядываясь в очевидно нездешние, изумрудно светящиеся и совершенно несчастные глаза. Глаза ребенка, который, кажется, сейчас заплачет. Великие Боги, этого еще не хватало!
Кажется, эти сумасшедшие сутки никогда не кончатся, а у него уже просто не осталось сил – их отняли все эти неожиданно нахлынувшие воспоминания о прошлом (с чего бы вдруг, кстати? Неужели тоже спасибо Цини?), переживания по поводу ходящих по Спальням слухов о любимых калифских развлечениях (хотя с неизбежным злом Ежи уже мысленно примирился – а что еще оставалось делать?), беспокойные мысли об Анваре (честное слово, хуже ребенка), суета вокруг доминуса (какой педагогически запущенный случай, и куда только родители смотрели)…
Рус прижал руку к груди, пытаясь успокоиться и все еще не решаясь обернуться. Светловолосые пряди высвободились из некрепкого захвата ладони и прикоснулись к лицу. Ежи по инерции вздрогнул: если ему не послышалось, Цини спросил, обязательно ли людям дышать? Да, кажется, так он и выразился. Ладонь, лежащая на его бедрах, была теплой, но он представления не имел о том, как быстро остывают тела. Тогда, если новый доминус уже мертв, вряд ли стража станет разбираться, кто в этом виноват, – или потом разберутся, в карцере или даже сразу в пыточной, чего уж действительно мелочиться. Скорее всего, боль будет намного сильнее, чем причиняемая раньше болезнью, он не герой и расскажет о себе все, что они захотят. Его казнят, а Анвар попадет на плаху чуть позже, когда узнает об этом...
Внезапно к колену руса, заставив его вздрогнуть в третий раз и бессмысленно перевести туда взгляд, притронулась нерешительная ладонь
-Ежи, ты можешь посмотреть на него? Мне страшно….- тихо сказал Цини, опуская глаза.
-Мне тоже, - машинально признался рус и словно очнулся.
Боги, о чем он вообще думает? Если новый доминус еще не мертв, ему, скорее всего, срочно требуется помощь. А если им обоим повезет – неопытный в человеческой анатомии демон действительно все перепутал… Ежи обернулся, беспомощно шаря руками в кромешной тьме в поисках чужих губ – проверить, все ли еще из них вырывается дыхание? В тот же миг в спальне запахло серой и стало светлее – это Цини держал раскрытой ладонь, из которой вырывалось бледное, тонкое пламя, как будто в густом предгрозовом воздухе горела одинокая свеча.
Они вместе молча наклонились над больным.
Калиф дышал – но делал это так, будто вот-вот забудет о следующем вдохе. Со стороны это звучало как самая чудовищная какофония звуков, которые только может издавать человеческое горло. Видимо, вчерашнее бодрствование, когда Повелитель веселился и чувствовал себя вполне бодрым, даже не думая о сне, пока у Ежи не кончился ресурс сказок, окончательно истощило силы крепкого тела. В этом не было ничего удивительного – если дуб растет высоким и могучим, его может подточить один-единственный жук-короед. А какая-нибудь чахлая ива, на которую жук просто не польститься, преспокойно проскрипит свои двести лет.
Боги, но он-то не привык решать такие проблемы! За него всегда решали другие, и это было нечестно, нужно скорее кого-нибудь позвать… если, пока они соберутся, не будет сделан последний вздох.
Пламя моргнуло и ушло куда-то в сторону, как будто у демона дрогнула рука. Ежи скосил встревоженные глаза на Цини - тот выглядел совсем перепуганным, и рус сделал глубокий вдох. Так, что ему следует сделать? Одного нужно успокоить, а второго – пожалуй, как-то вылечить и очень быстро, не дожидаясь, пока проснется весь дворец, и лекари вновь начнут свой безнадежный консилиум. Да и не примет Повелитель из их рук ничего, хоть отдаленно напоминающего яд, разве что его напоит лекарством сам Джетта, которого еще тоже нужно разбудить и доставить в спальню. И за сколько эти шарлатаны с острыми бородками и в тюрбанах возьмутся сделать необходимый состав? Сколько должен будет прождать раб, проверяющий его на надежность?
В прошлый раз они возились долго, так и всерьез можно просто не успеть…
Нет, позвать Джетту тоже не вариант: даже если все остальное пройдет гладко, лекари опять поднимут шум, больной очнется, и у него случится очередной припадок злости, который вполне может его убить. К тому же, Повелитель так искренне говорил о вероятности обнаружить в своей чаше яд – доминус Сервилиэль, влиятельная фигура в своем обществе, помнится, тоже этого всерьез опасался. Родственники – они и в Валатерре родственники…
«Ох ты черт!» - обреченно подумал Ежи, хотя таких слов он обычно не позволял себе думать в присутствии детей. Ну да, задачка у него не из легких. Вероятно, она вообще невыполнима, времени нет ни на что, но если не попробовать – Цини так и будет сидеть здесь с таким выражением лица, словно он готов умереть от горя прямо сейчас, еще даже раньше Повелителя. А сам Ежи тем временем умрет от страха, лежа и прислушиваясь: в какой момент с чужих губ сорвется последний тяжелый вздох, и ладонь Зааля-аль-Фариза, лежащая на бедре руса, бессильно соскользнет вниз с его разгоряченной в душном воздухе кожи. Котенок большим усилием воли подавил рвущееся наружу рыдание, а рус, глубоко вздохнув, прикрыл глаза.
Значит, остается только одно – и самое безумное решение. Если больной отказывается принимать помощь – это очень глупый больной. Его не нужно даже спрашивать. И может быть, сейчас он совершает очередную глупую ошибку, может быть, ему, бывшему домашнему рабу, который и сандалии-то в своей жизни редко завязывал сам, ни в коем случае не стоит вмешиваться. Возможно, нужно предоставить этим непонятным, горячим и диким людям, а заодно их прирученным волшебным тварям - разбираться самим….
Цини тихо всхлипнул, но его всхлипа почти не было слышно, потому что доминус одновременно решил застонать, издав вместо этого ужасающий хрип. Ежи почему-то привиделось, как Анвар под окнами Розового Дворца мечтательно поднимает глаза вверх, к самым высоким башням, не обращая внимания на режущуюся неподалеку в маджонг стражу. Вот уж кого бы точно ничуть не расстроила смерть калифа! А Ким, должно быть, просто покачал бы головой – без осуждения, словно признавая слабость руса в подобного рода делах, но явно ее не одобряя.
И еще Ежи знал одну девушку, которая поступила бы точно так же – а потом пошла бы и сделала все самостоятельно.

URL
2009-07-23 в 12:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Наши говорили, ты можешь перенести человека в любое место? – спросил Ежи даже раньше, чем успел толком понять, что, наконец, принял решение. Высокий тонкий юноша с кошачьими ушками перевел на него растерянный взгляд – в изумрудных глазах стояли первые слезы. Ежи повторил, сам не ожидая подобной настойчивости вместо обычного мягкого тона:
-Цини, послушай, если у нас не получиться, у тебя хватит времени, чтобы плакать. Хоть целую вечность, вы же, вроде, бессмертны. Так ты можешь или нет?
-Могу, если я когда-нибудь видел место, куда хочу перенести человека. Я много где побывал – по вечерам, пока Зааль был занят… ну, пока он был с другими. А не было так любопытно посмотреть на что-нибудь новое, - подтвердил котенок с заметным оживлением в голосе. И тут же осторожно добавил: – Вернее, не только я… Зааль сказал, можно летать только вместе с Тануки и только очень осторожно, чтобы нас не было видно. И тем более ничего такого ни с кем больше не делать без его разрешения. Хороший демон не должен нарушать приказов хозяина, у нас такие правила… - котенок снова печально опустил ушки. - Может быть, мы его разбудим?
«Это вряд ли», - понял Ежи, пощупав лоб больного. Печка в избе на Рыбацких островах – и та была бы прохладнее. Где-то вдалеке, в непроглядной темноте за аркой раздался первый удар грома, а Цини сжался в расстроенный взъерошенный комок. Ежи перевел дыхание и нервно облизнул губы.
-Мне жаль, что приходится говорить тебе это, но еще немного - и ты никогда не сможешь выполнять его приказы, - рискнул он. - Э-э… ты знаешь, что такое смерть? Как бы тебе объяснить, это такая штука… - он замолчал, потому что снова представил себе пиратский драккар и вдруг очень остро вспомнил. И, кажется, не только он.
-Да, немного знаю, - неожиданно из взъерошенного комка на свет появились кошачьи глаза, и выражение у них было странное. Поэтому Ежи решил, что уж лучше надавить сразу:
-Твой хозяин вот-вот умрет. Чтобы его спасти – ну, если выйдет - тебе придется поверить мне и перенести меня на Рыбацкие Острова, - он не дал себе времени задуматься, почему его вдруг потянуло именно туда, а не, например, в Валатерру.
Наверное, потому что в Тирнанн-Огг ему бы непременно выставили условия сделки, а русов он почему-то помнил вполне славными и открытыми людьми, иногда способными помочь и просто так, Богов ради. Надеясь только, что воспоминания не подводят, он мягко переспросил, понимая, что и так перегнул палку:
-Сделаешь это для него?
-Да… нет… я не знаю, - еще растеряннее ответил Цини, и рус озабоченно замолчал. Зааль-аль-Фариз напоминал неудачного ловца крыс, который расставил великое множество ловушек и сейчас сам же попадается во все подряд. Он только успел подумать, что придется звать Джетту, как Цини вдруг довольно рассудительно заметил:
-Однажды Тануки нарушил приказ. Я спросил, почему он это сделал, а Тануки сказал, что это была «вынужденная мера, которую не следует применять слишком часто». Тогда я не понял, но теперь, кажется, начинаю… Только я боюсь, Зааль перестанет меня любить. Он и Тануки прогнал, а Тануки намного полезнее меня… Мне будет очень плохо без Зааля. Я даже не знаю, хочу ли жить совсем без него, пусть даже с другим хозяином, - изумрудный свет в зрачках слегка притух.
-А мы ему ничего не скажем, - брякнул Ежи, не раздумывая, потому что смуглый мужчина рядом со священным оком жреца на вспотевшем лбу вдруг задержал дыхание, будто поразмышляв пару секунд, и только затем снова сделал глубокий, болезненный вдох. Его лицо уже не казалось красивым, скулы заострились, рот нехорошо скривился, на лбу и возле губ отчетливо прорисовались морщины. Так выглядит старая картина, с которой осыпается краска. Цини печально шевельнул ушками:
-Но ведь это будет ложь? Нельзя солгать, не став лжецом, - с глубокой убежденностью в голосе сказал он. - Мне почему-то кажется, Зааль не станет любить того, кто будет ему лгать…
Это становилось невыносимым. Ежи с отчаяньем посмотрел на задыхающегося в ворохе мятых шелковых простыней калифа, перевел на демона взгляд серых и чистых, до прозрачности глаз:
-Ох, если бы ты знал, как я хочу быть с тобой согласен, я и сам всегда так думал… Но потом выяснилось, что ошибался. Я так ошибался!… И однажды был вынужден солгать тому, кого очень сильно любил. Я не должен был этого делать, но просто не знал, как еще помочь. Я и Анвару не хочу лгать, но приходится… Поверь, я тоже мечтаю, чтобы все было правильно, но иногда получается совсем по-другому… Ну как тебе еще объяснить? Пойми, сам он не выкарабкается! – рус беспомощно развел руками и решился на новую, судя по слухам в Спальнях - откровенную ложь:
-Если бы это был ты, я думаю, он бы не стал медлить.
-Я скажу ему правду. Сам, и пусть он даже перестанет меня любить. Зато ему будет хорошо. Это ведь – правильно? Или я опять что-то перепутал? – уточнил котенок, а Ежи устало махнул рукой – драгоценные секунды уходили, и уж это-то точно было «неправильным»:
-Знаешь… Давай потом разберемся, а?
Фосфоресцирующие зрачки вдруг мигнули, словно по ним пронеслась тень. А в следующую секунду Цини уже обхватил руса своим длинным черным хвостом и легко, как сорванный лепесток цветка, поднял с пропахшего потом ложа. Ежи так и не понял, как демон смог вытащить его из объятий калифа, цеплявшегося за тепло человеческого тела – как утопающий человек стал бы хвататься за соломинку. Также рус не понял, откуда на нем вдруг взялся светлый, разрисованный птицами халат с нежно-голубым кушаком, а на ступнях образовались узкие туфли с изогнутыми носами. В любом случае, тонкий шелк оказался недостаточной защитой от пронизывающего ветра, и он почти сразу же продрог до костей.
Они летели с бешеной скоростью под тучами, полыхающими неверными жутковатыми вспышками и похожими на темно-синие купола. Ветер ожесточенно рвал им волосы, особенно страдающие у Ежи по причине длинны, а выражение лица у Цини было пугающе необычным: ярко светящиеся в темноте глаза прикрыты иссиня-черными ресницами, а тонкие брови над ними сведены к переносице аж до неглубокой морщинки. Словно он впервые в жизни всерьез разозлился. Ежи не решался сказать ни слова, а потом Цини осторожно опустил его на землю, взметнув облако оранжевой пыльцы. И в первый момент рус даже ничего не ощутил – видимо, настолько устал за последние сутки, что даже окружающий пейзаж не вызвал у него никакой реакции.

URL
2009-07-23 в 12:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Он не помнил его – или не хотел помнить. Ежи молча рассматривал дремучий лес, начинавшийся прямо за частоколом, окружавшем деревушку из пары десятков рубленых изб. Смотрел – и не узнавал высокого и пронзительного светло-голубого неба. Не узнавал заливистого пения птиц и жужжания пчел, чьи соты висели почти на каждом дереве. Не узнавал подсеку, вырубленную, скорее всего, всем родом, чтобы потом посадить зерно прямо в теплую золу между обгоревших пней.
Память, привыкшая грезить в полудреме о красивых, «правильных» вещах, опять подводила его, только теперь он был совсем не рад своей забывчивости. Нахмурившись, Ежи заново оценивал зеленое царство вокруг - каким-то шестым чувством он смутно подозревал, что лес за околицей деревни на самом деле бескрайний, довольно опасный, если не знать правил игры, и принадлежит отнюдь не людям. В Валатерре было полно садов-перистилей, они окружали каждый домен своеобразной защитой от чужих глаз, но по сравнению с этим диким буйством природы казались – искусственными, ненастоящими и выхолощенными. В конце концов, Ежи почувствовал, как от запахов у него начинает кружиться голова: чутье оказалось единственным, что напомнило ему о том, что он – выходец из этих мест, и это было все равно как снова увидеть давно забытый сон, о котором помнишь с детства.
Прежде, чем позволить себе погрузить в легкую, светлую грусть, рус вовремя вспомнил об оставленном им в совсем другой стране больном человеке и шагнул вперед.
Судя по всему, деревушка совсем недавно пережила нападение – по обрывкам воспоминаний, всплывавших в памяти неровными, неряшливыми клочьями, Ежи решил, что это наверняка были чудины. Чудь набегала с севера, минуя юрты саамов, и была толпой безжалостных дикарей, способных за один раз полностью вырезать какой-нибудь мирный погост. Часть изб уже отстраивалась заново, часть – так и торчала обгорелыми остовами среди пепелищ, и одни местные Боги ведали, сколько усилий жителям деревни пришлось приложить, чтобы остановить огонь, потому что больше никому это было не интересно. Здесь привыкли выживать сами по себе - вероятнее всего, они отстраивались уже после того, как разобрались с неожиданными «гостями» - на воротах Ежи заметил выщербленные следы стрел.
И только потом с содроганием разглядел две неаккуратно отрубленные, покрытые подозрительной слизью головы, насаженные на колья словно в знак предупреждения.
Людей в деревне не оказалось – либо ушли на охоту, либо их столько осталось после нападения. Ежи вошел в первую попавшуюся открытую избу – уцелевшую, явно обжитую и даже с резными наличниками. Ему пришлось пригнуться, чтобы миновать притолочную балку - после высоких сводов беломраморного атрия доминуса Сервилиэля и огромных пространств Запретного Дворца, где вообще не признавали каморок, это оказалось непривычным, поэтому сбитый с толку рус, пройдя неожиданную преграду, растерянно замер возле порога, совершенно не представляя, что он сейчас будет говорить.
Женщина, обернувшаяся ему навстречу от печки, была рослой и пышной. Ее перетянутые берестяным обручем волосы отливали то в русый, то в рыжеватый цвет в зависимости от падавших из окон горницы лучей, а глаза были – серыми, чистыми и бездонными, как озера в калифском саду. Она улыбнулась чужому человеку, одетому в странную для этих краев одежду, причем сделала это так открыто и дружелюбно, что сердце Ежи вдруг заметалось в грудной клетке, как белка весной по ветвям.
Та женщина с веретеном, которую он вспомнил, когда рассказывал сказки Повелителю восточных земель, – была его мать. Лежавшая в люльке вертлявая человеческая козявка – была его сестрой. Мужчина, который смеялся каждой своей морщинкой на обветренном лице и умер во время шторма под шкурами на борту пиратского драккара – был его отцом.
А сам драккар, дома работорговцев-перекупщиков, ярмарки в крупных эмирствах, спокойный домен Хаунга-Минори-Терция и беленое здание Спален – была вся его жизнь. Ежи пошатнуло – это было словно проснуться и обнаружить себя в совершенно другом месте, чем предполагалось.
И хорошо, что ему хватило мужества вообще проснуться…
Пора признаваться самому себе. Факты налицо – он потерял свой мир, где в рубленых избах и пропахших дымом бревенчатых землянках живут счастливые люди с чистыми глазами. Потерял, прожив сто с лишним лет навязанной ему жизнью, пропитанной чужой сонной магией. В Валатерре его ценили как забавную куклу для детей, способную отвлечь от ненужных мыслей, как бы наивно он не надеялся, что их воспитывает. Потом дети выросли, и он чуть не испортил им жизнь. И теперь он потерял все – не приобретя взамен ничего. Для Повелителя и Анвара он – повод схлестнуться в очередной битве. Добрая душа Ким хочет от него того же, что и остальные, как бы он не держал себя в руках. Даже Анвар, с жаром клявшийся в своей любви, так мало спрашивал Ежи о его собственных желаниях, что это уже становилось неприятным.
Можно ли считать, что он вообще существует? А если да – то кто он? Никто без собственной Судьбы – просто обычная красивая бабочка в тонкой, искусно сплетенной и оттого почти незаметной паутине? Не человек, потому что не может считаться человеком тот, кто не сделал ни одного самостоятельного шага?…
Поскольку рус молчал, влажными от только что пережитого открытия глазами рассматривая простое убранство горницы, женщина взяла все на себя:
-День добрый, калика перехожий. Идешь ли издалече али нашу землю лаптями топчешь?
-И тебе здравствуй, добрая женщина. Иду я с востока, - собственный голос, говорящий на полузабытом языке, нездоровой хрипотцой напомнил Ежи о калифе Зале-Аль-Фаризе, который в этот момент, возможно, умирал где-то на другом конце света. И о небольшой, но очень грациозной кошечке, которая сидела у него на плечах, свешивая почти до земли длинный, нервный хвост. Спохватившись, Ежи вновь поклонился – на сей раз по сидовскому обычаю - и обратился к женщине. Голос дрогнул всего пару раз, и это уже было совсем неплохо.
-Не найдется ли в вашем доме немного лекарств? Я слышал, вы народ в травах сведующий, а мой…м-м-м… друг тяжело болен и, кажется, может умереть. Мне нечем отплатить. Могу дров наколоть, да только опоздать боюсь, – Ежи виновато улыбнулся, понимая, что в таком наряде ему будет проблематично колоть дрова, да и вообще, он весьма смутно помнил, как это делается. Но женщина совершенно спокойно – видимо, чудины ничуть ее не напугали, а может, просто были привычны, как мошкара, льнущая к кринке с парным молоком - кивнула:
-Дров мне муж наколол, он у меня на силушку не жалуется. А сам на охоту подался. Раздели трапезу со мной и своим чудным животным – вот и отплатишь. Страсть как люблю рассказы о землях чужеморских, мой дом ни один калика стороной не обходит! – похвасталась женщина.

URL
2009-07-23 в 12:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Она еще не успела договорить, как Ежи вспомнил, что ел в последний раз, кажется, сутки назад. Калиф отказался от еды, принесенной рабами, с таким видом, будто его в придачу еще и тошнит - но голодному русу пары гроздьев винограда, стянутых с низкого серебряного столика, явно было недостаточно. Впрочем, от всех волнений он, честно говоря, и сам забыл про еду. Стараясь не спешить и казаться вежливым, Ежи поглощал вкуснейшую свекольную похлебку из горшка, который только что был вынут женщиной из печи каким-то хитрым приспособлением, заедая ее краюхой свежего ржаного хлеба и запивая квасом из деревянной братины. Рядом Цини, работая когтями и острыми зубками, разрывал на части свежее мясо и урчал от удовольствия, которое ему не портил даже вид из окна – торчащие на частоколе отрубленные чудинские головы.
Женщина, которую звали Дарена, тем временем протирала полотенцем, вышитым петухами, широконосый глиняный кувшин. Потом, поколебавшись, заглянула в чулан за печкой и вынула из одного из сундуков небольшой, выдолбленный из дерева бочонок.
-Бабушкин настой. Зверобой, кора дуба, ромашка и другие травы. Точно-то я не знаю, к ней другая ученица ходила, - ласково улыбнулась она. – Я сама больше по хозяйству любила - муж, коровки, зверье всякое да детки. Пустое это - травки по лесам собирать, хотя от хворей помогает. Но тут уж уметь надо – а меня Боги даром обделили, да мужем хорошим наградили. А вот бабка знатной травницей была, вся деревня к ней лечиться ходила. Она и зверей понимала, и с птицами могла говорить, и что в земле сокрыто, видела. А мне рассказывала, что в детстве цветущий папоротник нашла – тот, кто к нему прикоснется, чудесной силой обладать будет… Бери, для хорошего дела не жалко. Мертвого на ноги поставит и заново ходить научит. Без студеной воды, правда, пить не советую, можно и горло обжечь с непривычки – чтоб недужным не скучно было, она туда дедушкиной браги добавила. А уж по части браги – это мой дедка первый на деревне был…
-Ох, спасибо! – Ежи с благодарностью взглянул на женщину. Дарена довольно вздохнула, ей явно было приятно порадовать «калику перехожего», хотя, если быть точным, скорее уж «перелетного». Она села на скамью, опустив голову на руку, и подвинула к гостю плошку с квашеной капустой.
-В кувшине - малиновое варенье, там еще немного морошки, сама делала. От простуды завсегда помогает. А где это такая страна, что малины с морошкой не знают? Болот у них, что ли, нет? Ой, ну и чудные, должно быть, люди! – легко засмеялась Дарена.
-Далеко и - чудные, - честно отозвался Ежи, а Цини прыгнул на колени к женщине и мирно замурлыкал, когда его почесали за ухом. Мордочка у котенка была блаженная, зеленые глаза сыто и слегка осоловело поблескивали – еще бы, после целого-то куска мяса, человек, наверное бы столько и не съел. Ежи тоже старался выразить признательность, отвечая на многочисленные вопросы как можно подробнее. Замялся только на вопросе, заданном самым безмятежным тоном: «А жена перехожим каликам полагается?».
Мелькнувший перед ним образ Анвара получился как живым. Наверное, это потому, что Анвар был таким человеком – каждая эмоция отражалась на его восточном, характерно смуглом лице так же быстро и открыто, как ветер на море вызывает волну. И еще у него была красивая белозубая улыбка – очаровательная в своей детской непосредственности: казалось, весь мир был просто обязан заулыбаться вместе с ним. Когда Ежи открыл эту особенность бывшего работорговца, он стал стараться, чтобы Анвар улыбался как можно чаще – тогда вся надменность последнего куда-то исчезала, а глаза начинали сиять, как будто солнечным светом.
Еще Анвар, оказывается, любил легко, заразно смеяться – правда, чаще всего над собственными шутками, умел делать замысловатые прически, идеально подбирал наряды не хуже заправского евнуха и, как любой торговец, неплохо болтал языком. Слушать его россказни о закулисной жизни эль-рийядских улочек было по-настоящему интересно, и пару раз Ежи ловил себя на том, что почти не испытывает дискомфорта в обществе собрата по несчастью. Это если, конечно, забыть о непредсказуемом характере, в конце концов приведшем работорговца в пыточную.
Рус очень старался дружить с тигром – и пока что тот вел себя сыто и довольно.
Ежи не решил, что с этим делать, собственно, он и не слишком задумывался, привычно плывя по течению. Ясно было одно – Анвар заслужил право на некоторое доверие. Когда Ежи по каким-то причинам не было рядом, эль-рийядец выглядел потерянным и раздражительным, и остальные наложники, будто случайно, начинали обходить его стороной. Никому не хотелось попадаться под горячую руку, свяжись с таким – потом хлопот не оберешься. Но все менялось, как только рус появлялся снова. Опять сияла солнечная улыбка и потоком лились красивые, замысловато переплетенные в истории слова. Остальные вздыхали с облегчением и иногда даже начинали участвовать в беседе, привлеченные умением работорговца из самых заурядных жизненных событий сделать интересную и захватывающую байку.
И все же Анвар, способный на насилие и убийство, и Анвар, умеющий любить и терпеливо ждать – были одним и тем же человеком. Поколебавшись, Ежи, наконец, ответил, совершенно не представляя, что имеет в виду:
-Ну, не совсем жена и не то, чтобы есть…
-Любовь зла, - обронила Дарена. А Ежи, мысленно махнув на все рукой, добавил:
-И не то, чтобы любовь – сплошное беспокойство.
-Ну, где оно – там и любовь, - вдруг рассмеялась древлянка. – Кого не любят – о том не беспокоятся. Я вот сейчас с вами лясы точу, а сама все думаю, где мой Ясь ходит да поздно ли вернется, да не надо ли будет ему бражки сварить, устанет ведь с дороги, родимый… Об этом запервой думать и надо, а об остальном – Боги сами посудят.
Она кивнула за окно, где на одну из голов как раз опустилась большая черная ворона с твердым намерением выклевать пару-другую мертвых глаз. Судьба чудинов женщину явно не волновала. Ежи хотел спросить ее о муже, ему было очень интересно, что это за человек, но почему-то передумал. Он только вежливо поблагодарил за еду, привязал к длинной ветке узел, куда Дарена предусмотрительно уложила кувшин и бочонок, а потом превратившийся в юношу Цини вновь обхватил его длинным хвостом, увлекая в путешествие обратно.
В спальне они вдвоем перевернули тяжелого калифа на спину. По вырвавшемуся глухому и тяжелому хрипу Ежи с радостью отметил, что пациент скорее жив, чем мертв. Значит, вполне сможет совершить несколько глотательных движений – а, в общем-то, для лечения большего и не требовалось. Дарена рассказала, что цветок папоротника – великая сила, и многие юные травницы на Рыбацких островах уходят ради него ночью в лес в полном одиночестве, рискуя встретиться с медведем или еще кем похуже. И не только ради дара знать все травы и уметь собирать их в нужном порядке, чтобы поднимать хворых и привораживать упрямых.
Этого Дарена точно сказать не могла, такие тайны знахарки передавали только ученицам. Но все равно молодые девчонки поговаривали, что от росы по траве вокруг цветка тело становится юным и упругим, притягивающим взгляды. А какая девушка не хочет стать еще красивее?... Дарена рассказывала, а Ежи вдруг всерьез стало любопытно – он помнил, как в домене Хаунга-Минори-Терция милостью доминуса Сервилиэля его поили вином, от которого разглаживались любые морщины, волосы делались мягкими, как паучий шелк на одеждах юных сид, и даже кожа на кончиках пальцев была после нежной, будто у младенца.

URL
2009-07-23 в 12:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Уж не имела ли к этому отношения пресловутая роса, и не оплачивали ли сиды экспедиции для ее получения аж до самих Рыбацких островов?
Впрочем, этого он уже никогда не узнает. И вот что странно: всего за несколько дней он вспомнил многое из прошлого, излечился от болезни, осознал, от какой правды бежал всю свою жизнь - и теперь уже Валатерра с ее неповторимыми ароматами садов, с вечерними яркими закатами, приятной теплотой дневного солнца и мягкой прохладой огромных мраморных помещений, окруженных буйной растительностью, уплывала в странную, ностальгически красивую дымку, превращаясь в давно забытый, хоть и чудесный сон …
Здесь, в реальности, переволновавшийся за сутки рус стыдливо натянул шелковое покрывало новому доминусу до мускулистого живота, лег рядом и изо всех сил прижался к уже начинавшему активно потеть телу. Прислушался к дыханию – после обжигающей настойки (подумав, Ежи тоже сделал пару глотков – не хватало еще самому заразиться) оно стало гораздо более умиротворенным, чем раньше, а мужественное, упрямое лицо принялось приобретать естественную, бронзовую смуглость.
С другой стороны под покрывало неслышно нырнул длинноногий, худощавый и стройный, как веточка, Цини. Прижался к калифу с другой стороны, откуда раздалось томное мурлыканье. Зааль-Аль-Фариз вздохнул, не открывая глаз, и последняя морщинка исчезла с высокого лба правителя.
Ежи тоже стало удивительно спокойно – воспоминания и переживания отступали перед усталостью, постепенно стерлись и улыбка Дарены, и сады Валатерры, и паруса пиратского драккара. Рус заснул с последней мыслью о том, что, если все демонические кошки умеют лечить душевные раны, то надо будет спросить Цини, где они водятся.
Было бы совсем неплохо найти и себе такую же.


Место отправления: Троллеборг, Карс
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Апрель сего года
«Здравствуй, кузен!
Признаюсь, твое письмо действительно сумело привести меня в хорошее настроение на целый вечер, не каждый день читаешь о столь захватывающих приключениях, да еще и произошедших с кем-то, кого ты знаешь лично. Ты отлично иронизируешь над собой - вспоминая твои колебания в юрте старухи-ведьмы, я улыбалась так, что Дэви даже насторожился, заявив, что давно не видел меня такой оживленной. Пришлось соврать ему о том, что меня радует погода. В Карсе и впрямь удивительно красивая зима – мне нравится то, как блестит снег, это напоминает слюдяные вкрапления в породе драгоценного белого металла. Деревья кажутся фарфоровыми, каждая веточка – хрупким произведением искусства. А ледышки, когда они осколками ложатся под каблуки моих зимних сапог с меховой опушкой, очень похожи на большие бриллианты, которые вульгарно смотрелись бы в любом высоком обществе.
Дэви посмеялся над моими словами и заявил, что я – коллекционер мыслей, только их не стоит хранить долго - они не представляют никакой антикварной ценности. «Потому что они бесценны, сестренка», - выдав этот каламбур брат улыбнулся мне одними уголками губ и направился в спальню, устало помахивая ездовым стеком. После проведенного на охоте дня от него пахло пивом, лошадьми и еще - чужим, мужским потом. Должно быть, он тоже пытался скрасить свое одиночество, греясь в чужих объятиях.
Что касается тебя, кузен, то ты – удивительный рассказчик, способный развлечь даже самого требовательного читателя. С другой стороны, я, как твоей единственный читатель, далеко не всегда склонна согласиться с размышлениями автора. Итак, ты всерьез считаешь любовь – поддающимся разуму чувством? В нашем мире существует множество способов любить: есть Истинная любовь – наваждение, кружащее головы. Это любовь героев, потому что далеко не каждый в силах вынести столь мощное и разрушительное чувство.
Есть Красная Роза – чрезвычайно редкая и дорогая вещь. Говорят, если подарить ее другому существу, можно на всю оставшуюся жизнь привязать его к себе прочной, неразрывной нитью. Это предательский способ, которым брезгуют те, кто понимает, что берут на себя страшную ответственность. И наконец, есть самая обычная любовь – по всей Ойкумене люди, эльфы и другие расы любят друг друга, с наслаждением растворяясь в этом чувстве, совершая подвиги и глупые ошибки.
Я никогда не слышала о разумной любви. Увы, она – всего лишь плод твоего воображения, мой дорогой автор, и, боюсь, рано или поздно тебе придется в этом убедиться. Что с тобой станет после этого? Взгляни на меня – сейчас у меня не осталось ничего, даже брата. А ведь когда-то у меня был целый мир – и не стоит считать, что безумие вредно отражается на цвете лица. Ровно на один мир больше, чем у остальных – разве это не прекрасно? Мне хотелось сохранить его, навсегда скрыть от чужих глаз, заботиться и пестовать, как любимый хрустальный набор. Но я предпочла собственными руками разрушить свое счастье в попытке обрести нечто большее, не понимая, как хрупок переливающийся в неверном освещении хрусталь.

URL
2009-07-23 в 12:34 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если быть честной, я решилась далеко не сразу. Я долго выбирала подходящий момент, разрываясь между страхом и надеждой. Если бы после моих слов Ежи неласково посмотрел на меня или отвернулся – наверное, я бы умерла. Но вместе с тем каждый день я посвящала надежде, глядя на ясное и доброе лицо своего любимого человека. Понемногу мне стало казаться, что не все так уж безнадежно – я же собственными глазами видела, как его болезнь отступила перед жалостью, когда он утешал Дэви после ссоры с отцом. Почему бы ей не отступить перед более сильным чувством?
И потом, он же сам утверждал, что любовь – одна из основ мироздания, его краеугольный камень. Он должен понять – так мне тогда казалось.
В один прекрасный день решение было принято – вероятно, Боги безумия в тот день устроили настоящую оргию. Я нашла Ежи в его таблинии, где комнаты стараниями других рабов всегда были идеально чистыми, словно совершенство их обладателя не должно было быть осквернено ни одной пылинкой. У меня перехватило дыхание от одного его вида: эти серые глаза – чистые и хрустально прозрачные, в них будто преломлялся каждый упавший луч, становясь чуть более грустным, чем полагается солнечному лучу. Волосы, убранные в высокую прическу, они были странного оттенка и не могли бы считаться красивыми среди сидов, но зато открывали шею, изящной и горделивой посадке которой могла бы позавидовать любая девушка. Кожа, цветом похожая на лепестки лилии, которых всегда было полно в нашем перистиле. Ты будешь смеяться над влюбленной дурочкой, но иногда я срывала их там и прижимала к своим губам, представляя, что целую Ежи - в тонкий, грациозный изгиб скул, в уголок губ, в сами губы – слишком бледные, неяркие, но удивительно красиво очерченные и мечтательные.
Теперь ты представляешь, кузен, до какой степени отчаяния я дошла?
И как же я ошиблась! Я успела сказать только, что мне нужно признаться в одной непоправимой вещи, как Ежи тут же повернулся ко мне профилем, опустив голову, и глаза у него были грустные, словно в хрустальный бокал вдруг попал в тень, и его грани поблекли. «Я знаю, - сказал он, и я замерла, потому что никогда еще не слышала в любимом, мягком и беззлобном голосе столько тоски. – Мне придется тебя расстроить, моя девочка. Попробуй забыть, так будет лучше».
Сейчас, спустя время, я могу судить о том, что произошло тогда в таблинии нашего с братом воспитателя с той долей хладнокровия, которая помогает не видеть солнечный свет там, где его нет и никогда не было. Дело было не во мне и даже не в его болезни, не позволяющей даже притронуться к другому существу. Нет, причина крылась в ином. Дэви понял раньше и уже давно не слушал Ежи иначе, как с легкой усмешкой на губах.
Нам почти исполнилась сотня лет - это вполне зрелый возраст для эльфа, и если мы все еще ощущали себя детьми – то исключительно по вине отца. Но, сохранив инфантильность, мы приобрели трезвый и циничный взгляд на тот мир, который оказался нам доступен, без скидок на глупые иллюзии. Вопреки всем усилиям отца, мы понимали гораздо больше, чем предполагалось – мать бросила нас, не появляясь в домене неделями и предпочитая нашему обществу роскошную виллу на плантациях. Мы лицезрели ее только в тот момент, когда она выводила нас к остальным родственникам во время праздников, словно демонстрируя, что мы еще существуем. Сиды, которых мы встречали на этих праздниках или видели в окна атрия, выходящих на уличные галереи, отличались от нас чем-то неуловимо притягательным – у них была свобода выбора и довольно самоуверенный вид. При нас наказывали рабов, делая это с равнодушной жестокостью, уж не говоря о том, что им отрезали языки. По обмолвкам отца мы узнавали о том, что происходит за пределами домена и, честно говоря, эта информация вызывало чувство беспомощного недоумения – если так живут все, зачем нас воспитывать как-то по другому?
День за днем правда представала перед нами в самом неприглядном виде, резко отличаясь от красивой книжной лжи. А взрослые - ничего не замечали. Удивительно, но стремление родителей подготовить нас к жизни почему-то всегда мешает им понять, что мы уже живем, полноценно и интересно, невзирая на все их грандиозные планы, а то и вопреки им.
Итак, мы неизбежно взрослели - а Ежи оставался неизменен. Не знаю, как ему удавалось не замечать происходящего, но упрямству, с которым он это делал, можно было только позавидовать. Боюсь, когда я призналась, что люблю его и собираюсь любить дальше, ничуть не изменившийся со времен дома бхаратского работорговца мужчина с нежной, как у девушки, кожей – всерьез испугался настоящей взрослой жизни. Домашний щеночек, он так и не узнал, что «взрослая жизнь», как мы с Дэви понемногу узнавали, незаметно заглядывая в дверные скважины и делая выводы, - всего лишь злобная грызня выросших щенков, считающих себя волками.
Зачем мне, чистокровной сиде, прекрасно знающей правду, был нужен глупый человек, упрямо закрывающий глаза на действительность?
Я любила его.
И поэтому сорвалась - я стояла посреди его таблиния еще долго, постепенно приходя в первое в своей жизни отчаяние. Я убеждала его, находя самые невероятные аргументы. Я могла бы упасть перед ним на колени, если бы была хоть капля надежды, что это поможет. В тот момент я даже не задумалась о том, откуда он мог знать о моей любви – Ежи всегда был слишком рассеян и наивен во всем, что касалось реальности, чтобы догадаться сам. Он слушал меня внимательно и даже отвечал, вернее, нес вполне разумную чушь о том, что мы разные, что он раб и человек, а я – сида из рода Хаунга-Минори-Терция, что я младше и сейчас занимаюсь тем, что пытаюсь испортить себе всю оставшуюся жизнь. Ежи говорил тоскливым голосом, а я делала неуправляемые шаги вперед, все ближе к тому, кто был для меня желаннее, чем оставаться самой собой - сидой из рода Хаунга-Минори-Терция, мои глаза сверкали, губы сами собой упрямо сжимались в узкую полоску, это было ненормально, но я ничего не могла поделать и, если бы я была мужчиной, дело, вероятно, закончилось бы насилием.
Я никак не могла поверить, что меня отвергают. Да еще столь безыскусно, абсолютно искренне, с таким душераздирающим пафосом.
В конце концов, я оказалась прямо перед ним, почти вплотную, и чувствовала, как шевелятся складки на его тунике – почему-то моего воспитателя пробирала крупная дрожь. «Дело не в тебе, моя девочка, ты не виновата…» - наконец, сказал Ежи, словно не зная, что говорить еще, и я вдруг поняла, что у него срывается голос.
Он боялся меня. Это было видно – искорки, пробегавшие по хрусталю его глаз, были отблесками страха. Теперь я понимаю, до какой степени жестоко я поступила, когда ворвалась в размеренную, долгую и спокойную жизнь, возможную только потому, что существует Вино Молодости, и всколыхнула этот сонный омут своими эмоциями – горячими и порывистыми, как движения молодого жеребенка. Но тогда мне было все равно. Я ловила отблески страха в глазах любимого человека и чувствовала себя так, будто только что прыгнула в ледяную горную воду.
Когда тебя боятся - нечего даже рассчитывать на любовь. Эту красивую вещь мне не получить – как бы я не старалась до нее добраться. Я сузила глаза, в ярости бросив ему прямо в лицо: «Боги, как я ошиблась! Ты лгал мне всю жизнь, и ты ничтожество, потому что сам веришь в свою ложь!». Наверное, я говорила что-то еще, будучи сама не своя от злости, а он даже не пытался оправдываться. Просто стоял, опустив плечи, и смотрел сквозь меня невыразимо печальными серыми глазами. И я не выдержала первой - просто сбежала, хлопнув за собой дверью, и еще долго металась по всему домену, пугая рабов расстроенными и злым видом.
В результате я обнаружила себя стоящей возле двери в библиотеку и глядящей на отца, который читал какую-то книгу. Потом он поднялся с кресла и направился к полкам, а мои глаза снова вспыхнули яростью. Я мысленно решилась: «Расскажу ему все, и пусть отец сам принимает меры. Это будет справедливо. Почему только я должна испытывать боль?».
Вполне нормальная мысль для сида – верно, кузен? Я с нарочитым шумом толкнула дверь. Отец стоял возле полки с манускриптами – я знала его любовь к старинным трактатам, почти такую же сильную, как у Дэви. Сейчас у него была такая же напряженная спина, как у брата, когда он подбирал себе литературу, и длинные, внимательные пальцы, быстро дотрагивающиеся до сафьяновых корешков и пергаментных свитков. В последнее время только в библиотеке, шныряя между расписанных арабесками стен в поиске сведений для очередной безумной идеи, брат не притворялся тобой, дорогой кузен. А когда он не притворялся тобой, то становился – очень похожим на отца. Сбитая с толку этой мыслью, я застыла на пороге, уже не понимая, зачем пришла.
«Здравствуй, тигренок», - отец обернулся. Судя по виду, он был чем-то искренне озабочен, и я поняла, что если сейчас скажу ему правду – то предам двух мужчин сразу. Отец тоже будет сильно расстроен крушением своей великой миссии по воспитанию идеального поколения, как бы глупо это ни звучало. А еще он назвал меня «тигренком», как делал это в далеком детстве, смеясь над тем, как я никогда не давала брату пощады в честном бою (хотя в нечестном, надо признать, не всегда с ним справлялась). Мои глаза застлали слезы, но отец, похоже, этого даже не заметил, устало опускаясь на расшитое цветами, легкое канапе и поправляя складки длинной туники. Потом он жестом подозвал меня и усадил к себе на колени, как в далеком детстве. На какую-то секунду мне вновь захотелось все рассказать из-за внезапно нахлынувшей нежности к тому, кого в остальное время ненавидела. В тот момент он казался единственным, кто мог помочь мне разобраться в этом странном клубке событий и эмоций, сохранив хоть какое-нибудь достоинство.

URL
2009-07-23 в 12:34 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Но я только упрямо сжала губы. Ежи сам придет ко мне. Он не найдет никого лучше меня. Я была уверена, что он привязан ко мне тонкой, но прочной нитью, и вся моя вина только в том, что я слишком сильно потянула за свой конец. И знала, что еще долго буду ждать звука его шагов в звенящих пустотой комнатах таблиния, отделанных мозаикой кофейного и бирюзового оттенка и полных фарфоровых ваз с розами. Эти комнаты я когда-то с разрешения отца обустроила по собственному вкусу, и раньше они казались мне уютной норкой. А теперь были – всего лишь захлопнувшейся ловушкой для слишком смелого, но очень неосмотрительного мотылька.
«Меня очень расстроил твой брат, - признался отец, ласково проводя ладонью по моим тщательно уложенным волосам. – Я узнал, что он выходил из домена и разгуливал по Валатерре – удивительно, как много не замечаешь, не обращая внимания на рабов! Но разве ты не знала? Твой брат придумал специальную систему знаков, с помощью которой разговаривал с рабами. Я избавился от этих мерзавцев, но, думаю, наказание ничего не даст – он только больше озлобится».
Я вновь отметила, какое у него надменное лицо с ироническим оттенком болотно-зеленых, проницательных глазах. Лицо настоящего сида. Существа, способного принимать участие в управлении Городом и держать взаперти своих собственных детей.
«Ума не приложу, что мне с ним делать, - вздохнул отец. – Ты умная и спокойная девушка, а Дэви – не понимает, что там, куда он так стремится, есть только ложь и грязь. Много лжи и грязи под маской высокомерного безразличия. Если бы я встретил кого-нибудь из дроу, я едва ли сумел бы взглянуть ему прямо в глаза. Скорее, покраснел бы от стыда за всю нашу расу – впрочем, я уже вряд ли умею стыдиться…».
Я замерла на отцовских коленях, как мотылек, накрытый сачком. Мне в первый раз в жизни пытались что-то объяснить, и, похоже, впервые отец был откровенен. Если бы это произошло раньше нашего с Ежи разговора, вероятно, я была бы счастлива. Но теперь я не была уверена, смогу ли когда-нибудь стать счастливой вообще…
«Мы испорчены веками сытости и безделья, - продолжил отец так задумчиво, словно уже забыл о моем присутствии. - Изнеженные, научившиеся лгать, развлекающиеся интригами, уничтожающие презрением всех, кто осмеливается оспорить наше право быть первыми из лучших. Даже люди высмеивают нас – к примеру, в этом трактате издевательски замечено, что сид не бросает слов на ветер. Когда он унижает, лжет или предает – то обходиться без слов, лишь одной улыбкой, и что ни одна из других рас не находится под защитой, когда мы рядом, потому что для нас больше никого не существует… И это мы смеем называть себя потомками дроу! Мы уже давно обманываем самих себя, и мне всего лишь хочется избавить вас от этого позора. Я слишком сильно вас люблю. Сиды должны вернуть себе свою гордость, а вы - лучшие из сидов, которых я знаю. Ты ведь понимаешь это, тигренок, и не сердишься на своего отца, верно?».
Мое горло сдавили рыдания. «Поверь, ему так было лучше. Он был очень несчастен», - рассудительно сказал Дэви, когда я спросила его про смерть Марко. И когда я спрашивала, зачем ему понадобилось уродовать природу и создавать Урана, он ответил: «Если бы я был крысой, я был бы счастлив иметь беличий хвостик и ушки с кисточками».
Отец и брат одинаковы – они всерьез считают, что знают, как будет лучше для других. Марко, будучи всего лишь игрушкой и человеком, не оказался лучше – в конце концов, он взял Дэви силой, словно был уверен, что ему понравиться. Мир мужчин поражал своей бесцеремонной самоуверенностью. И единственный, кто стоял для меня выше всего этого кошмара, кого я любила больше, чем двоих существ одной со мной крови – остался на своем пьедестале.
Одинокий, чистый и недоступный.
Именно в тот момент я поняла, что безнадежно проиграла. Проиграла человеку и рабу. Я не могла выдать его отцу, помня все те слова, что были сказаны когда-то в комнате для занятий с уютными креслами из туи тихим, ненавязчивым голосом. Он даже не лгал – он просто сам не понимал, в каком мире живет. Так же, как и мой брат, с той разницей, что их миры были совершенно разные и ни в чем не пересекались. Я решила, что больше никогда не поверю ни тому, ни другому, как бы красиво они не говорили. И вообще, во всем виноват один Ежи – если бы только он, как и остальные рабы, сохранял молчание, насколько бы сейчас мне было легче!...
Это была необъявленная война. Я все делала наперекор требованиям – еще никогда в жизни я не была такой злой, мерзкой девчонкой. День за днем меня душили злость и слезы попеременно, видимо, требовалось время, чтобы успокоиться, взять себя в руки и попытаться жить дальше. Я могла без причины обругать раба или на просьбу брата передать ему перо молча швырнуть в стену чернильницей. Поэтому я часто ловила на себе опечаленный взгляд Ежи и заинтересованный – Дэви, но мне было все равно. И кстати, я пыталась отравить Урана – мне было страшно думать о том, что столь отвратительное создание вообще может жить на свете. Правда, умирать оно тоже не хотело и после пары дней мучений приходило в себя с какой-то пугающей для столь вялого существа живучестью.
Каждый раз, когда я обнаруживала Урана живым и здоровым, мне становилось страшно. Сейчас я понимаю почему – все это время меня подспудно терзало смутное подозрение, что рано или поздно за неимением других способов растрачивать свою буйную энергию под руку моему ненормальному братцу может попасться кто-нибудь другой. Отец распорядился запирать Дэви на ночь в таблинии, и брат перестал с ним разговаривать. Теперь наши обеды проходили в полном молчании, и это весьма нервировало. А Ежи – тот и вовсе принялся вздрагивать от каждого звука, как будто всей своей лилейной кожей чувствуя неладное.
Мы все, словно связанные вместе, медленно сходили с ума в нашем замкнутом мирке, и, пожалуй, только отец, будучи таким же ненормальным, как и его отпрыски, мог не замечать, что атмосфера в домене накалилась до предела, после которого обычно бывает взрыв.
Взрыв произошел несколько недель спустя, в один душный предгрозовой вечер. Я сидела с босыми ногами на ложе с покрывалами цвета фиалок и читала что-то легкое, когда в дверь моего таблиния неожиданно постучал брат. Глаза у него блестели, на губе запекся тонкий ободок крови, к тому же он давно не наносил мне вечерних визитов, кажется, совершенно в них не нуждаясь. Но я только пожала плечами и впустила – он мог бы стать неплохим союзником в бесконечной ненависти ко всему миру.
Первое же заявление Дэви заставило меня усомниться в правильности своего решения. Его голос звучал взволнованно, когда он заявил: «Я все знаю, сестренка. Но тебе не о чем беспокоиться, ты ничего не потеряешь. Доверься мне, я все улажу, вот увидишь. Мне нужно только время». Брат продолжал говорить, облизывая разбитые губы, а я слушала, с ужасом понимая, что он и правда говорит серьезно – он вообще всегда предельно серьезен, от краешка туники до кончиков пальцев. Это действительно пугает – именно поэтому я посоветовала тебе бежать.
В тот день я услышала гораздо больше того, чем хотела бы слышать. Как говориться, не задавай вопросы там, где не очень-то хочешь услышать ответы. Дэви перекопал всю библиотеку, пока не обнаружил то, что ему было нужно. Боюсь, если бы он не нашел новый способ занять свой разум – то однажды просто лопнул бы от переполняющей его энергии. Он выбрал себе вполне подходящий объект – Ежи оказался полностью беззащитен перед стремительным напором, который у брата следует за длительной подготовкой.
Если даже ты сдался, кузен, что тогда говорить о нем?
Дэви приходил в комнаты таблиния Ежи день за днем, как когда-то навещал из-за Марко зверинец. Каждое свое действие он сопровождал подробным объяснением, говоря новым, мягким и вкрадчивым тоном: «Сядь, пожалуйста. Давай я возьму тебя за руку… Лучше, наверное, все-таки послушаться, иначе мне придется рассказать отцу про тебя и Тирну. Плохо будет нам всем, но хуже всего – ей. Вот видишь, это почти не больно… Больно? Просто нужно привыкнуть. Знаешь, я нашел весьма занимательный манускрипт. Оказывается, болезни расстроенного разума лечатся с помощью времени, терпения и ласки. Время, терпение и ласка, понимаешь?… На сегодня хватит. Отдыхай, я вернусь завтра вечером».

URL
2009-07-23 в 12:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Почему Ежи почти добровольно пошел на это? Не думаю, что только из-за меня. Скорее всего, просто не знал, что ему делать, искренне боялся обидеть вошедшего в раж брата и, в конце концов, решил что-нибудь вроде: «От меня не убудет». Он всегда умел примиряться с неизбежностью, закрывая на нее глаза и продолжая верить в свои чудесные сказки. Я вполне могу себе представить: возбужденный, азартный и голодный до любой информации, подтверждающей его теорию, Дэви держит Ежи за дрожащую, как от холода, руку. Лоб воспитателя покрыт испариной, зубы стиснуты. Осторожные пальцы брата мягко – в конце концов, он ведь не собирался причинять лишней боли - поглаживают нежную кожу запястий Ежи, Дэви внимательно смотрит на бледное лицо, а потом, когда Ежи с мучительной судорогой, не выдерживая, просит: «Ради Богов, хватит…», послушно отпускает руку и удаляется к себе, чтобы записать результаты в свою собственную книжку гусиным пером.
Мне страшно подумать, сколько пыток пришлось выдержать Ежи прежде, чем вмешалась я. До сих пор не знаю, что произошло в тот вечер, и почему у Дэви была разбита губа. Просто не хочу этого знать, хотя не могу удержаться от страшных подозрений – рано или поздно брат должен был перейти от простых прикосновений к следующей стадии. Должно быть, на это у Ежи не хватило терпения. Пока Дэви рассказывал, я была вынуждена вцепиться пальцами в шелковые покрывала цвета фаилок, чтобы не ударить его сразу же. В моей голове жаркой одурманивающей волной плыла, бесконечно возвращаясь по кругу, одна и та же мысль: если брат верил в то, что говорил, и всерьез собирался «осчастливить» меня, как когда-то осчастливил Урана и Марко, - выходит, этому кошмару подвергла Ежи я.
Та, которая любила его больше, чем саму себя!
Наверное, безумие, витавшее под высокими сводами нашего домена, оказалось губительным и для меня тоже. Вероятно, я всегда была ничуть не мене сумасшедшей отца и брата. Но я прекрасно знала – Дэви не остановиться, даже если ему придется потратить пару сотен лет. Все это время Ежи ждет медленные мучения, которые, возможно, очень скоро приведут его в наши тесные ряды безумцев. И если я могу хоть как-то этому помешать – что ж, ты сам писал о том, как радостно порой отрекаться от всего, что у тебя есть, ради любви. Пусть даже ты, дорогой кузен, сам не слишком сильно в нее веришь, но ты – прекрасно осознаешь, что это за сладкая пытка…
Вдруг став очень спокойной и собранной, я ласково улыбнулась и положила брату на губы кончик ухоженного пальца:
«Достаточно. Я поняла. Но это не важно».
От неожиданности Дэви замолчал, теперь уже его глаза изумленно расширились, он собирался что-то сказать, но я вновь опередила его, подвигаясь ближе:
«Глупый. Может быть, мне никогда не был нужен Ежи? Я знаю, это ненормально, но здесь у нас все – ненормально, неужели ты не чувствуешь?».
Подумав, Дэви кивнул, его ресницы дрожали. Зная, что сейчас совершаю ужасную вещь, я прикоснулась влажными губами к его холодному, изысканному рту.
«Может быть, для нас с тобой это – единственный способ остаться в своем уме? Никогда не думал об этом?» - я чуть отстранилась, загадочно улыбнувшись, и вновь потянулась к брату, заставляя его лечь и наклоняясь над его лицом сверху. Мои губы вновь непринужденно соприкоснулись с его губами, теперь последние были горячими и нетерпеливо разомкнулись навстречу. Странно – у меня никогда не было мужчин, но это оказалось легко, будто каждая сида с рождения знает, как завлекать их в свои сети.
И у меня получилось – глубоко вздохнув, Дэви перехватил инициативу в поцелуе, сразу же пустив в ход весь свой опыт, а его пальцы медленно скользнули по вырезу моей туники, проникая под тонкую ткань и доставляя своим теплом неожиданное, вдвойне запретное удовольствие. Тонкий обруч упал с его прямых волос, и они рассыпались по фиалковому шелку, лицо побледнело, а на не умеющих краснеть скулах выступил пастельный румянец. Худощавая грудь брата высоко вздымалась, глаза затуманились поволокой удовольствия, и еще он наконец-то замолчал, что было мне очень на руку – не хотелось слушать очередные безумные бредни перед, быть может, самым важным поступком в моей жизни.
Я медленно изогнулась, как утром потягивается кошка, запрокинула руки за голову и вынула из волос массивные серебряные шпильки, сделанные в виде морской волны с парой гранатовых подвесок на каждой. Те самые, которые предназначались для самозащиты или самоубийства в случае, когда это было бы единственным выходом. Тяжелые локоны сразу же осыпались на плечи, почти скрыв от меня лицо брата. Из-под них я услышала хриплое и возбужденное: «Ты очень красивая, сестренка…».
И тогда я перевернула серебряную шпильку острым концом вниз и, по-прежнему избегая смотреть в глаза, вонзила ее в шею Дэви чуть выше плеча. Придержала, изо все сил обхватив увлажнившейся от пота ладонью. Сделать это было невероятно просто, как будто все остальные движения в моей жизни – например, то, как я училась летящей походке и оттачивала до совершенства искусство танца, - были всего лишь подготовительным этапом для этого завершающего, спокойно-светского и даже изысканного в своей простоте действия.
Брызги крови попали мне на скулы, несколько отрезвив прикосновением к разгоряченной коже. Резким движением головы я откинула назад волосы и увидела, что похожее на мое собственное лицо снизу тоже покрыто мелкой красной сыпью. Кажется, брат не сразу понял, что произошло - поволока в его глазах еще сохранялась, но удовольствие в ней уже смешивалось с болью. Простыни цвета фиалок тоже постепенно становились красными от хлещущей из горла крови.
А я в тот момент, впервые за долгое время, была по-настоящему счастлива, точно зная, что моему любимому больше ничего не грозит».



Стефан Ветка никогда не боялся одиночества.
В одиночество можно было укутаться, как в теплое одеяло, и там, наедине со своим «я», сполна насладиться вкусом побед. Потому что неудач Ветка не признавал как таковых, и даже когда они случались, думал о них – как о накопленном опыте.
Если тебе ничто на самом деле не нужно - значит, нет риска потерять что-то важное и дорогое, и это вселяет уверенность.
Он понял это еще очень давно, стоя на берегу моря и глядя в спину уходившей от него навсегда русоголовой девушки. Спина у нее была прямая, а плечи – расправлены, как у человека, который что-то для себя решил. Степану тоже нужно было что-то для себя решить. И когда он отвел взгляд, то прямо перед его взором посередине лазурного моря возник - карский драккар с раздувшимися парусами и тяжелой осадкой из-за многочисленных тюков и бочонков с товаром. Борта драккара были украшены гордыми щитами – жители холодного Карса сочетали в себе сразу два таланта: быть неплохими торговцами и отличными воинами. И поскольку они были неплохими торговцами, Ветке вполне удалось договориться, и у него еще оставалась пара дней, чтобы собраться.

URL
2009-07-23 в 12:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Разлука с родиной далась Степану на удивление легко, словно на всех Рыбацких островах не нашлось ничего способного его удержать. Почему-то сына кузнеца из Плескова манило в Лионское королевство – сказочную страну, о которой иногда рассказывали русам чужаки с континента. Тогда он еще не помнил о косах цвета потемневшего золота. Гораздо позже его самолюбие было порядком уязвлено, когда до него дошло, кто и как стал причиной того, что его неожиданно потянуло в чужие края, а потом толкнуло в объятия вампирши.
И он позволил себе разозлиться - так, что был готов на многое, только бы доставить побольше неприятностей хозяину одного модного лионского заведения. Правда, оказался не совсем готов к тому, что случилось дальше, но в настоящее время, в сложившихся обстоятельствах, это было – уже совершенно неважно.
В сложившихся обстоятельствах Стефан по прозвищу Ветка, глава диаспоры вампиров и, по совместительству, лидер одной из мафиозных группировок столицы Лионского королевства сидел на подвижной и холодной спине Змея Горыныча, который летел очень высоко над землей, ориентируясь по одному ему известным приметам. Задача была не из легких – мало того, что Ветке приходилось держаться самому, обхватывая чешуйчатые бока ногами, так еще и удерживать козленка, который на самом деле был братом его любовника или, теперь будет точнее сказать, любимого.
Как и много лет назад в Марселе, узкие губы бывшего вулина были растянуты в опасной улыбке, а глаза серебрились, как искорки на только что выкованном мече. Жесткие темные волосы разметались в разные стороны, шею Ветка напряженно вытянул вперед, словно что-то высматривая среди прозрачной небесной дали. Тапи-младший в его руках испуганно притих – ему вдруг подумалось, что этот тип вполне может, не задумываясь и не имея особых проблем с совестью, скормить его летучей рептилии в качестве оплаты.
И что не будь он братом второго Тапи – скорее всего, так бы оно и случилось…
Покружив возле верхушки замка Кощея, спрятавшейся среди тяжелых облаков, Змей Горыныч неожиданно для наездников спикировал вниз. Пронесся над балконом, где хозяин замка, должно быть, грел свои старые косточки на неярком солнце, и приземлился посреди огромного светлого зала, неприятно чиркнув по мраморному полу когтями и чуть не снеся длинный стол, покрытый льняной скатертью.
-Ничего себе фокусы, - растерянно сказал Кощей, от удивления чуть не опрокинув на собственный халат огромную чашу, доверху наполненную чем-то, по консистенции подозрительно напоминавшем брагу. – Вы бы полегче все-таки, так и сердечный приступ схлопотать недолго!
-Ик, - согласился Шурах, с грохотом роняя на пол вторую такую же чашу.
Судя по убранству стола, состоявшему из опустошенных братин и объедков - эти двое не покидали помещение в течение всего времени, пока Ветка и Тапи-младший шатались по лесу в поисках истины и молодильных яблочек. Стефан ехидно улыбнулся – все было готово к представлению, и, как известно, незнание законов, даже если это омерта лионской мафии, еще не освобождает от ответственности.
-Да что с тобой сделается, хрыч ты бессмертный, - невежливо отозвался Змей Горыныч, внимательно оглядывая стол на предмет чего-нибудь вроде козлятины. Тапи-младший на всякий случай отступил – он сильно сомневался, что пребывание в чужом желудке даст ему хоть какую-нибудь информацию для научного исследования.
-Что-то я не помню, вы на прием записывались? Надо бы уточнить у Василисы или кто там у меня сегодня на вахте, – Кощей с пьяной аккуратностью поставил свою чашу на стол. Змей Горыныч ухмыльнулся зубастой пастью:
- Давно не виделись, горбатый. Все еще продолжаешь свою полукриминальную деятельность по обе стороны мира?
-Таки да… не без этого… - осоловело хлопнул глазами Кощей. Словно вспомнив, щелкнул пальцами и мигом протрезвел. Вид у него сразу стал самым радушным:
-Что ж вы, гости дорогие, раньше-то не предупредили? Я бы стол велел собрать, да не простой, а…
-Золотой? Попытка дать взятку должностному лицу при исполнении? – холодно поинтересовался Змей Горыныч. – Расслабься, я по делу. Тут с тобой один мой знакомый чуток потрепаться хочет. Будь добр, уважь человека, и учти: вздумаешь применять свою паскудную магию – ну, ты меня знаешь.
-Конечно, знаю, - согласился Кощей голосом слаще варенья. – А вы, гости любезные, почему сразу не сказали, что с ведомственной охраной дружите? Я бы вас по дружескому тарифу и обслужил. Блат – оно завсегда вернее… Словом, прошу к столу, а я сейчас еще бражки организую. Да не простой, а… Ну, вы меня поняли.
При слове «бражка» Шурах молча сполз под стол, видимо, всерьез намереваясь хранить молчание до тех пор, пока в зале появится адвокат – или пока не протрезвеет.
-Отставить пропаганду нездорового образа жизни! – сурово предупредил Змей Горыныч. – Говорят же тебе: мы по делу.
-Да? И какое же дело, что даже выпить да закусить некогда? - в покрасневших от возлияния глазах Кощея Стефану вдруг привиделся знакомый огонек. Такой же мелькал в глазах у Колума, когда он говорил с Веткой ласково, как говорят с детьми и сумасшедшими. Стефан молча дернул уголками губ и принялся распутывать веревки, которыми к чешуйчатому телу летучей рептилии был привязан деревянный сундук внушительных размеров.
-Интересно… Позвольте уточнить – что это должно означать? – полюбопытствовал Кощей, а Ветка, храня молчание, откинул крышку и достал из сундука перепуганного белого зайца. Вытянул его перед собой, крепко держа за уши - заяц моргал черными глазенками и даже не пытался вырваться.
А все остальные в зале – почему-то примолкли. И тогда Стефан одним резким движением свернул зайцу шею, состроив гримасу, долженствующую означать: что поделаешь, так устроен этот дрянной мир. Рядом что-то нехорошо буркнул Тапи-младший, от возмущения стукнув копытцем по мраморному полу. Из-под стола появилась отсутствующая физиономия Шураха, баби-ежий сын оглядел всех опасливым взглядом и с тяжелым вздохом удалился обратно. Кощей сориентировался на удивление быстро:
-Это новый способ убеждения? Не могу сказать, чтобы он был особенно эффективным, - и вновь в его тоне Стефану почудились знакомые нотки. Ухмыльнувшись с глухим раздражением, бывший вулин развел уши зайца по сторонам и резко дернул вниз. Белоснежная шкурка послушно сползла, забрызгав мрамор мелкими красными пятнышками. Крови почему-то было мало, а из-под шкурки появилась другая тушка – вполне живая утка, тут же забившая перепачканными крыльями в безнадежной попытке вырваться.
Брызги крови снова полетели на мрамор, со стороны Тапи-младшего раздался блевотный звук.
-Ну и что вы хотите доказать, испортив мне дизайн помещения? – осведомился хозяин замка, задумчиво наклоняя голову набок. Ветка только отмахнулся:
-Я еще не закончил, - без малейшего признака брезгливости он проделал с уткой ту же процедуру, что и с зайцем. После чего продемонстрировал окружающим яйцо – настолько большое, что вряд ли в природе нашлась бы хоть одна птица, способная высидеть нечто подобное.
-Кажется, я понял, к чему вы клоните, - вдруг согласился Кощей. – И могу признать, что у вас – несомненный ораторский дар. Продолжайте… хм, молодой человек?
Вместо ответа Стефан разжал пальцы. Наклонился, чтобы отыскать среди осколков скорлупы и остатков ее содержимого - длинную иглу из тусклого, необычного металла. Обтер ее остатками рубахи и проверил острие на собственном пальце. Игла оказалась острой, а палец тут же предательски заныл, словно от укуса шмеля.
-Вы переправите нас за Край. Меня и мое животное, - делая нажим на каждом слове, проговорил он и в упор посмотрел на Кощея опасным взглядом уверенного в своей правоте человека.
-Да бросьте, вы ее не сломаете, - вдруг улыбнувшись, возразил тот. – Если я умру, у вас не останется шансов вообще когда-нибудь туда попасть. На Ягу можете не рассчитывать – если уж она решила взять отпуск по собственному желанию, то парой дней не ограничится. Я ее хорошо знаю, вот и Шурочка подтвердит. А вам, я понимаю, нужно попасть за Край как можно скорее? Хм, даже боюсь спрашивать, зачем – обычно люди не очень-то туда стремятся… И к тому же, чем вы, собственно, собираетесь ломать чистейший адамантит? Насколько я знаю, металла крепче в нашем мире не существует. Считаете, я одолжу вам необходимый инструмент?
Ветка, в свою очередь, сохранил хладнокровие:

URL
2009-07-23 в 12:35 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Мне сдается, вы меня просто не понимаете. Мне нужно за Край. И я сегодня туда попаду, даже если придется перегрызть адамантит зубами.
-Не стоит, мне жаль ваших замечательных зубов. Итак, поторгуемся? – деловито предложил Кощей. – Я предлагаю…
Закончить он не успел. Раздавшийся звук больше всего напоминал глухой вой, скрежет и улюлюканье одновременно – видимо, строя свою магическую башню, Кощей не озаботился снабдить ее звукоизоляцией. Почему-то все сразу же обернулись в сторону Змея Горыныча, обиженно выпустившего из ноздрей струйку пара.
-И даже не смотрите, это не я! – сердито заявил он. Маг с Рыбацких Островов озадаченно нахмурился, а испуганный козлик, не собирающийся и дальше служить разменной монетой в переговорах Ветки со сказочными персонажами, инстинктивно прижался к его ноге.
-Это чудь, - тем временем осведомил бывший вулин Кощея. Последний непонимающе уточнил:
-Простите, а поподробнее?
-Чудь белоглазая. Или - просто чудины. Странно, что вы не знаете - они же прямо у вас под боком обитают. Только севернее, за саамскими землями. Говорят, там только камни и снег, а есть нечего - поэтому чудь предпочитает доставать еду в других местах, - Стефан все еще сжимал иглу, хотя теперь она могла и не понадобиться. – Сам я не сталкивался, но вообще ими детишек пугают - по слухам, сносят все на своем пути, не глядя. Любят оленей, мех, красивые вещи, женщин уводить. Остальных – убивают, включая детей и стариков. Хотя вы, если не ошибаюсь, бессмертный? Ну, значит, вам и волноваться нечего – подумаешь, все тут разнесут, новое отстроите…
-Говорите, нечего волноваться? Как посмотреть, молодой человек, это же вы притащили мне иглу. Значит, чудь? А на их пути, значит, оказался мой замок. И, разумеется, вдруг и сам собой, - съязвил Кощей. – Откуда бы им знать место его дислокации? Не вы ли надоумили?
-Когда бы я успел? – почти искренне обиделся Ветка, с трудом подавив сентенцию о том, что в редчайших случаях могут пригодится и крылатые пикси. – Я все время был либо здесь, либо с ними, - он кивнул на козленка и Змея Горыныча. Последний как раз сгонял на разведку и вернулся, устало дыша:
-Ребятушки, нам стоит серьезно задуматься. У них там демоны и, надо заметить, я нечасто встречал такие мордовороты!
-Демоны? Эти с какой радости? – Кощей кинулся к балкону и оттуда огорченно заметил:
-Ну да. А вы говорите, дикий народ. Должно быть, у них своя божественная крыша… А почему их столько много?
-Судя по былинам, они работали не по одиночке, а целой тьмой. Весьма разумно с их стороны, - Ветка ухмыльнулся. – Тьма – это много.
«А моя голова – это моя голова» - мысленно добавил он. Кощей вернулся в залу и скорчил задумчивую физиономию:
-Не знаю, можно ли меня прикончить с помощью демонических штучек, но проверять как-то не хочется… Похоже, мне не остается выбора, - он сумрачно глянул на Ветку и хотел что-то добавить, но в этот момент доносившиеся из-за стен звуки смолкли. От неожиданности Кощей тоже умолк, и в зале воцарилась странная, торжественная тишина, в которой все недоуменно переглядывались, пытаясь сообразить – что происходит? До Ветки, как более опытного в разного рода разборках, дошло первым:
-Кто хочет жить - на пол!!! – скомандовал он, выполняя собственный приказ.
Стены сотряслись до самого основания, словно от удара чего-то тяжелого. Часть из них с грохотом и дымом обвалилась, и в образовавшийся проем весело заглянуло неяркое северное солнышко. А следом за ним – целый рой стрел, которые отскакивали от мрамора со звонким звуком или же глухо втыкались в деревянный стол. Подгребая под себя козленка и заползая с ним под скатерть (для этого пришлось подвинуть баби-ежьего сына, мирно дрыхнущего на полу с самым блаженным выражением лица), Ветка не сразу заметил одну интересную деталь.
А именно – красные, расползающиеся пятна на последних обрывках своей рубахи, уже превратившейся в серые лохмотья. Боли не было, поэтому Стефан не сразу понял, чем чреваты подобные изменения в гардеробе.
Кровь? Везет как утопленнику… Впрочем, в этой иллюзии смерть - вовсе не гарантия того, что тебя оставят в покое. И все-таки – почему нет боли? Быстро оглядев себя, Ветка недоуменно нахмурился и тут же сообразил. Посмотрел вниз - в огромных, блестящих глазах козленка бездонной мутью плескалось изумление.
-Не двигайся, дай посмотрю, - не обращая внимания на глухие удары (стрелы продолжали втыкаться в столешницу прямо над ними) Ветка взъерошил кудлатую рыжую шкурку. Увиденное ему совсем не понравилось – темное, некрасивое пятно становилось все больше и располагалось слишком близко к шее, чтобы сомневаться в исходе дела.
-Я умру? – подозрительно тихо спросил младший отпрыск Колума. Стефан мрачно чертыхнулся, без сожаления стаскивая с себя последние лохмотья, чтобы сделать подобие повязки. Нет уж, не дай Боги. Если с этим маленьким занудой что-нибудь случится, Тапи, пожалуй, использует голову некого вампирского сира в качестве ингредиента к одному из своих великолепных блюд.
-Сомневаюсь, - сухо возразил он. – Это иллюзия. В иллюзии сложно умереть по-настоящему. К примеру, я уже мертв. Видишь, все в полном порядке. К тому же – сам подумай, какой это чудесный опыт для урожденного вулина! Ты же любишь всякие опыты.
-А ты - всегда красиво говоришь, но по большей части врешь... Я, между прочим, первый раз умираю, - козленок закрыл глаза. Сердце под шерстью билось часто и перепугано.
-Привыкнешь. Привыкнуть можно ко всему. Даже к смерти, уж поверь моему опыту, - успокоил его Ветка. Он осторожно высунул голову из-под скатерти, стараясь не морщиться от бражного перегара, исходящего из уст дрыхнущего блондина. Кощей укрывался за соседним креслом и, судя по виду, о чем-то философски размышлял.
-Так что вы решили? – Ветка прищурился, оценив стадию разгрома, царившего в зале, и довольно хмыкнул – да, Дитя Цветов постаралось на славу! Должно быть, чудины и впрямь решили, что в замке Кощея Бессмертного их ждут золотые горы. Ну что ж, их ожидает – целая гора трупов и груда инструментария из арсенала лионского борделя для посетителей с особыми вкусами…Стефан зло и весело глянул в сторону Кощея, встретив серьезный немигающий взгляд.
-Они окружили замок. Бежать некуда, а чтобы попасть за Край, нужно некоторое свободное пространство. Когда вы планировали эту аферу, молодой человек, вы подумали о том, как нам отсюда выбираться? – негромко уточнил Кощей. Кажется, его мало волновало разрушение замка. Ветка кивнул на Змея Горыныча, с ревом выдергивающего из золотистой чешуи стрелу:
-У меня как раз имеется транспортное средство. Но за это – с вас должок. Я понятно объясняю?
-Я не такой тупой, как вы себе воображаете… А вы в курсе, что будет с живым существом, если оно - не жрец и не демон, но вдруг попадет за Край? – глаза Кощея разглядывали его внимательно и пристально. Даже - слишком пристально. Стефан равнодушно кивнул:
-Подозреваю. Но вам ведь нужны молодильные яблочки, не так ли?
-Это был намек? Что-то уж сильно прозрачный… Эй, Горыныч! – весело крикнул Кощей. – Не кажется ли уважаемой охране, что нам пора сваливать, иначе вакансия в оранжерее с молодильными яблочками скоро станет открытой?
-Очень даже кажется. Я вообще за срочную эвакуацию, - буркнул Змей Горыныч, с размаху швыряя вырванную из шкуры стрелу с красным оперением назад, в проем разрушенной стены. – Ты мне обещал козлятину, парень, помнишь? – предупредил он, кивком приглашая забираться себе на спину. - Ну что, все в сборе? Пристегните… э-э-э… в общем, за крылья не хвататься, на шею не давить. Усекли?
-Иглу верните, молодой человек. Вот спасибо, уважили… Вставайте, Шурочка, боюсь, наш банкет окончен, - Кощей с трудом заволок сонно моргающего руса на чешуйчатую спину, где уже устроился Ветка, ничуть не озабоченный тем, чтобы предложить местному магу свою помощь. После чего Змей Горыныч начал стремительный разбег по мраморной площадке бывшего зала по направлению к проему, уже не обращая внимания на сгустившийся рой стрел.

URL
2009-07-23 в 12:36 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Поберегись! – с таким предупреждением и распростертыми крыльями он неожиданно рванул вверх с края обломанной стены. От неожиданности Ветка зажмурился, а потом снова открыл глаза, чтобы рассмотреть окружающий пейзаж. Добрую часть из которого занимали чудины, напялившие страшные маски – апофеоз безвкусицы. Их луки и копья не вызывали желания познакомиться ближе - впрочем, они уже были слишком высоко, чтобы чудь могла представлять серьезную угрозу.
А вот демоны - другое дело. Навстречу, заслоняя обзор, метнулся какой-то тип с собачьей мордой. Змей Горыныч только возмутился:
-Куда прешь по встречной, кретин? Крутой? Так и покруче найдутся! Сгинь! – и демон тут же выполнил приказ, осыпавшись кучкой пепла на разом притихших чудинов. Ветка тоже с уважением кивнул – ударная мощь русского родственника королевы Грейне впечатляла. Если все они таковы, то остальным расам, пожалуй, повезло, что, во-первых, драконов всегда было мало, а, во-вторых, всем остальным землям они предпочитали суровый горный Камелот. Вот только - не скучно ли им жить с таким могуществом? Впрочем, это уже их личные проблемы, а у него и своих с лихвой хватает.
Наклонившись к уху Кощея, сидящего с гордой спиной, будто не на его глазах сейчас рушилась магическая башня из гладкого черного камня, Стефан постарался перекричать ветер:
-Не думал, что вы так легко согласитесь!
-А что, у вас было припасено что-то еще? И когда только успели! – изумился маг. – Похоже, вы не из тех, кто сидит без дела… Я-то, кстати, ничего не теряю – замок можно восстановить, а За Краем – прекрасное место, чтобы отдохнуть. Одна Вальгалла чего стоит. И вообще, сюрпризы – не так уж и плохо. Без них жизнь стала бы пресной, не находите?
-Я больше люблю порядок, - Ветка подозрительно прищурился - судя по голосу, Кощей весело улыбнулся:
-Да, но сами не слишком озабочены, чтобы жить по человеческим правилам? Хм, у вас весьма своеобразные методы: обман, подкуп, шантаж, моральное давление и боюсь предположить, что еще. Жизнями других вы тоже не прочь рискнуть. Согласитесь, это – не совсем по правилам, вернее, даже – совсем не по правилам…
-Правила нужны. Но есть те, кто выполняет чужие правила, а есть те - кто их устанавливает. Что-то вроде часов и часовых дел мастеров, - возразил Ветка. – У последних нет и не может быть правил – они создают свое собственное творение. Вам ли об этом не знать, месье «крутой маг»?
-Боюсь, это слишком даже для меня, хотя не могу не оценить вашу целеустремленность, - откликнулся Кощей. – Немногим было дано сделать из меня идиота. Ну, зато вы хотя бы умеете нести ответственность за свои решения, сами-то тоже рискуете, - почему-то вздохнул он, а Стефан поинтересовался у горбатой спины:
-А вы умеете? Как насчет вашего сюрприза? Когда вы собираетесь начинать?
-Если вам уже наскучила наша беседа – тогда прямо сейчас, - как-то чересчур торжественно заявил Кощей, и вокруг все замерло.
Кончилось время.
Исчезло пространство.
Не осталось ничего – как будто они стали жуками, неподвижно застывшими в куске янтаря. Первое впечатление было страшноватым – сердце наполнилось противным холодом, мысли беспорядочно метались, не получая информации в виде ощущений, разум в паническом ужасе пытался нащупать реальность – и не мог этого сделать.
Потому что никакой реальности уже не существовало. Край – на то и Край, чтобы обрывать с ней всякую связь. На этот раз смерть оказалось весьма неприятной штукой. Какое-то время они напряженно молчали, увязая в этом жутком местечке, а потом Стефан, точно сквозь сон, услышал резкий гортанный выкрик Кощея на незнакомом языке.
После этого случилось нечто, чему и вовсе сложно подобрать название. Магия Кощея, от которой веяло трупным смрадом и некромантскими изысками, все-таки сработала - холодный янтарь псевдореальности вдруг побежал трещинами и неожиданно раскололся, выбросив их куда-то еще. Скорее всего – в место, которое на Рыбацких островах люди называли «За Краем».
Это было странное, но даже красивое зрелище: громадное туловище Змея Горыныча тяжело прорезало синеватый воздух, словно борясь с невидимым течением. На нем, возле самой шеи - привстав и простерев руки в стороны в магическом пассе, недобро скалился Кощей. Его глаза горели темно-красным огнем, во рту виднелись острые клыки, а рукава халата бились на ветру, словно крылья. Краем глаза Ветка заметил, как воздух в одном месте словно взорвался, образовав узкую черную щель, похожую на выгрызенную кем-то прямо в небосводе дыру. Оттуда высунулась ухоженная женская рука с длинными ногтями. Ухватив виновато сжавшегося Шураха за шкирку, рука легко втащила его в щель, и небосвод принялся в срочном порядке затягивать рану.
Ветка тихо выругался сквозь зубы - должно быть, Баба-Яга вернулась из отпуска. Черт, а ведь они с Тапи-младшим могли бы просто подождать в избушке на курьих… без курьих ножек вместо всех этих сложностей!
Так успел подумать Стефан Ветка, а потом - все умерли.
Причем некоторые – уже далеко не в первый раз.


На этот раз Ежи снилось что-то очень хорошее, но, к несчастью, он так и не сумел запомнить, что именно. Открыв глаза, рус потянулся с негромким стоном блаженства, радуясь тому, что вместо привычной жары комната наполнилась свежим после проливного южного дождя воздухом. Он чувствовал себя порядком разбитым после долгого сна, но ощущение выполненного долга было, пожалуй, приятным. Счастливо вздохнув, Ежи откинул с себя шелковое покрывало, вздрогнул от прохлады, обещавшей к полудню превратиться в привычное раскаленное марево, а затем обернулся с утренним приветствием на губах…
И замер, широко и изумленно распахнув светло-серые глаза. Зрелище, которое ему открылось, оказалось таким же неожиданным, как порыв свежего ветра, который в то утро пролетел по всем открытым помещениям Розового Дворца через многочисленные арки и доставил множество хлопот рабам, безжалостно сметя на пол расписанные тиграми и ящерицами ширмы, золотые скульптурки Великого Эля и украшенные драгоценностями вазы, полные роскошных цветов из сада Повелителя.

URL
2009-07-23 в 12:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Залитый солнечными лучами, ниспадающими сквозь узорчатую решетку окна, худощавый и гибкий, как веточка, Цини, широко разведя бедра, медленно приподнимался и опускался над калифом, который сидел, опираясь на ворох скомканных, пропитавшихся потом покрывал, подушек и валиков с крупными раззолоченными кистями. Доминус выглядел вполне живым, и в другое время Ежи непременно порадовался бы этому факту. Но сейчас – мог только зачарованно следить, как спина котенка сладострастно выгибалась, вырисовывая каждую косточку позвоночника, как демон нежно и страстно льнул к широкой груди своего могучего любовника, приподнимая гладкие ягодицы, а затем вновь с полным удовольствия полувыдохом-полустоном подаваясь вниз. Длинный черный хвост извивался на ложе, руками юноша с кошачьими ушками обхватывал плечи Повелителя, в особенно нестерпимо сладкие моменты безжалостно впиваясь когтями в смуглую кожу до выступающих капель ярко-красной, густой крови.
Словно памятуя о вчерашнем приступе, Цини все делал сам, позволяя калифу только придерживать себя за талию. Губы у обоих были приоткрыты, и спальню наполняли звуки сдавленного мяуканья и напряженного дыхания. И было очень похоже, что оба получают одинаковое удовольствие от игры, обычной для востока, где не делают принципиальной разницы между роскошной женщиной, только что созревшей девочкой или стройным юношей. Не решаясь пошевелиться, как перед зрелищем пролетающей мимо лица необычной бабочки, Ежи еще долго наблюдал за калифом и его любимцем, и, надо заметить, чувства у него при этом были самые смятенные.
С одной стороны, казалось бы, он видел то, чего предпочел бы не видеть, и это должно было быть также отвратительно, как и та сцена с молодыми сидами и мальчиком-рабом, которую он случайно подсмотрел в утопающих в зелени галереях перистиля доминуса Сервилиэля.
С другой - тем не менее, не было.
Страсть Цини выглядела такой естественной, а движения мускулистого и сильного, будто созданного природой для отличного воина и наездника, тела Повелителя Мира были столь отточены - что вместе все это смотрелось как какой-то восхитительный танец. Как воспитанник сидов Ежи не мог не оценить по достоинству настоящую красоту и, прижимаясь к подушке с риском заработать вмятину на щеке от парчовой вышивки, уныло размышлял: может быть, слухи, ходящие по Спальням, не врут – но вряд ли хоть один наложников видел калифа таким разомлевшим и пожалуй, счастливым. Взгляды, которыми обменивались эти двое, не обманули бы и отъявленного глупца: до того они были жадными, ненасытными, глубокими от только им ведомого блаженства и – совершенно искренними. И эти глупые, полные особенного сияния улыбки - да, кажется, за этих детей ему уже беспокоиться не стоит…
Ежи, который все еще не мог отвести от них взгляда, вдруг ощутил укол грусти при мысли о том, что теперь ему и вовсе не за кого беспокоиться. Дэви и Тирна остались в прошлой жизни, хотя они все еще были для него дороже, чем все богатства этого полного золота и драгоценностей места. Та часть сердца, которая ни в какую не хотела уступать новым, недавно появившимся ощущениям - будто жизнь на самом деле больше и разнообразней, чем он видел за весь свой слишком долгий срок - все еще болела, вспоминая звонкий детский смех среди мраморных колонн и сбегающих с них до пола буйных, густо-зеленых ветвей плюща. Ежи прекрасно знал, что эта боль останется с ним навсегда, он бы и не согласился расстаться с ней - вместе с осознанием того, что если кого и стоит винить в случившемся, то только того, кто был должен воспитать вверенных ему детей с помощью неподдельной любви и преданной заботы.
И хотя ему всегда казалось, что он так и делал, но все события последних месяцев утверждали – кто-то совершил невероятную, недопустимую и непоправимую ошибку.
Как ни прискорбно, весьма похоже на то, что ошибся он в самом главном - в своем понимании слова «любовь». Возможно, она – вовсе не некое идеальное начало, фундамент, на котором строится жизнь каждого существа, будь то сид или человек? Может быть, у жизни вообще нет идеального начала? Может быть, он никогда не любил своих воспитанников по-настоящему, предпочитая отделываться красивыми словами – неприступный и отрешенный, по сути - холодный, как камень в горной реке?...
Здесь и сейчас – совершается настоящая любовь, с ее жарким горячечным бредом слов и мыслей, со всем безумством пылающей плоти, причудливая, как закрученная морская раковина, неверная, как хрустальный свет бумажных ламп, и в то же время надежная, как неотвратимый бег времени. А он - не зная любви, даже не догадываясь о ней, добровольно забывая обо всем, что приносит боль, пытался подарить ее, завернутую в красивую упаковку из пустых назидательных слов, своим славным малышам!
Тогда неудивительно, что эффект от подарка получился совсем не положительный.
Цини особенно сильно сжал ладони на плечах калифа, а тот одновременно закрыл глаза и замер с подрагивающими от напряжения мускулами рук, сомкнутых на влажной от пота спине котенка. Потом оба потянулись друг к другу для усталого, но очень ласкового поцелуя. Ежи почувствовал, как его обычно бледные щеки пылают – все верно, он допустил серьезную ошибку, и печальнее всего то, что ее жертвой стали ни в чем не виноватые дети…
Утром Главный визирь Джетта подошел к спальне калифа, чтобы лично проверить охрану, и услышал из-за дверей подозрительный шум, словно кто-то говорил и смеялся одновременно. Дверь была распахнута без церемоний: болезнь правителя – лучшее время для наемных убийц, и опасаться следовало всякого.
Картина, которую узрел Джетта, была близка к идиллической: прислонившись спиной к подушкам, на своем огромном ложе в позе по-бхаратски сидел Повелитель Мира, он же – Неугасимое Солнце, Щит Добродетели и Меч Бога Эля. В руках калифа была зажата огромная деревянная ложка, которой он как раз зачерпнул с самого дна глиняного кувшина нездешней работы порцию чего-то, больше всего напоминающего… варенье? У него на груди отдыхал Цини, вид у юного демона был разморенный, на шее виднелась отчетливая цепочка следов недавних крепких поцелуев. А поодаль, прервав на полуслове в высшей степени странную историю про некую знатную особу, которая почему-то в то же время была обыкновенным земноводным, лежало русоголовое создание с ясным взором человека, которого еще никто не обижал.
И в довершение всего богатый красный ковер с золотыми жилками украшал - небольшой, простецки выдолбленный из цельного куска дерева и, судя по всему, пустой бочонок.
-Джетта, радуйся, кажется, твой калиф – хвала Элю, совершенно здоров! И, признаться, слегка пьян, – весело рассмеялся Зааль-аль-Фариз, увидев на лице визиря явное замешательство.
-Я рад, о мой повелитель! - с искренней теплотой отозвался Главный визирь, опускаясь ниц так низко и умело, что кончики каштановых прядей коснулись ворсинок ковра. – Значит, лекарей можно не казнить?
-А ты их все еще не казнил? – изумился калиф. – Хорошо же ты выполняешь мои приказы! Что скажешь на это, о мой верный визирь?
-Я решил отложить казнь, поскольку думал, что вам будет интересно присутствовать на ней лично, - развел руками Джетта, который был визирем умным и свою голову ценил не только как память о потраченных на нее тюрбанах.
-Не оправдывайся, да ну их, в самом деле, пусть живут, - отмахнулся Зааль. - Только пускай больше не лезут ко мне со своим мумие. Лучше прикажи приготовить хамам, тут кое-кто утверждает, что бани - самый верный способ избавиться от моей шайтановой простуды! И если я опять куда-нибудь соберусь, напомни, чтобы в Блуа – ни ногой. Там страшные сквозняки…
Что было дальше, Ежи запомнил очень смутно. Наполненный сладковатым дымом курящихся жаровен хамам, приятно прохладная вода и ловкие руки евнухов, делающие ему массаж с какой-то подозрительной грязью, а затем омывающие и умащающие ароматным маслом – он впервые наслаждался чужими и умелыми прикосновениями, не испытывая неприятных ощущений. Повелитель, наполовину скрывший достоинства своего идеально сложенного тела в воде, который целует Цини и вновь притягивает его к себе для продолжения утренней забавы – или это все-таки была гимнастика? Самозабвенно стонущий котенок и веселые темно-карие зрачки, почему-то косящиеся на невменяемо сонного, если бы не евнухи – уже утонувшего бы, Ежи. И снова – какая-то огромная комната, расписанные цветами и косулями потолки, бронзовые перегородки, бирюзовые, лимонно-желтые, а то и вовсе – обтянутые кожей питона низкие диванчики, мягкие подушки и изящные столики из черного дерева, над которыми качаются клетки с яркими певчими птицами. Рабы, деловито снующие вокруг с раззолоченными блюдами в руках, полными винограда, истекающих соком дынь, искусно разрезанных арбузов и вишни, сводящей зубы своей приторной сладостью. Витающий над всем этим аромат готовящегося прямо тут же крепкого, но уже не помогающего кофе.

URL
2009-07-23 в 12:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Это было последним, что сумел уловить пресыщенный разум Ежи, а дальше – все вдруг принялось смешиваться, и он уже с трудом улавливал, в какой реальности сейчас находится. Должно быть, событий последних дней все-таки оказалось слишком много, и они привели к тому, что на руса вдруг напала дикая усталость - словно чья-то добрая рука положила на его веки два тяжелых комка глины, из которой лепится забвение. Беспрестанно зевая, он сидел на одном из диванчиков и смотрел на повелителя готовыми закрыться в любой момент светло-серыми глазами.
Новый доминус стоял возле проема арки в черном халате со сложной серебряной вышивкой, пущенной по подолу. Отмытые в бане до прежнего блеска волосы стараниями цирюльника спускались до поясницы ровным слоем – прядка к прядке. Прямая, но расслабленная спина, гордая посадка головы и уверенные движения – все это выдавало в нем человека, которому в этой стране поклонялись так же, как самому Великому Элю.
Сейчас этот мужчина был ничуть не похож на того, кто чуть не раздавил Ежи в своих стальных объятиях, а потом с капризными интонациями ребенка требовал новых сказок и еще варенья. Доминус курил – доселе не виданные русом толстые, свернутые, коричневые и сморщенные листья, зажимая их между пальцами. Наложник молча щурился от крепкого дыма, и его еще больше тянуло в сон. Он только надеялся, что повелитель не упустит из виду, кто спас ему жизнь в ту страшную, полную сомнений ночь, хотя при воспоминании о том, как чувственно постанывал Цини в объятиях этого большого и теперь уже точно опасного человека, на самом дне сознания руса зарождалось новое, еще не оформившееся чувство – дикая смесь опасения и любопытства. Которому Ежи, разумеется, не собирался потакать.
По крайней мере, если речь пойдет о его доброй воле.
Калиф обернулся и в упор посмотрел на руса раскосыми глазами, которые сейчас были словно полны темной кофейной гущи. Судя по всему, Повелителя Всех Правоверных слегка мутило – еще бы, устало усмехнулся про себя Ежи, после древлянской-то бражки… Меч Добродетели медленно опустил и снова поднял густые ресницы, словно обводящие глаза угольным ободком. Покусал губы с написанной на лице отрешенной задумчивостью. Ежи терпеливо ждал – а что еще ему оставалось делать?
-Ты, конечно, прыгал с крыши, чего не сделает нормальный человек… Но я вижу, ты более нормален, чем другие мои наложники и твой бешеный любовник, - наконец, изрек Зааль-Аль-Фариз. – Можешь не отрицать, он с самого начала был твоим любовником, даже если вы ни разу не лежали на одном ложе. Это уже неважно, Анвар хорош, как ягуар на привязи, но предсказуем, как солнце в полдень. Можешь передать ему, что я намерен оставить его в покое – пусть порадуется. Взамен ты выполнишь мой приказ… А ты точно был гувернером? – вдруг подозрительно прищурился калиф.
Ежи смущенно кивнул и едва удержался от зевка. Поэтому его голос был виноватым:
-Да, доминус, это правда. Но из меня вышел плохой воспитатель, - с горечью признал он перед самим собой. Повелитель нетерпеливо махнул рукой с зажатой в ней сигарой – это был очень озабоченный жест, и рус сосредоточился: вероятно, речь пойдет о чем-то посущественней недорассказанной давеча сказки.
-Тогда я приказываю дать мне совет. Вчера… Или позавчера? Словом, когда я заболел, то кое-что услышал. Честно признаться, я был бы всецело благодарен милостивому Элю – хотя я ему и так всецело благодарен… В общем, я был бы рад, если бы мне послышалось. К несчастью, у меня нет проблем со слухом. Так вот, мой котен… Цини никогда не был жесток. Мне казалось, он неспособен даже на грубость. А в тот раз он сделал все, чтобы как можно больнее ударить безвинного мальчика – словами, но все же... Я знаю, дети растут, - расстроено заметил калиф. – Но мне не нужен никакой другой Цини. Что ты можешь сказать мне на это, рус?
-Но вам ведь не нужен и никто другой, кроме Цини? - нерешительно улыбнулся Ежи и вновь обругал себя за лишнюю смелость. Но поскольку никаких санкций не последовало, то - потер уголок пытающегося закрыться глаза и постарался собраться:
-Я был бы рад помочь вам, доминус, но долгое время я был исключительно глуп и сам не понимал. А когда понял, было уже слишком поздно… Воспитывать детей – все равно что идти через галерею из зеркал, которые окружают со всех сторон и отражают каждое движение…
-Говори яснее. Для иносказаний мне Дивана хватит, - распорядился калиф, и Ежи послушно кивнул:
-Воспитанники всегда стараются стать нашим достойным отражением, особенно если нас любят. Нет ничего бесполезнее, чем учить их тому, чего сам не умеешь. Потому что когда-нибудь, заглянув в эти зеркала, мы увидим все наши слабости - и это будет самым страшным из того, что нам суждено увидеть.
-Еще проще, - приказал повелитель и честно, даже жалобно признался: - А то у меня с твоего пойла мозги - как бурдюк, набитый скорпионами. Хочу проверить, правильно ли я тебя понял.
-Будьте таким, каким хотите, чтобы был Цини, - просто выразился Ежи и вздохнул: - Только если делать это неискренне – он не поверит. Дети отлично во всем разбираются – пока не вырастают и не превращаются во взрослых, способных испортить все, до чего сумеют дотянуться.
-Вот сейчас ты это часом не меня имел в виду? – калиф недобро изогнул тонкие, тоже угольно-черные брови. – Учти, недавно Катран-эль-Минья привез мне в подарок из Лиона гильотину. Сказал, самая настоящая и вполне работает. А я очень любопытный и обязательно захочу проверить, как.
-Не вас, доминус. Себя, - честно ответил Ежи и устало прикрыл глаза, отпустив на волю мысль, которая с самого начала разговора металась в его голове, как потревоженный шмель. Это была дикая, абсурдная, неправильная мысль, способная родиться только в воспаленном, переутомившемся уме. Она не имела права на существование, и все же…
Пусть даже Цини – демон, а соответственно, существо, наделенное высшей силой и находящееся под божественной юрисдикцией. Но ведь он сумел вылечить болезнь, которая родилась на борту пиратского драккара от сильного потрясения и мучила Ежи много лет, заставляя шарахаться от каждого, даже любящего прикосновения.
Значит, это – вообще можно было вылечить? И если бы он тогда дал Дэви шанс, просто попытался бы поверить в то, что вылечиться возможно, а этот упрямый мальчишка всегда умел добиваться своего – может быть, они с Тирной действительно смогли бы быть вместе?...
«Все, хватит!» - оборвал себя Ежи прежде, чем позволить какой-то одной паршивой мысли сделать себя несчастным на очень долгое время. Нет, не могли бы. Полная же чушь – как, спрашивается, могут быть вместе раб-воспитатель и его юная воспитанница? Сида из третьей ветви второго рода потомков дроу клана воинов Хаунга – и человек с далеких, непонятных и нецивилизованных островов, которые не на всех картах-то есть? Потомок древней расы – и представитель расы низшей? Ежи точно знал, кто был бы против. Доминус Сервилиэль умел гневаться, и даже его собственному сыну однажды пришлось столкнуться со всей силой ярости настоящего, высокородного равнинного эльфа. Ежи запомнил этот день навсегда – тогда ссора между отцом и сыном гремела на весь дом, и ему было очень страшно за Дэви точно так же, как потом было страшно за Тирну. Иногда – и Ежи это знал, хотя старался не замечать – сиды могли быть очень жестокими даже по отношению к себе подобным…
С точки зрения разума - невозможно.
Вот только Тирна и Дэви, похоже, так не считали. Если только не предположить, что они оказались умнее своего воспитателя и руководствовались не разумом, а – чем-то совершенно другим? Как он столько лет мог этого не замечать? Все еще сидя с закрытыми глазами, Ежи не смог сдержать болезненной судороги, пробежавшей по лицу, – боль в сердце была новой, непривычной, но оказалась не менее мучительной, чем прежняя.
И, словно желая облегчить страдания, на разгоряченный мыслями висок руса легла, зарываясь в мягкие, скорее светлые, чем темные волосы, чья-то уверенная ладонь. У ладони были осторожные и приятно теплые, но властные пальцы, которые сразу же принялись командовать. Подчиняясь рабскому инстинкту, призывающему к немедленному повиновению, рус поднял голову и послушно разомкнул губы, которые встретились с чужими губами, пахнущими уже не болезнью, а сигарами и недавно съеденной апельсиновой долькой. Привычка заставила Ежи испуганно сжаться – но ледяных игл, как и раньше, не было.

URL
2009-07-23 в 12:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Зато был долгий поцелуй – четертый в его жизни. Первый раз – Дэвиэль, потом – Анвар и Ким. И теперь его снова целовал мужчина. Минуты три он молча наслаждался близостью чужого тела, не приносящей никакого неудобства, и отстранился только тогда, когда язык калифа вдруг настойчиво проник в его рот с явной целью совершить что-то странное – не то, чтобы неприятное, а довольно необычное… Отстранился, не встретив никакой попытки себя задержать, – и, изумленно прижав руки к груди, посмотрел на повелителя, сам не зная, чего ему теперь ожидать.
Тот только весело улыбнулся – откровенной, совсем не высокомерной улыбкой доброго или, по крайней мере, не злого человека. Ежи невольно нерешительно улыбнулся в ответ. Он вдруг вспомнил Анвара – Боги всемогущие, они здесь все с такой легкостью меняют выражение лица? И которому из этих лиц прикажете верить? «Бесполезно. Придется верить поступкам», - здраво рассудил Ежи и прислушался к тому, что говорит Повелитель. Который, кстати, сказал очень странную вещь:
-Ты, вероятно, не знаешь, кто такой Великий Пророк, но он учил, что неблагодарность – все равно, что ядовитая змея, хватает и одного укуса, чтобы отравиться на всю жизнь. Ты помог мне, когда я был болен, а теперь я хочу помочь тебе. Сделай так же с Анваром, и сможешь всю жизнь водить зверя на поводке. Если, конечно, справишься… Я даже могу его тебе подарить, калиф я, в конце концов, или не калиф? А значит, что хочу, то и делаю. Ну что, будешь забирать? Или ленточкой перевязать? – фыркнул Повелитель почему-то по-лионски.
«Боги! Только хозяйского сводничества мне не хватало!» - простонал про себя Ежи, машинально облизывая губы, от которых все еще пахло апельсинами и крепким табаком.
-Вы очень добры, доминус, но я, пожалуй, откажусь. И целовать Анвара тоже не стану, - неосторожно подумал он вслух, а калиф обиженно уточнил:
-Почему? Тебе понравится, вот увидишь. Смотри, сколько преимуществ: он красив, как большинство полукровок, к тому же – из благородного рода. Он знает толк в делах и умеет много работать, Джетта им вполне доволен и отец, насколько я знаю, был доволен тоже. В постели он не хуже обитателя Цветочных лодок, уж я в таких вещах, поверь, разбираюсь, и может быть крайне нежен, когда захочет, конечно. Он всерьез влюблен в тебя, раз посмел оспаривать желание самого калифа. И еще он - забавный... А бывший хозяин, подаренный бывшему рабу – вдвойне забавно, разве нет?
-У раба не может быть раба, так не бывает, - мягко заметил Ежи, принимаясь отчаянно мечтать забиться куда-нибудь в уголок и срочно заснуть годиков так на пять. А то если уж сам доминус начинает нахваливать товар, как заправский торговец, то дело точно кончится плохо. Калиф самодовольно усмехнулся:
-Это намек? Уговорил, тогда я подарю тебе Анвара и отправлю вас обоих в Эль-Рийяд. Возможно, с некоторой долей вероятности, ты даже сможешь быть с ним счастлив. Вообще, мне кажется, Анвар – неплохой человек, хотя и плохой раб. Ну, что скажешь? Учти, я не каждый день делаю такие подарки. И – далеко не всем.
-Извините, доминус, но я предпочел бы остаться здесь. Я никогда ничего не выбирал, у меня всегда были хозяева, - пояснил Ежи отрешенно. Сон уже одолевал его со страшной силой. – Я… я немного боюсь, к тому же совсем не уверен насчет Анвара… Пусть решает время, оно само расставит все по местам. Лучше отпустите кого-нибудь другого, кто действительно этого хочет. У вас большой выбор, - а вот это уже, пожалуй, было слишком наглым для простого наложника. Ежи испуганно замолчал. Пора бы уже закончить ляпать что попало, он уже не на привилегированном положении и вполне может заслужить что-нибудь посерьезнее одного поцелуя…
-Значит, нет? Ты хорошо подумал? Интересно, никак не могу понять – ты очень умный или очень трусливый? - калиф заинтересованно наклонил голову, небрежно смахнув с плеча черные, блестящие пряди. Внимательно осмотрел Ежи с ног до головы и покачал головой:
-Знаешь, а до тебя мне говорили совсем другое. Мои наложники – такие разные! Хорошо, я решу, что с вами обоими делать. Если не забуду, – с обычной для здешних жителей неожиданностью, легко рассмеялся он и величественно взмахнул рукой, призывая евнухов, чтобы приказать отвести Ежи обратно в Спальни.
А сам – отвернулся к арке и принялся что-то сосредоточенно высматривать в небе, ожесточенно дымя сигарой.
Ежи вернулся в Спальни уже к вечеру, вступив под расписанные узорами своды внутреннего двора вслед за молчаливыми темнокожими евнухами, которые прикрывали его от вновь взявшего силу солнца яркими зонтами. Его не встретили бурными аплодисментами - Хамеда, Миджбиля и Фьянира не было видно вообще. Наверняка, троица ныкалась где-то в помещениях и затевала очередную гадость. Авад и Махмас дремали на шелковых подушках, явно не испытывая недостатка в любви и ласке. Фаиз молча поднял от книги влажные, томные глаза и тут же снова опустил их вниз. Газаль валялся на своей циновке и желающим пообщаться не выглядел. Где в данный момент пребывал Ким – так и осталось неизвестным.
Зато Анвара долго искать не пришлось – он находился в комнате Ежи. Сидел на ковре, скрестив по-бхаратски ноги в просторных лиловых шароварах, и, от нечего делать, играл сам с собой в маджонг, разложив на низком серебряном столике все необходимое, включая кальян и наполненное чем-то вкусным блюдо с крышкой, украшенной самоцветами. Рус остановился в дверях, невольно улыбнувшись – Анвар выглядел встрепанным и сосредоточенным. Хмурил высокий, чистый лоб, сейчас закрытый челкой, отгонял мух веером, задумчиво вертел тяжелое ожерелье из золота и жемчуга на шее – последний подарок повелителя перед болезнью - и шевелил губами, будто разговаривал с невидимым соперником.
Ну чистый же псих – и все-таки что-то в нем неуловимо подкупало. Уж не говоря о том, что он вообще оказался здесь по его, Ежи, вине… Мягкая улыбка медленно покинула лицо руса, делая его очень печальным и еще более красивым - тонкой, нездешней красотой.

URL
2009-07-23 в 12:46 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Слишком многие пострадали по его вине. Нельзя оставлять Анвара одного – это было бы совсем нечестно. Так получилось, и, кроме себя, винить некого. Едва слышно вздохнув, Ежи сделал пару шагов вперед, и Анвар, словно уловив шорох, теряющийся в ворсе богатого ковра, поднял голову. Подведенные сурьмой узкие глаза работорговца выглядели покрасневшими, как будто он толком не спал последние несколько ночей.
Ах да, ведь действительно не спал. Ежи смущенно кивнул:
-Здравствуй. У тебя все в порядке?
Анвар смотрел на него – просто смотрел, не делая ничего больше, но его взгляд начинал золотисто разгораться, словно в глазах медленно раскручивалась огненная пружина. А на лице вдруг появилась – знакомая, солнечная улыбка.
-Салам. Что здесь может случиться? А ты… ну, в общем…
-Он ничего мне не сделал, - поспешил отчитаться Ежи, потому что, несмотря на счастливое лицо, смуглые пальцы Анвара, сцепленные на коленях и выкрашенные на ногтях хной, почему-то мелко подрагивали. – Я только рассказывал сказки – и все.
-Ты прошел через спальню Повелителя и остался цел? – кажется, Анвар не совсем поверил. – Знаешь, Еши-эфенди, ты – единственный, кому это удалось. Кстати, а как тебе это удалось? – глаза работорговца подозрительно сузились.
-Повезло, наверное, - честно признался Ежи, опускаясь на ковер рядом с бывшим торговцем и поправляя широкие полы светлого халата, больше похожего на небольшой, тянущийся за ним шлейф. Отвел назад длинные, тщательно причесанные и уложенные евнухами пряди русых волос, умащенных после бани чем-то настолько ароматным, что глаза сидящего напротив молодого человека снова изменили выражение. Так мог бы смотреть некто испытывающий жажду и вдруг увидевший целый кувшин прохладного лимонада. Ежи снова тихонько вздохнул.
Наверное, у каждого бывает время, когда пора что-нибудь изменить. Например, способ жить. Да и не жизнь это была – а просто сон. Чистый, как слеза юной и любимой наложницы, и такой же искусственный. Как сидеть в перламутровой раковине, понятия не имея, что снаружи – целый мир, огромный и пугающий…
Пугающий, это правда. А вдруг там, снаружи раковины, притаился кто-то страшный, и мигом откусит любопытно высунувшуюся голову со словами: «Куда лезешь? Таким туда нельзя!».
«Тогда я откушу голову ему», - пообещали Ежи глаза Анвара, и тот грустно улыбнулся. Это странно, но все же - хорошо, что Анвар рядом. Без поддержки он не справится, а работорговец, кажется, всегда жил полноценной, насыщенной событиями жизнью. Даже здесь, в гареме, он умудрился влипнуть в пару неприятных историй, получить кучу разнообразных эмоций и изрядно попортить всем нервы. Словом, времени даром не терял.
Такой человек вполне может познакомить его с настоящей жизнью поближе. Может быть, они еще смогут стать хорошими друзьями?
Повинуясь секундному импульсу, Ежи чуть подался вперед. Осторожно опустил руки Анвару на обнаженные плечи, все еще слегка опасаясь: вдруг присутствие Цини – обязательное условие, чтобы не возвращалась болезнь? Работорговец так и остался сидеть на своем месте, только плечи вдруг перестали быть напряженными, а пальцы – дрожать. И кстати, они тоже не пошевелились – надо же, Анвар еще помнит, что обещал Ежи не прикасаться к нему без разрешения.
Но ведь он не собирается разрешить? Или собирается, но позже?...«Хорошего понемногу», - рассудил рус и тихо сказал, заглядывая в опаляющую глубину золотистых чужих зрачков:
-Спасибо, что подождал. У тебя очень сильная воля. Я беспокоился за тебя, но Джетта сказал, что все в порядке. Он не стал бы лгать…
Помедлив, Анвар ответил. Его голос тоже был тихим и еще – странно рассеянным, как будто он с трудом отвлекался на слова, предпочитая просто с обожанием пялиться на руса:
-Ночью Главный визирь разрешал мне оставаться в саду, а днем – я все время находился здесь. Тебя не было так долго, и я не знал, плохо тебе или хорошо там, где ты сейчас. Если бы тебе было плохо, я бы снова попробовал его убить. Но если бы тебе было с ним хорошо – я бы точно его убил… Я все здесь сделал как ты любишь: задернул занавеси, и следил, чтобы евнухи меняли в кувшине мятную настойку. И принес пахлаву, я знаю, тебе она нравится, - последние слова прозвучали совсем невнятно. Бывший торговец медленно, словно стараясь не испугать, положил горячий висок на плечо товарища по несчастью, обтянутое нежной и светлой тканью, которую в Бхарате обычно носят девушки. На груди Анвара звякнуло тяжелое ожерелье. Он глубоко и счастливо вздохнул, закрывая глаза…
А когда через минуту Ежи попытался разорвать объятия, выяснилось, что Анвар – спит. Спокойным, глубоким сном, который бывает у детей и людей с чистой совестью. Рус повернул голову, вдыхая запах волос медного цвета. У него и у самого слипались глаза, но он улыбался: оказывается, от прикосновений к чужому телу иногда может становиться тепло и уютно. Раньше он даже не подозревал, что это может быть так приятно.
Ежи опустил голову на краешек ложа и, наконец, устало закрыл глаза. Просто – хорошие друзья? Глупо надеяться, конечно. «Ну и что ты теперь собираешься со всем этим делать?» - запоздало спросил он сам у себя перед тем, как заснуть.
И сам себе честно ответил: «Понятия не имею».



Место отправления: Дублин, Эйнджленд.
Место доставки: Троллеборг, Карс
Май сего года.
«Здравствуй, дорогая кузина!
Выводя эти строки каллиграфическим почерком на благороднейшем из языков этого подлунного мира, я представляю тебя сидящей с чашкой крепкого кофе в гостиничном номере. На тебе любимый дорожный костюм цвета морской волны с брошью на груди. Как всегда, ты свежа и прекрасна, но на твоем лице грустным оттенком лежит тень воспоминаний прошлого. Мне становится безмерно радостно от мысли, что я могу хоть немного развлечь тебя – не обижайся, но от твоего последнего письма веет горечью, как от высохших осенних листьев, которым суждено превратиться в прах под ногой случайного прохожего.
Признаться, я впечатлен – ты исключительно решительное создание, сестренка. Я не ужасаюсь твоему рассказу лишь потому, что догадываюсь, чем закончиться эта история. Но мне нечего сказать – однажды я уже был на той грани, когда единственным выходом представляется убийство. Забавно, что рано или поздно твой брат вызывает у всех одинаковые желания.
Но с тех пор я побывал и на другой грани – у меня не осталось шрамов, которые могли бы испортить мою красоту. Но я никогда не забуду камень, дышавший мне в обнаженную спину, и вид собственного израненного тела. Как известно, всякая перемена почти сразу прокладывает путь другим переменам – остается уповать, что изменения, которые я в себе чувствую, будут мне наградой, а не наказанием за мою легкомысленную жизнь. И с нетерпением ожидаю твоего письма - как постоянный читатель, я уже успел привязаться к героям и даже их полюбить. Думаю, ты тоже ждешь продолжения моей истории, моя дорогая, смелая сестренка.

URL
2009-07-23 в 12:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Итак, в прошлый раз я остановился на моменте, когда мы втроем сидели друг напротив друга посреди убогой юрты, но – на одинаковых роскошных ложах с подлокотниками из туи, сотворенных из воздуха Ильмарисом. Только если у Адиаэль и меня ложе было застлано волнами нежнейшего шелка пастельных цветов, то для себя Ильмарис выбрал притягивающий взор пурпур в цвет шелка своей туники. Я бы назвал его наряд безвкусным, но, видимо, он считал иначе.
Затем сид вновь сделал небрежный пасс рукой, после которого на наших подлокотниках оказалось по наполненному бокалу прекрасного анжуйского. Без сомнения, это была магия перемещения, которой Ильмарис, похоже, владел в совершенстве. Единственным недостатком окружившего нас по мановению его руки уюта было то, что из моего бокала, судя по остаткам яркой помады на хрустальном краю, совсем недавно кто-то сделал глоток. Теперь про юрту можно было окончательно забыть - как и про то, что на самом деле мы окружены парой сотен диких воинов, не дающих не менее дикому Рухтнасу встать с колен. Честно говоря, после проведенных в юрте старухи дней, я бы с удовольствием расслабился, сделал пару глотков вина и представил себе, что нахожусь не на крайнем севере, а – в Валатерре, где-нибудь в домене моих родственников. И если рядом со мной нет раба с подносом, то только потому, что я сам прогнал его, будучи погружен в сладостную послеобеденную негу.
Но получить приятные ощущения мне почему-то мешала человеческая девочка лет шести, которая прижалась к коленям Адиаэль и обводила всех нас узкими, как у отца, глазами. У нее был злобный взгляд затравленной крысы, но опасливей всего она смотрела на Ильмариса, вероятно, продолжая считать его Великим Шаманом Карваем. У меня он тоже вызывал вполне закономерные опасения, но мне внезапно совершенно расхотелось заниматься чем-либо иным, нежели, непринужденно развалившись на мягком ложе, изучать обоих разом потяжелевшими веками.
«А мы давно не виделись, малышка. Ты меня еще не забыла? Только вчера вспоминал, как мы познакомились!» – с чувством сказал Ильмарис и послал мне дружескую улыбку. Думаю, в другой момент он мог мне понравиться. Возможно, я бы даже согласился, чтобы он разделил со мной постель – нечасто встречаешь сидов, которые улыбаются так, будто уже рады вас видеть, хотя вы только что познакомились.
«Это были бабочки», - отозвалась Адиаэль, почему-то пристально посмотрев на меня. Я вдруг насторожился – такое же ощущение можно испытать на скачках, сперва поставив на фаворита и только затем узнав, что подкупленный конюх перед самым стартом напоил его водой.
Меня ничуть не обманывали спокойные и умиротворенные лица существ одной со мной расы. Любой из нас прекрасно владеет своим лицом, взглядами и жестами. Мы – самая скрытная раса на свете, которая отлично умеет таить недоброжелательность, держать в узде свой нрав, улыбаться врагам, думать одно, а говорить другое, и поступать наперекор своим собственным чувствам. Кое-кто из моих знакомых называл это «утонченным притворством». Лично я называю это – обыкновенным двуличием. И поскольку я находился в самом невыигрышном положении – в конце концов, я ничего о них не знал - мне пришлось избрать своей стратегией загадочное молчание. А чтобы молчание не выглядело таким растерянным, был вынужден сделать полное высокомерной таинственности лицо.
«Давай расскажем ему», - великодушно предложил Ильмарис, откидываясь на ложе так, чтобы было удобно дотягиваться до бокала. Я перевел взгляд на Адиаэль, которая безразлично пожала плечами:
«Это было чересчур давно… Моим отцом был дроу из клана Орданс, создателей лучших в мире артефактов. А его – один из клана Митран, равных которым нет в магическом искусстве. И так уж вышло, что наши матери, а заодно остальные родственники, не поделили что-то между собой еще задолго до нашего рождения. Это была война – любимое светское развлечение, которое не мешает нам объединяться перед лицом общей опасности, например, если затронута честь расы. Взращенные в своих семьях, оба – из старших родов Лары, мы сторонились друг друга на общих праздниках, справедливо подозревая подвох. Так было, пока однажды я случайно не рассказала ему о своем увлечении коллекционированием мертвых бабочек. Признаюсь, тогда я выпила слишком много розового вина, и он вполне мог использовать эту информацию в своих целях – мы все горазды придумывать, как это сделать. Но Иль только незло рассмеялся и сказал: «Я-то нахожу это очаровательным. Но постарайся, чтобы никто больше не узнал. Твои и мои родственники весьма любят узнавать о чужих слабостях». Он был слегка пьян, весел и вызывающе красив. И тогда я подумала – какая жалость, что никто не позволит нам стать любовниками!».
«А я подумал – кто сможет нам помешать? Она была немного пьяная, и такая печальная и трогательная, что сразу мне понравилась. Можно сказать, любовь с первого взгляда – не правда ли, исключительно редкий среди сидов случай? – Ильмарис пригубил свой напиток и тоже посмотрел на меня. – О, я был в полном восторге, особенно когда она показала мне своих «подопечных» – эта женщина отбирала жизни маленьких невинных существ с таким хладнокровием, будто обладала особой страстью к бессмысленному разрушению! Она была для меня загадкой, а я - обожаю загадки!».
«Ты почти сумел найти ответ, - улыбнулась Адиаэль, и это была – слегка кокетливая улыбка женщины-загадки. – Мертвые бабочки не раскрывают рта и не спорят по пустякам. Они не лезут к тебе в постель, не выпрыгивают из нее, как только подвернется претендент получше. Не ведут долгие светские беседы и совершенно лишены всякой претенциозности. И главное – они не скажут ни слова неправды», - она усмехнулась, и мне вдруг показалось, что из нас троих лишь она не лжет, если, конечно, считать мое непринужденное молчание за вранье высшей пробы.
Лгал ли Ильмарис? Нет, пожалуй, уж слишком добрым был взгляд прозрачно-желтых, умных и шальных глаз… Но от этого не становилось легче, я уже чувствовал - он опасен, как опасны все те, кто полагает свою жизнь - одной большой шуткой. Лишь одно из их слов оказалось для меня объясненным – тяга Ильмариса к магическому искусству. Должно быть, это тоже может передаваться по наследству – именно клан дроу Митран когда-то создавал для нас чудесные, увитые плющом Города.
«Они похожи на тебя, - вдруг тихо заметила Адиаэль, опуская ресницы, достойные крыльев ее коллекции. – Ты первый показал мне мир, в котором возможна такая честность – как если бы протянул мне руку, чтобы перейти по шаткому мосту через горную реку… Да, но чтобы сохранить его, нам все же пришлось солгать всем остальным. Нам опять пришлось лгать».
«Расскажи ему, как мы сумели всех обмануть, - посоветовал сид. - Может, это поможет ему понять и не осуждать слишком сильно».
На языке у меня вертелось: «Понять - что?», но к своему ужасу я вдруг обнаружил, что не могу произнести ни слова, даже если очень этого захочу. Пытаясь сохранять спокойствие, я озадаченно взглянул на Адиаэль. Ее голубые до стеклянности глаза были мечтательно прикрыты. Отсутствующее выражение в них стало еще более пугающим, будто она внезапно вовсе перестала думать и полностью предоставила право решать за них обоих Ильмарису с его широкими плечами, беззаботной улыбкой и суровой складкой возле губ, не позволяющей усомниться – как бы там ни было, в сложной ситуации он поступит решительно.
Меня пугал взгляд Адиаэль. Словно я видел перед собой не прежнюю хладнокровную женщину, способную вскружить мужчине голову одним взглядом, а – совсем юную девушку, которой хочется того же, что и большинству юных девушек – немного любви, ласки и пару добрых слов в довесок. Возможно, я ошибаюсь, и даже самая хладнокровная взрослая сида – в душе остается все той же юной и доверчивой девушкой, не способной устоять перед мужским обаянием?
Может быть, поэтому я когда-то выбрал мужчин?
Внезапно другая мысль чуть не повергла меня в настоящую панику: а что, если она привыкла делать это еще с той поры, о которой сейчас вспоминает? Кажется, Ильмарис – всегда был крупье в их тонкой и опасной игре на грани фола… Тебе, должно быть, знакомо это ощущение, сестренка - я чувствовал угрозу тем, что люди называют «нутром». Но язык словно прилип к гортани – мне было откровенно лень шевелиться, разговаривать и даже думать.
«Ты был еще ребенком, Лассэль Минори-Хаунга-Секунда, и вряд ли помнишь, - Адиаэль медленно открыла глаза и, по обыкновению, завораживающе улыбнулась. – Фортепиано тогда только изобрели, если не ошибаюсь - где-то в Мадене, темноморцы всегда были скоры на всякие развлечения. Иль стал первым в Валатерре, кто приобрел себе его – из красного дерева, с черной росписью, строгим пюпитром и резными ножками, которые закручивались чуть ли не в бараний рог. Оно пережило качку в трюме дромона, руки тортугских торгашей, а на боку был сколот небольшой кусок – Иль смеялся, что это след пиратской сабли. Он быстро научился играть по нотам, а потом и сам стал сочинять милые пьески, которые быстро вошли в моду. Другие рода даже стали приглашать его сыграть на семейных обедах и праздниках».

URL
2009-07-23 в 12:48 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Сочинять музыку – нет ничего легче, - удовлетворенно сказал Ильмарис. – Моя личная кухня: нужно взять несколько мотивов из разных мелодий - и объединить парой переходных тактов. Слишком мудрено для плагиата, хотя вообще-то – это одно и то же», - беззаботно заметил он, а Адиаэль кивнула:
«Вокруг нас все продолжали разбирать старые дрязги, но Иль придумал, как нам быть вместе, не привлекая их внимания. Он составил вокруг себя кружок веселых молодых сидов из разных родов – никто не возражал, когда остальные сиды оставались вместе проводить время. Мы часто собирались вместе - обсуждали салонные песенки, пили вино из погребов домена Лары-Митран - и просто бездельничали в свое удовольствие. Встречи проходили в атрии, где стояло фортепиано. В конце вечера кто-нибудь обязательно просил сыграть, и тогда Иль садился на специальный пуфик, который тоже привезли из-за Вала. Он откидывал волосы назад, его пальцы медленно опускались на черно-белые клавиши, и я почему-то сразу начинала думать о бабочках. О том, что они это грустно – они такие красивые, но всегда умирают, когда лишаешь их возможности летать».
«Если бы тебя проткнули серебряной булавкой, ты бы тоже умерла, малыш. Думаю, это – вполне типичное поведение как бабочек, так и сидов» - весело засмеялся Ильмарис. В его смехе не было ничего наносного - он и сам был естественен, как природа. Адиаэль привычно пропустила шутку мимо ушей, и продолжила:
«Обычно фуршет с фортепиано заканчивался глубоко ночью, и кое-кто к тому времени был уже порядком навеселе. Иль бросал играть и радушно предлагал всем желающим переночевать в его домене. Это был вполне безопасный способ, нас было слишком много, и мы с Илем – наверное, не только - всегда могли пройти друг к другу по галереям перистиля. Постепенно у нас даже появились общие друзья – те, кто оставался ночевать чаще всего. Мариэль из второй ветви рода Хаунгов – она предпочитала амазонку любому костюму, лошадей – любым мужчинам, и всегда носила с собой тонкий, очень изящный хлыст. Мой младший кузен Дэлиэль – он весь вечер едва отрывался от очередной книги. Славные близнецы Шервиэль и Кариаль из третьей ветви Митран…».
«Мои троюродные братья по отцовской линии. Они распивали за вечер несколько бутылок вина и уходили совращать на двоих молоденьких сид из порядочных семей. Действительно, славные ребята», - со смешком заметил Ильмарис и фыркнул, когда шестилетнее существо, прячущее мордашку в складках меха на коленях Адиаэль, обожгло его ненавидящим взглядом, словно чувствуя конкурента на любовь прекрасной даже по сидовским меркам женщины.
«Ты забыл Тэль, супругу Дэлиэля. Она казалась самой соблазнительной из нас, это было трудно не признать», - вдруг напомнила сида с оттенком ревности в голосе.
«О, эта лгунишка, обожающая оголять плечи!- словно припоминая, оживился Ильмарис. – Та, что вечно притворялась паинькой и очень боялась, что ее папочка, глава рода, узнает о ее маленьких секретах? Папе всегда нравился Дэл, он считал его умницей - собственно, Дэл и был умницей… Мы же не станем корить себя в том, что давным-давно прошло? Если честно, мы занимались с ней любовью по средам, когда Дэл уезжал на свою виллу, чтобы проверить работу управляющего».
«Сомневаюсь, что для этого. Иногда я уезжала с ним, когда мне не хотелось оставаться дома, а тебя не было рядом. Например, если ты был с Тэль, - сказала Адиаэль, пряча улыбку в загадочном изгибе губ. – Я всегда относилась к ней с жалостью – в конце концов, она была настоящим цветком среди нашего маленького садика… Но Дэл почему-то предпочитал проводить время с кем угодно, кроме своей жены».
«Ты тоже редко оказывала честь своим мужьям, не припомню, сколько их у тебя было, - довольно ухмыльнулся Ильмарис. – Кстати, Тэль хоть имела представление о твоих отношениях с ее супругом?».
«Разумеется, она знала, иначе не уезжала бы так спокойно на охоту с тобой, - спокойно подтвердила Адиаэль. – Трудно скрыть очевидное. Ей рассказала Мариэль. Как-то раз она поехала со мной и Дэлом. Мы вполне забавно провели время…».
«Даже так? Об этом я не знал! - сид беззаботно расхохотался. – А я-то грешил на лошадей – Мари была такая ледышка и так много времени проводила в конюшнях! Шучу, малыш. Удивительно, как это вы ловко все провернули!».
«Знали только мы и рабы, а тебе это было ни к чему, - пояснила Адиаэль и снова загадочно усмехнулась. – Это вовсе не удивительно. Удивительно, как мы не сошли с ума от скуки и безделья. Впрочем, для меня это было хорошее время. Я могла затеряться среди других и слушать твою игру на фортепиано».
«Я играл только для тебя, - серьезно сказал Ильмарис. – Потому что только ты слушала. Остальные - прикидывали, что им подадут на ужин и с кем сегодня уединиться в какой-нибудь беседке. И я знал, что ты придешь, когда найдешь кольцо. Поэтому и перенес его тебе в таблиний, когда понял, что еще немного – и свихнусь здесь в одиночестве», - сказал сид так, словно ему не терпелось похвастаться.
В этот момент я, уже давно почти дремавший в своем ложе, наконец, сумел стряхнуть наваждение. И сам себе удивился – ну и ради чего, спрашивается, я выслушиваю то, что и без того знаю? Они напоминали двух ударившихся в воспоминания стариков, которые никак не могут понять, что молодежь уже давно повторила и даже переплюнула их подвиги.
В конце концов, кто из нас не был отравлен в свое время сладкими ароматами Тирнанн-Огг? Кто не целовался под развешанными на деревьях фонарями с существами разного пола, празднуя вечную юность, приправленную для остроты Вином Молодости? Кто хоть раз упускал случай обнять и прижать к увитой плющом стене хорошенького раба в одном из закоулков перистиля?
Разве что ты, сестренка, потому что даже Дэви, рискуя всем, находил способы выбираться из домена - для того, чтобы глотнуть ночного воздуха, отравленного полной, всеобъемлющей и от того горькой, одинокой и гордой свободой. К сожалению, мне нечем тебя утешить: мы все похожи, как птенцы из одного гнезда. И то, что между мной и этими двумя сменилась пара поколений – ничего не прибавило и не убавило. Когда у тебя есть все, чего бы ты не пожелал – очень трудно оставаться счастливым. Думаю, возводя Города, наши предки меньше всего рассчитывали на то, что рано или поздно нам станет там – удручающе скучно, хоть мы и привязаны к ним настолько, что уехать и жить в суетливом мире среди низших рас представляется нам невозможным.
Эти мысли промелькнули у меня в голове очень быстро, а потом сквозь дрему я сообразил, что мне показалось неверным в рассуждениях моих соотечественников. С большим трудом я сумел выдавить из себя:
«Кольцо? Великолепная, вы же говорили, что оно – ваше наследство от отца?».
«Я ничего не сказала о его происхождении, остальное ты домыслил сам», - возразила Адиаэль, неотрывно разглядывая безупречное лицо Ильмариса. Я представил себе их в постели – идеальная женщина и идеальный, хотя и чересчур живой для холодного сида мужчина. И когда я представлял их вместе – то чувствовал, как с каждой секундой теряю шансы выбраться из этого гнилого местечка живым и с необходимой мне информацией. Я не знал, что мне делать, поэтому снова бессильно замолчал. Объяснить происходящее сочла нужным сама Адиаэль:
«Перстень с зеленым камнем, который отправил нас в эту холодную страну, принадлежит Илю. Это – его наследство, хотя все остальные кольца мои. Но, в отличие от моей семьи, в их роду было принято поддерживать связь с дроу, которые дали им жизнь. А этот безумец даже наведался к отцу в гости – он тогда всерьез увлекся магией».
«Мне стало интересно, что может предложить мой дорогой папочка, - Иль фыркнул. – Кошмарное местечко, да и тамошние жители – народ скрытный, но кое-что узнать удалось».

URL
2009-07-23 в 12:49 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Я не видела твоего кольца с тех пор, как ты ушел, заявив, что будешь искать Источник Истинного Наслаждения, - с легкой укоризной в голосе сказала сида. – Тогда я не поверила, что ты собираешься в нем искупаться. Ты всегда слишком любил жизнь. Если бы ты не отдал мне Талисман, я бы и вовсе не переставала ждать, когда ты перестанешь морочить мне голову и вернешься».
«А я действительно нашел его, - сообщил нам обоим Ильмарис с неподражаемой гордостью. - Это озеро в горах, на одном из плато. Оно очень холодное и такое прозрачное, что видны лица тех, что лежат на дне. Надо заметить, у них умиротворенный вид. Со стороны кажется, что они – просто спят… Я чуть не решился проверить – может, они не умерли, а просто продолжают получать наслаждение? – Ильмарис ухмыльнулся. – Представляете, я стоял на берегу, обнаженный и покрытый мурашками от горного ветра, и уже собирался войти в озерную воду. Бр-р! С виду она казалась ледяной! К счастью, я передумал».
«Почему?» - вроде бы равнодушно спросила Адиаэль. Ильмарис помолчал, словно подыскивая слова:
«Я вдруг понял. Наверное, ты снова скажешь, что я безумец, но я знаю одно - я не могу дать всему закончиться именно так. Я вообще не могу дать всему закончиться. Мне нет нужды умирать только потому, что я не знаю, чем заняться в Валатерре. Если игра закончена, значит - просто пришло время бросить карты на стол и забыть», - Ильмарис вдруг весело подмигнул мне, и я осознал: да, все верно, он тоже искусно играет в покер и наверняка знает все тонкости этой довольно бесцельной игры, предназначенной для того, чтобы со вкусом убивать время.
Бесцельной – и невероятно захватывающей. Итак, в одной юрте со мной - опытный игрок со стажем в тысячу лет, привыкший получать удовольствие от самого процесса. «Я погиб», - понял я, вдруг осознав, что от беззаботности Ильмариса – веет самым настоящим бездушием.
Все правильно – настоящего картежника интересуют только карты, а не женщины, мужчины или вино.
«Даже если проиграл – это неважно. Один проигрыш ничего не значит, да и сто один – тоже. А если одна музыкальная пьеса подошла к концу – можно просто перевернуть страницу. Когда что-то заканчивается – всегда начинается что-то новое», - объявил Ильмарис, словно в подтверждении моих размышлений. Его глаза оживленно сияли. Вероятно, они сияли всегда. Я не мог представить себе расстроенного или разозленного Ильмариса. Должно быть, он отлично блефовал.
«И тогда я вспомнил о кольце. Меня перенесло сюда, хватило пары дней, чтобы я решил, чем хочу заняться дальше», - закончил Ильмарис. Адиаэль вдруг нахмурилась, а я приподнял брови – редкая эмоция для спокойной, величавой сиды:
«Это так похоже на тебя! Пока наши отношения были тайными, ты получал искреннее удовольствие. А потом я сказала, что хватит прятаться, ты еще это помнишь? Мы вполне могли поставить родственников перед фактом, возможно, это положило бы конец вражде. Но ты предпочел уйти… Впрочем, сейчас меня это уже не интересует. Ну, и что ты планируешь дальше?».
«О, у меня грандиозные планы! – охотно сообщил Ильмарис. – Для начала я возьму острова в свои руки. А потом, если мне захочется – буду осваивать континент. Если же нет – брошу карты на стол, поверну кольцо и начну новую партию. И я хочу, чтобы ты была рядом», - вдруг добавил Ильмарис, и его взгляд на миг стал почти серьезным.
«Тебе нужен всего лишь зритель для своей игры. А еще лучше – преданный ценитель», - заметила сида, но Ильмарис покачал головой:
«Только не в этот раз, малыш. Они все там, на дне Источника. Я разглядел их: Мари, Шер и Кэрри, Тэль и даже Дэла, нашего книгочея и умника. Все наши ровесники – ничуть не изменившиеся, спокойные, будто живые. Мне страшно оставлять тебя в Валатерре одну… Быть Великим Шаманом Карваем – это хотя бы развлекает».
В юрте наступила тишина. Адиаэль и Ильмарис смотрели друг на друга, а я не мог пошевелиться, чувствуя, как по спине пробегает липкий и противный холодок.
Он блефовал, это было ясно, как Божий день. Но знала ли об этом Адиаэль? А я ничего не мог сказать, скованный оцепенением, не мог даже дотянуться до бокала, стоящего на подлокотнике.
Ты спросишь, сестренка, почему я не мог ничего противопоставить искусству Ильмариса? Твое воспитание отличается от моего, но, может быть, ты уже догадалась – среди нас не принято владеть каким-либо ремеслом в совершенстве. К чему, если Города и плантации с рабами дают все необходимое? Я отлично танцую, владею несколькими языками, могу цитировать знаменитых поэтов, сам напишу легкую эпиграмму или сыграю несложную мелодию на лютне. И сумею показать пару простых магических трюков.
Но я никогда не смогу создать, к примеру, сложную иллюзию - для этого нужны глубокие знания, точные расчеты и большой жизненный опыт. А все, что накопилось у меня в голове за триста лет жизни – больше напоминает женский таблиний, украшенный множеством легковесных безделушек. Моим главным оружием всегда была способность к легкой, непринужденной импровизации - и вот теперь я, кажется, проиграл. Везение покинуло меня – с тех пор, как рядом появился более сильный и опытный игрок. Так оно обычно и бывает, и я всерьез озаботился своим плачевным положением.
А сида вдруг решила оказать демонстративное сопротивление:
«Даже не знаю, стоит ли принимать твое предложение. Если в Валатерре ты задыхался от скуки, то от здешних дикарей, по всей видимости, больше проку, чем от меня. Но даже если приму - у меня в гостях еще один сид. Позволь представить – Лассэль из второй ветви Хаунга, он взялся сопровождать меня в путешествии. Извини, я не могла знать, куда меня занесет твоя магия».

URL
2009-07-23 в 12:49 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«В этом вся прелесть ситуации, я тоже не знал, - с жаром сказал Ильмарис и весело прищурился. – Ты всегда ухитрялась быть осторожной там, где я терял голову. Я так и знал, что ты привезешь с собой кого-нибудь из сидов – более того, я на это сильно рассчитывал».
«Что это значит?» - насторожилась Адиаэль, а вместе с ней насторожился и я, сильно подозревая неладное.
Кажется, у кого-то на руках оказался неплохой набор козырей – а я все еще представления не имел, в какую разновидность покера мы играем!
«Что поделать, вне Городов наша магия так недолговечна! – Ильмарис расстроено моргнул. – А без нее все мои знания никуда не годятся, хотя ради них я даже наладил отношения с моим чертовым папашей. Меня от него, как вспомню, до сих пор передергивает. Камень - и то был бы теплее… Но ведь есть и другой способ, и ты знаешь о нем, малыш».
«Убить живое существо?» - эхом откликнулась Адиаэль, становясь очень задумчивой. Я внутренне запротестовал, уже подозревая, о чем идет речь.
«Так делают маги в мире людей, - ответил Ильмарис все так же беззаботно. – Не думай, будто я пришел к этому решению сразу. Но посуди сама: в Валатерру я не вернусь, нечего мне там делать – все, кого я знал, либо мертвы, либо считают мертвым меня, а остальные, боюсь, мало изменились. Эта жила уже не даст золота. А мне позарез нужна магия, чтобы завершить начатое».
«И у тебя не дрогнет рука убить сида?» - Адиаэль высокомерно подняла брови, вглядываясь Ильмарису в глаза – безмятежные, как у существа, которому нечего скрывать.
«Я пытался найти другой выход, - развел руками тот. - Человеческие жертвы не дают былой силы… Значит, мне нужен равный, и кому-то родом из Тирнанн-Огг придется умереть - для того, чтобы мы с тобой могли жить долго и счастливо. Ты со мной, как и раньше, малыш? Здесь слишком долгие ночи, чтобы быть одиноким», - он ослепительно улыбнулся и принялся ждать ответа. Который не замедлил последовать:
«Итак, ты оставляешь мне выбор. Спасибо и на этом. Но мы же не можем убить его, так и не дав сказать ни слова?».
Я с облегчением вздохнул – кавалерия все же решила прийти мне на помощь! А я уже начал сомневаться, не захромали ли кони!
«Ну, если ты настаиваешь», - недоуменно моргнув, Ильмарис сделал пасс рукой. Я прокашлялся, чтобы дать себе время подумать. Если я не ошибался, его у меня оставалось ничтожно мало.
Умирать не хотелось. Я еще не завершил счастливым концом историю со спасением Айна из лап неминуемой гибели. Я не попрощался с матерью и братьями, к которым внезапно почувствовал необъяснимую нежность. Дьявол, я остался должен два золотых извозчику, подвозившему меня до яхты, – а ведь у него наверняка есть семья и дети, которых надо кормить!
И у меня была всего пара минут, чтобы как-то исправить положение дел. Разумеется, я попытался говорить убедительно:
«В стране, где я живу, Великолепная, есть детская сказка о мальчике, который отказался взрослеть, предпочитая игры скучному миру взрослых людей. Он был очень заносчив и обаятелен, наверное, поэтому ему всегда везло. Однажды он увез в свою волшебную страну игр, где жили только дети, одну красивую девочку. Они бесконечно развлекались и были счастливы… Такого нам и в Городах с лихвой хватает. Вы точно уверены, что ради этого стоило пускаться в путь?»
Я замолчал, потому что мой рот снова закрыла невидимая рука. Сердце подпрыгнуло в груди и сделало попытку облегчить Ильмарису задачу, остановившись навсегда. Должно быть, у меня был порядком напуганный вид, потому что взгляд, который бросил на меня сид, был даже сочувствующим:
«Что ж, никто не обвинит меня в том, что я не дал тебе шанса. Тогда, если присутствующие дамы не возражают, приступим?».
«Дамы возражают», - сказала Адиаэль со своим обычным спокойствием.
На секунду в юрте воцарилась тишина еще более гробовая, чем раньше. Я мог только потрясенно молчать, а Ильмарис, кажется, и вообще не поверил своим ушам:
«Что ты этим хотела сказать?».
«Я хотела сказать «нет», - повторила Адиаэль, рассеянно погладив прижавшуюся к ее коленям девочку по голове. – Если ты действительно даешь мне выбор – оставь моих людей и этого сида в покое, забирай свои игрушки и уходи. Мы не станем мешать тебе развлекаться дальше».
С минуту Ильмарис смотрел на нее, а потом медленно встряхнул шелковистыми прядями. Вероятно, решив, что с этим делом без вина не разберешься, сид сотворил еще бокал и жадно опрокинул его в рот. Отдышался, вытер с губ гранатовые капли и усмехнулся:
«Ты никогда не любила слащавых красавчиков, так что это чудо природы не в счет. Примитивного самца у входа я не беру во внимание. Тогда почему? Если ты обижена, что я тебя бросил, то – извини, малыш, но ты тоже виновата. Ты сама охладела ко мне. День ото дня наблюдать, как ты превращаешься в ледышку, было не слишком-то приятно. А ведь поначалу ты была довольно горячей – пока мне доверяла…».
«Как можно верить самому безответственному существу во всей Тирнанн-Огг? - презрительно проговорила Адиаэль. – Не ко всему в жизни можно относиться как к игре. Или хотя бы стоит оставлять за собой надежные крепости. Иначе рискуешь завоевать мир и оказаться наедине с пустыней, где если кто и остался в живых – то только твои враги…».
Ильмарис покачал головой:
«Признаться, я всегда считал такой крепостью тебя. Выходит, ошибался… Нет-нет, не утруждай себя оправданиями», - он неторопливо поднялся с ложа, поправил пурпурную накидку и поднял на уровне груди правую руку.
Вокруг крепкой в запястьях кисти вдруг закружился небольшой огненный вихрь.
Адиаэль почему-то медлила – я с ужасом понял, что теперь моя спутница тоже прикована к своему месту. Ильмарис оказался весьма искусным магом, если сиде не помогли даже ее амулеты работы дроу. Это могло означать только одно – скорее всего, сейчас произойдет двойное убийство. Он не пощадит даже бывшую любовницу. На его месте было бы глупо отпускать свидетеля, который может испортить его репутацию в глазах всех сородичей разом…
Ильмарис говорил, что не собирается возвращаться в Валатерру. Это только доказывает его профессионализм в качестве игрока – на всякий случай, он все же оставляет себе возможность отступления! Видимо, Адиаэль тоже не хотелось умирать, потому что уточнила:
«Не ты ли пять минут назад так горячо говорил о любви?».
Ильмарис медленно пошевелил пальцами – смертельный огненный вихрь принялся багроветь и быстро расти.
«Да, я буду очень переживать, - признался он и после паузы добавил: – Должно быть, мне понадобиться время, чтобы забыть о тебе и обо всем, что было… Но я справлюсь - я все же сид, малыш. А значит, с детства знаю, что нельзя привязываться к друзьям и домашним животным. Потому что домашние животные рано или поздно умрут, а друзья – уйдут. Ты ушла первая, даже если сама этого не заметила. Ушла в себя - так глубоко, что даже я не смог докричаться... Впрочем, ты права – это уже не имеет значения. Любовные драмы хороши, когда они разыгрываются на сцене талантливыми актерами-рабами. В жизни они – довольно скучное, а порой и нелицеприятное зрелище. Есть вещи куда интереснее».
«Война, человеческие жертвы и кровь сидов? Тебя не переспоришь. Хорошо, тогда без долгих прощаний», - утомленно прикрыла глаза Адиаэль, словно окончательно сдаваясь, а я использовал временную передышку, чтобы позвать на помощь единственное существо, которое всерьез могло бы это сделать.
Но, разумеется, не сделало – Боги всегда очень заняты, если речь идет о спасении жизни своих подопечных. Наверняка, Бенедикт нашел бы множество отговорок, почему он не прислушался к молитве. Небесная бюрократия или что-нибудь еще.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная