13:43 

Сказки моего гарема: сказка восемь

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ну вот, собственно :) Можно читать здесь - slashyaoi.borda.ru/?1-10-0-00000795-000-0-0-124... или ниже

А это бонусом картинки, которые мы с Чжан подобрали на Айна и Лассэля (как мы их представляли):

Лассэль:

читать дальше


Айн:

читать дальше

Дисклаймер:


Автор: Соня Сэш
Бета: Чжан
Название: Сказки моего гарема. Сказка восьмая: о том, что война есть игра, и всего в ней учесть невозможно
Рейтинг: R
Жанр: авантюрный любовный роман
Предупреждение: не читайте это, если вы религиозный фанатик, член «Аль-Кайды», гомофоб, гей или просто историк-востоковед, специализирующийся на арабском или индийском Востоке. Ничего общего с реальным миром это не имеет. Мы брали за основу сказки.
Авторские примечания: цикл из десяти сказок. Действие происходит в оригинальном мире, созданном мной и Чжан для исторической настольно-ролевой игры с элементами фэнтази «Ойкумена», где-то в самом начале эпохи Возрождения, но только на Востоке, в изолированном Великой Пустыней государстве Аль-Мамляка-Бхарат (обобщенный образ Арабского Востока, Индии, Средней Азии и дальневосточных цивилизаций). Источников читано много, поэтому я не боюсь повториться, а точно знаю, что повторилась.

Ссылки на остальные сказки:

читать дальше

(остальное в комментах)
запись создана: 23.07.2009 в 10:28

@темы: побредушки, кто о чем, а Сэш - о слэше

URL
Комментарии
2009-07-23 в 12:49 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словом, то, что случилось в следующую секунду, не имело к божественному покровителю нашей расы никакого отношения, но было - просто невероятно. Я не наблюдал чудес с тех пор, как встретил самого себя на одной из улиц Валатерры. Да и эта встреча оказалось – всего лишь хитроумной фальсификацией, делом рук твоего братца. Сперва я даже усомнился – может, Бенедикт все-таки оторвался от своих серьезных дел и соизволил обратить на нас внимание?
Судя по выражению лица, Ильмарис не поверил, что умирает.
По крайней мере, его глаза не утратили веселого сияния, только стали недоуменными, когда он увидел, как пурпурная туника в области живота становиться почти черной от стремительно впитывающейся крови. Вихрь вокруг запястья погас так же медленно, как и разгорелся. Дрожащей рукой сид откинул со лба струящиеся пряди, а потом опустил ее вниз и обхватил рукоять короткого, примитивного ножа с грубой рукоятью в виде оленьей головы. Так и не решив, стоит ли вытаскивать его из своего тела, потомок клана Митран, сам – искусный маг, обвел нас всех недоверчивым взглядом.
Остановив его на маленькой человеческой девочке, которая только что, моментально подскочив к сиду, воткнула пресловутый нож ему в живот – выше просто не дотянулась. И не просто воткнула, а рывком, изо всех своих детских сил, потянула вниз, разрывая ткань с хищным треском. Уже потом я осознал, насколько всем нам повезло: вероятно, ей было суждено умереть вместе с нами, но как раз в этот момент Ильмарис сделал самую большую ошибку в своей жизни – обернулся на звук быстрых, легких шагов.
После чего – просто поскользнулся, фактически наткнувшись на нож всем своим недюжинным весом. И когда я машинально опустил голову, чтобы посмотреть на причину всего случившегося – то увидел колоду покерных карт, которая, видимо, выпала из-за пояса Ильмариса, когда он оборачивался, и теперь лежала рубашкой вверх. Мой рот начал сам собой весело и ехидно улыбаться – поскользнуться на собственных картах, да еще и так неудачно! Эту партию кое-кто явно проиграл…
Сначала все ошарашено молчали, потом губы Ильмариса сложились в дикую полуухмылку.
«Как она это сделала?» – поинтересовался он. Голос у него был все таким же приятным, но в нем появились хриплые нотки. Он снова посмотрел на меня – я развел руками, освободившимися от невидимых оков, сам ничего не понимая. А девочка даже не пошевелилась, и глаза, похожие на два маленьких, сверкающих черным блеском самоцветных камушка, у нее были злыми. Честное слово, никогда в жизни я не видел столь ненавидящего взгляда - и после этого сидов называют жестокими существами!
Ильмарис внезапно широко усмехнулся - так, если бы ему вдруг тоже стало очень весело. К тому времени кровь пропитала ткань туники и принялась впитываться в шелк свободных шаровар, но он только громко рассмеялся, запрокинув голову.
«Теперь все ясно! Значит, ты отдала ей Талисман? И кому - ребенку? Человеческому ребенку?!... Боги, Ади, и это меня ты называла ненормальным!... Дай сюда, сейчас он нужнее мне!» - неожиданно громко рявкнул сид на дочь Рухтнаса, вытягивая руку. В этот момент его пошатнуло, что позволило девочке отпрыгнуть назад, ближе к вскочившей со своего ложа Адиаэль.
«Не смей прикасаться к Туу! - с холодной яростью отрезала сида, крепко обнимая свою подопечную. – Ты сам виноват! Нечего быть разгильдяем и доверять ценные вещи женщине!».
Она совершенно изменилась – словно вышла из своего сонно-спокойного состояния и стала той, что хладнокровно протыкала булавками извивающиеся тела живых насекомых и дожила до тысячи лет, став ходячей легендой даже среди бессмертных. Я прекрасно понимал ее чувства - так же любая пожилая дама на улице Дублина бросится с зонтиком на негодяя, который посмеет покуситься на ее собачонку, даже если он будет моложе, выше и сильнее.
Так же и я сам бросился бы на защиту Айна.
«Не прибедняйся, Ади, ты всегда была – умной женщиной. Иначе я бы тебя не выбрал. Что ж, надеюсь, у тебя была веская причина так поступить», - с насмешливой хрипотцой и явным трудом выговорил Ильмарис. Обвел уже не сияющим взглядом юрту. Его лицо начинало бледнеть, из уголка рта текла струйка крови, а ниже я старался не смотреть. Тем более, что напоследок сид уставился прямо на меня, и я содрогнулся – и как у него хватало сил держаться на ногах?!
«Будь осторожнее, красавчик, однажды тебе тоже может не повезти. Мы ведь с тобой – одного поля ягоды, верно?», - сказал он почти безмятежно. Надо признать, в ту секунду я восхищался им: передо мной был либо полный безумец, либо некто гениальный, если он мог с таким достоинством представать перед смертью, натягивающей на его взгляд мутную, нездоровую поволоку.
«Жаль, не успел – я обещал им поход на материк и сытную еду… Ну, на этом, пожалуй, и закончим», - с тяжелым вздохом заявил Ильмарис, он же - великий шаман Карвай. Скривился от передернувшей лицо судороги и упал – сперва на колени, а потом на настил из дерева и хвои. Я не видел, что было дальше - была ли у него агония или же он умер сразу, исчезла ли наведенная чарами внешность и вернулись ли жвалы насекомого вместо красивого рта с решительной складкой – потому что попросту закрыл глаза.
Голова кружилась от облегчения. Айну следовало сохранить жизнь - во что бы то ни стало. Я никогда не представлял, что последние минуты перед смертью могут быть такими леденяще жуткими. По сравнению с этим любое ощущение кажется всего лишь жалкой пародией на истинные чувства…
Нежная, теплая рука погладила меня по щеке, и я снова открыл глаза, стараясь не смотреть в ту сторону, где лежало то, что еще совсем недавно было бессмертным сидом.
«Все хорошо. Он мертв, а мы – все еще живы, хотя верится с трудом», - сказала Адиаэль успокаивающим тоном. К ее боку прижималась девочка, и, в отличие от меня, ее не била крупная дрожь. Меня она разглядывала уже с обычным любопытством, вероятно, не найдя во мне никакой угрозы. Надо же, подумалось мне, здешние жители отличаются исключительно крепкими нервами. Наверное, когда не знаешь, чего ждать от природы в следующую секунду, характер невольно становиться суровым, как и все это место.
И, словно прозрев, я увидел на тонкой, торчащей из мехового воротника шее человеческого ребенка – кожаный шнурок с маленькой, неброской хрусталиной. Артефакт, сотворенный самим Ильмарисом. Вот как? Значит, девчонке действительно просто повезло, а наш любитель блефа попал в собственную ловушку? Я перевел дыхание, сообразив:
«Великолепная, мы забыли о воинах. Они все еще вокруг юрты и опасны».
«Не волнуйся, - отмахнулась сида. – Думаю, он их порядком запугал, и ни один не посмеет войти сюда без ведома «Великого Шамана». Так что у нас есть время придумать, что дальше. Есть, конечно, кольцо, но… Думаешь, я сумею организовать их жизнь получше, чем это сделал мужчина? В конце концов, я должна ему двести лет счастья. И потом – он никогда не был злобным. Даже сейчас, скорее всего, просто дурачился».
«Охотно верю. Особенно меня убедили жертвоприношения и попытка нас убить», - мне было стыдно за собственную беспомощность – даже детеныш человека справился с ситуацией лучше меня! А я уже отвык чувствовать себя беззащитным. И это называется «опытный интриган»… Я досадливо поморщился, разминая затекшие руки, а Адиаэль задумчиво посмотрела на меня:
«Знаешь, еще в Валатерре, когда нам было опасно встречаться, однажды он выкинул невероятный трюк: поднял голову от фортепиано и нашел меня взглядом среди остальных, предпочитающих проводить время в его веселом домене», - сида помолчала, словно подбирая слова, а потом продолжила:

URL
2009-07-23 в 12:50 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Я замерла – у него были бездонные глаза. Он резко встал и быстро подошел ко мне. Так подкрадывается к жертве хищник, который сыт, но ему хочется немного размяться. На глазах у всех Иль собрал мои волосы и поцеловал в губы – жарко и влажно. А ведь мы жили как на вулкане – стоило хоть кому-то из собравшихся рассказать нашим родственникам – и беды было бы не миновать. Словом, это было безумие, но я не могла отвести от него взгляда – и видела нежность, ничего кроме нежности и любви. Первой демонстративно вышла Мари. Дэл только равнодушно и, кажется, одобряюще пожал плечами. Тэль, проходя мимо меня, до мерзости сладким шепотом бросила: «Поздравляю!». Она отчаянно ревновала, а близнецы, кажется, уже настолько напились, что даже ничего не заметили…».
Сида мягко, с обычной обворожительностью улыбнулась:
«Помню, я вырвалась из его объятий, а Иль рассмеялся. Тем же вечером на конной прогулке ко мне подъехала Мариэль, у нее был новый белоснежный иноходец, который гарцевал, пока она поздравляла меня с удачей. Она была похожа на милого, коротко стриженого мальчика и поцеловала меня в щеку. Поцелуй до сих пор горит там, как пощечина».
Все еще растирая запястья и предплечья, затекшие от долгой неподвижности, я молчал – а что еще мне оставалось делать? Адиаэль ласково погладила девочку по волосам, опустила ресницы и снова ими взмахнула, открыто посмотрев мне в глаза:
«Я до сих пор не понимаю, как ему удалось. Как ему все время удавалось выходить сухим из, казалось бы, безвыходных ситуаций? Сомневаюсь, что дело только в Талисмане, в конце концов, это Иль его создал, да и сомневаюсь, что везение можно надолго запереть в обычном камушке. И каждый раз, когда ко мне подъезжали наши приятели, я была вынуждена спокойно подтверждать – да, мне повезло. Да, я играю в покер лучше, чем Иль. Да, я немилосердна к проигравшим. Да, это была веселая проделка. Он рассказал эту байку всем знакомым. Нас никто не обвинил – им было не к чему придраться. Иль даже сообразил извиниться – он прислал целую корзину прекрасных черных тюльпанов. И я сдалась, перестав чувствовать даже тень обиды. А ты бы устоял?».
«Думаю, что нет», - был вынужден признать я, невольно кидая взгляд туда, где лежал отныне весьма молчаливый сид с залитой кровью туникой и роскошными, ничуть не изменившимися серебристыми прядями, раскиданными вокруг его головы в картинном беспорядке.
А рядом с ним лежала довольно старая, потрепанная колода карт для обычного лионского покера, перевязанная темной лентой. Узор на ее обратной стороне был необычным – золотые звезды на красном фоне - и весьма подходящим столь изысканному существу. Я смотрел на Ильмариса и его карты, и мне очень хотелось сказать горбоносому и изящному лицу, которое не портила даже изуродованная челюсть, как если бы он был моим партнером по ломберному столику: «Шел бы ты домой, приятель, ты или слишком много выпил, или сегодня удача тебе изменила...».
«Я вообще никогда не могла сердиться на него долго», - Адиаэль посмотрела туда же, куда секунду назад смотрел я, но на ее не менее изящном лице не отразилось никаких чувств. Разве что голубой лед в глазах стал не таким холодным… или это случилось гораздо раньше, пока я отлеживался после ранений в хижине безумной старухи-шаманки? Теперь я уже не был ни в чем уверен.
«Он забавлялся и обожал всех дразнить. Пробовал жизнь на вкус. Ничего не боялся, хотя однажды вполне мог заиграться. За тем, чтобы этого не случилось – обычно следила я, и какое-то время у меня вполне получалось держать его в узде. Эти его бесконечные фокусы, он жить без них не мог, а я – не могла без него. Боюсь, эпитет: «Безумец!» в устах женщины – все же похвала. Я сделала только одну ошибку – предложила узаконить наши отношения и тем самым лишила его любимого развлечения… Кстати, мне интересно узнать - что случилось с той девочкой, которую унесли в волшебную страну?».
Я почувствовал себя чудовищно уставшим. За годы своих странствий за Валом я видел много забавных, порою пугающих вещей, но я еще никогда не видел, как умирает мой бессмертный соотечественник. Мне вдруг очень сильно захотелось оказаться рядом с Айном, поэтому, боюсь, мой тон показался Адиаэль слегка рассеянным:
«Она повзрослела, стала обузой в играх - и хозяин волшебной страны ее бросил».
«Почему-то я так и знала», - вздохнула мне в ответ сида».



От сильного ветра, поднятого тяжелыми крыльями, невысокая, блеклая трава пошла волнами, и им пришлось сильнее уцепиться за золотистые и холодные, словно металлические, чешуйки. Каждая – размером с суповую тарелку. Стефан остро пожалел о перчатках, чувствуя, как у него заледенели руки от прикосновения к телу летучей рептилии.
-Все, приехали, - устало сказал Змей Горыныч. – Слезайте, и так уже все бока отсидели.
Ветка первым спрыгнул на покрытую камнями землю и огляделся.
Пейзаж не давал особого повода для радости. По климатическим условиям ближе всего здесь было к местам, где маленькими погостами жили саамы, которые охотились на диких оленей, питались рыбой и добывали жемчуг из морских раковин. Воздух звенел от мороза. Пытаясь выжить, карликовые березы причудливыми змейками стлались по валунам, почти заросшим ягелем. Голая каменистая земля и виднеющееся вдалеке огромное озеро с прозрачной водой, куда с ближайшей сопки струями бил ледяной на вид водопад, казались чем-то вроде картины, нарисованной сумасшедшим художником - по бледному небу плыли, переливаясь, сполохи северного сияния, и это - среди белого дня.
-Мы за Краем? – уточнил Стефан, ежась от холода, отзывающегося в каждой косточке, и в который раз жалея, что он уже не вулин. Молча кивнув, Кощей сделал неуловимый пасс рукой - и оказался одетым в меховую куртку и кожаные штаны, заправленные в саамские унты. Ветка, к этому времени оставшийся даже без рубахи, остро позавидовал ему, а также и козленку, у которого есть шкурка. Впрочем, козленка добрым словом вспомнил не только он.
-Козлятину не уронили? – Змей Горыныч кровожадно облизнулся. Язык у него был длинный, красный и раздвоенный на конце, как у змеи. Тапи-младший опасливо глянул в его сторону и поспешил отойти к Ветке, который невозмутимо кивнул:
-Нет, я держал крепко.
-Тогда – время расплачиваться, я прав? – из ноздрей Змея Горыныча вырвались две струйки огня и угасли, не добравшись до камней, словно таким образом он решил напомнить присутствующим о своей боевой мощи. Ничуть не обеспокоенный Ветка пожал голыми плечами:
-Да, конечно. Забирай, раз уж тебе так приспичило.
-Ну ты и гад!… - возмущенно начал козленок и замолчал, когда на него надвинулась огромная тень. У Тапи-младшего хватило духу не прижаться к земле, но тонкие ножки все равно предательски задрожали. А когда он оглянулся на Ветку, в оливково-зеленых глазах можно было прочитать целую гамму эмоций – от еще не угасшего возмущения до панического страха.

URL
2009-07-23 в 12:50 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Степан Ярославович, не позволяй ему…
-Очень странно, - перебил будущий ужин Змей Горыныч. Он изумленно разглядывал жертву и, казалось, был чем-то очень озабочен. – Мне почему-то совсем не хочется есть. Со мной такое в первый раз. Думаю, я немного заболел…
-Скорее, немного умер, - Ветка развел руками. – А мертвым еда не нужна. Уж поверь мне, я знаю, о чем говорю. К тому же теперь мы все мертвы, так что никто никого убить уже не сможет.
-Никому верить нельзя. Людям – особенно, - удрученно посетовал Змей Горыныч, а козленок заметно воспрянул духом. Судя по выражению мордочки, он был недалек от того, чтобы высказать «Степану Ярославовичу» в лицо все, что о нем думает.
-Ничего личного, - заявил Ветка, немного опасаясь того, что летучий змей может разозлиться и в приступе праведного гнева довести их всех до состояния маленьких кучек пепла. К счастью, расстроенный Змей Горыныч не стал ничего предпринимать, он только с сожалением оглядел Тапи-младшего и вздохнул:
-Жаль, конечно. Ну да Боги с ним. А вот тебя бы я, приятель, конечно, прищучил - сдается мне, это ты в нашем болоте воду замутил. Но, как я уже говорил, люблю упертых, эгоистичных сволочей. Такие и сами не пропадут, и другим пропасть не дадут. Разве что упокоят под горячую руку.
-Что, собственно, и случилось, - радостно подсказал Кощей и ехидно захихикал.
-Спасибо на добром слове, - на всякий случай поблагодарил Стефан, хотя отнюдь не был уверен, что ему сделали комплимент.
-Ну, если уж пошла такая пьянка, считайте, что я помогал вам от доброй души, - заявил Змей Горыныч, отмахнувшись лапой и чуть не сбив зазевавшегося Кощея с ног. - Только если встретите кого-нибудь из наших, скажете, что заплатили золотом, идет? У нас не принята благотворительность… Раз уж я умер, полечу искать старину Сверреса. Надо же спросить – чего это он ко мне в пасть кинулся? Не поминайте лихом – хотя какие уж тут поминки, если даже не пожрать толком!
-Бывай, - успел ответить Ветка прежде, чем Змей Горыныч взмахнул крыльями, заслонив добрую часть переливающегося сполохами неба. Вскоре летучий змей превратился в золотистое пятно, потом и оно исчезло среди теряющихся в морозной дали сопок. Тапи-младший открыл было рот, сверля Ветку насупленным взглядом исподлобья, но почему-то промолчал. Только подошел ближе, когда Кощей приглашающе взмахнул укутанной в мех рукой:
-Вам повезло, что я оказался с вами. Пойдем, покажу вам местные достопримечательности. Направо – Валгалла, там вовсю развлекаются карсцы, не все, правда, а только те, которые умерли на поле битвы. А те, кому не повезло скончаться в более тихой обстановке – тоже неплохо проводят время у матушки Брюннон, это налево за тем огромным холмом… Кстати, избушка Яги – тоже рядом, если пройти немного назад по лесу.
-Той самой Брюннон? Которая на пару с мужем перерезала сотни постояльцев? Она тоже здесь? Ее же казнили на Королевской площади, – подивился Ветка, зябко кутаясь в великодушно протянутую магом меховую куртку, почти такую же, как у него самого, но раза в два шире. Покончив с магией, Кощей охотно кивнул:
-Теперь ее трактир – на самом Краю, и надо сказать, дела у нее идут отлично - отсюда все начинают путь, а мало кто откажется пропустить пару кружек пива сразу после смерти. Помогает примириться с новой обстановкой. Вообще, у мадам Брюннон не слишком интересно – надолго там застревает разве что всякий сброд: незахороненные, неприкаянные души и те, кто не знает, чем им теперь заняться. Ну, так что, в Валгаллу? И теплее, чем здесь, и девки у них одна другой замечательнее. В смысле, не заметить трудно - сразу видно, спортсменки!
-Ну, это вы как-нибудь сами, - отверг идею Ветка. – Отведите нас в трактир и идите куда хотите. Мелкий, ты в порядке?
-Я ничего не чувствую, - пожаловался козленок. – Совсем-совсем ничего. Даже не болит.
Стефан согласился:
-У мертвецов вообще ничего не болит. Это нормально. Еще они не болтают – но в твоем случае я бы с этим поспорил.
-Да, но я не привык к такому, - ворчливо отозвался Тапи-младший. – Обычно если я режу себе палец, то все равно чувствую боль, хотя заживает почти сразу. Папа говорит, это потому что вампиры – не мертвые…
-Не заметил разницы, - равнодушно заметил Ветка.
-А ты вообще замечаешь что-нибудь, кроме своего самолюбия? – съехидничал козленок и посерьезнел: - Проехали. Лучше скажи - как люди вообще с этим живут? Все думаю, а понять не могу - это же ужасно, ну, знать, что умрешь!
-Не так уж и ужасно, - без особой охоты отозвался Ветка, которого снова охватил азарт – предвкушение близкой победы. Теперь, когда для этого сделано так много, остается только последний шаг. Стефан был уверен, что найдет Тапи-старшего в трактире. Во-первых, потому что это – его голова, которая вспомнила даже нашумевшую прошлогоднюю историю про матушку Брюннон. Кстати, милейшую, по слухам, женщину, которая запугала все Лионское королевство.
А во-вторых – куда еще деваться За Краем существу, если оно и умирать-то никогда не собиралось? Для такого в посмертии вряд ли найдется теплое местечко.
-Степан Ярославович, объясни, пожалуйста, - неожиданно вежливо попросил козленок. – Мне правда надо понять.
-Даже если ты умер, то все равно не отстанешь? Я вашу породу знаю, – Ветка дернул уголками губ: - Учти, вникай сразу, повторять не стану. Любят – то, чего можно лишиться. Поэтому люди любят жизнь. Вот эльфы никогда мне не нравились: вырастать вырастают, а вот созреть не спешат. Представляешь, сколько глупостей можно натворить, если ты бессмертен и ведешь себя, как ребенок? Смерть - большое преимущество человека перед другими расами. Нужно успеть сделать все запланированное раньше, чем тебя раздавит, и останавливаться – просто нет времени.
-Бывает разная смерть. Кое-кто мертв уже при жизни и, боюсь, таких много. Особенно среди тех, кто управляет жизнями остальных, - вдруг раздался голос со стороны спины Кощея, шагавшего впереди. Услышав в ответ недоуменное молчание, он, не оборачиваясь, пояснил:
-Иногда душа умирает раньше тела, а тело продолжает ходить, думать и разговаривать. Это не магия, просто так случается, что человеку кажется бесполезным тратить время на чувства, и он отбрасывает их, как змея – не нужную больше кожу. Такие – особенно опасны, у них бесполезно просить жалости, любви или сострадания. Пока у человека остается время на чувства – значит, не все еще потеряно…
-Вы сами-то в это верите? Хм, в вашем возрасте пора бы уже стать реалистом, - саркастически бросил Ветка, а козленок вздохнул:
-Я еще больше запутался. Все так сложно!
Остаток пути они проделали молча. Кощей, казалось, глубоко задумался о чем-то своем. Тапи-младший тоже был странно сосредоточен. Ветка молчал потому, что у него, наконец, появилось время проанализировать случившееся, и какая-то часть разума сильно заподозрила во всем происходящем добрую порцию бреда.
Фарс слишком затянулся. Когда он проснется – то обнаружит себя связанным и в больничном доме. Потому что психов в Лионе упекают – именно туда. Пожалуй, по зрелом размышлении Стефан был готов согласиться с этой частью разума, если бы не кое-что странное, а именно - спина Кощея, почему-то лишившаяся За Краем своего горба, и его тощая шея, торчащая из воротника куртки. Точно так же недавно торчала из ворота рабочей рубахи алхимика тощая, испачканная пятнами неизвестного происхождения шея Колума. И ведь ему не померещились клыки во рту мага с Рыбцких островов, когда они совершали переход?

URL
2009-07-23 в 12:51 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Все это весьма подозрительно. И если кому-то пришла в голову идея конкретно пропарить мозги одному взрослому и опытному мафиозо, то кто-то совершил страшную ошибку. Пусть лучше мелкого воспитывают, парнишка растет совершенно разболтанным. А он – всего лишь хочет найти Тапи и вытащить его отсюда. Но рано или поздно кое-кто получит приличный счет за все случившееся в этой чертовой иллюзии.
Приняв решение, Ветка перестал сверлить спину Кощея пристальным, изучающим взглядом. Судя по облегченной улыбке, которую последний выдал в сторону Стефана, неожиданно обернувшись, его это здорово нервировало, и Ветка мстительно ухмыльнулся в ответ.
Несмотря на дурную славу, трактир матушки Брюннон оказался неожиданно уютным. Когда-то он располагался на одном из крупных дорожных трактов Лионского королевства, и в него безбоязненно заходили посетители. Да и чего можно было опасаться, увидев милый, увитый плющом двухэтажный домик. Там их ждали отдельные комнаты и общая зала, украшенная охотничьими трофеями. В зале было тепло, почти жарко - лица посетителей освещало яркое каминное пламя. Был там и общий стол, за которым втесную сидел самый разный народ, занятый тем, чем обычно занимаются в трактирах: ел, пил и разговаривал, отчего в зале постоянно стоял оживленный гул.
Узкие кресла возле камина с высокими дубовыми спинками и мягкими бархатными подушками на сиденьях тоже были заняты – должно быть, снаружи ежедневно умирала куча людей. Пару кресел занимали демоны с далеко не симпатичными физиономиями и кружками пива в том, что было сложно назвать руками. Здесь их никто не боялся – от жрецов все знали, что они были чем-то вроде персонала, обслуживающего землю За Краем. Кроме тех, кто работал на самих жрецов, конечно. Поэтому посетители, еще не отвыкшие от человеческих привычек, обращали на них внимания не больше, чем на прислугу.
Матушка Брюннон – пожалуй, чересчур пышная, но вполне приветливая сорокалетняя женщина, стопроцентная лионка с темными глазами, от которых в разные стороны разбегалась цепочка смешливых морщинок, сновала между посетителями с подносом, уставленным глиняными кружками. Кружки приветливо пенились, и кое-кто из посетителей уже был здорово навеселе.
-Выпивка? – сухо удивился Ветка. – Это еще зачем, они же мертвы?
-Как и у живых – в основном, от скуки. Сами посудите, чем им еще заниматься? - Кощей послал матушке Брюннон воздушный поцелуй, показав, что является здесь если не постоянным, то частым посетителем. Затем продолжил:
-Они вынуждены торчать здесь, потому что идти им некуда – самоубийц не пускают ни в одну из местных разновидностей посмертия без предварительных разборок с документацией, с этим у Яги строго. Незахороненным дальше ход заказан, пока не истлеет их тело. Этим, кстати, веселее других – они всегда могут посетить Обратную Сторону в виде привидения. Еще полно пьянчуг – тех, кто мечтал после смерти пить целую вечность без перерыва, и чтобы все влезало. Последние ведут себя просто безобразно. Ну, и другие.
-Проще говоря, кто во что верил – то и получил? Оказывается, посмертие – довольно справедливая штука, - уловил мысль Ветка. Он уже пробежался взглядом по зале не один раз, но ни у одного посетителя не обнаружил кос цвета потемневшего золота. Значит, иллюзия снова схитрила, и искомый объект находиться где-то еще…
-Ладно, поразмышляем на досуге. А где у вас здесь те, кто вообще не верил в то, что умрет? – спросил он. Тапи-младший вскинул заинтересованную мордочку:
-Такое бывает? Они же все равно умрут, как можно в это не верить?
-Люди вообще бывают полными придурками. И не только люди, - «успокоил» его Стефан, пригладил встрепанные волосы и в упор посмотрел на Кощея своим коронным взглядом – тем самым, с холодным серебристым огнем. Тот даже поежился, видимо, решив, что этого типа, пожалуй, все же стоит опасаться – сейчас доведенный до предела Ветка был способен на что угодно.
Или Кощей только сделал вид, что так решил - кто их, этих крутых магов знает. Но все же ответил честно:
-На заднем дворе, приходят в себя на свежем воздухе, - он кивнул на дверь, укрывшуюся в самом темном углу. - Ну как, сделка выполнена? Если честно, мне не очень хочется показываться кое-кому из местных на глаза – я тут в прошлый раз… хм, повеселился. Здесь вообще частенько веселятся, я же говорил – делать им нечего. Пожалуй, в Валгалле поспокойнее будет. Да, и последний совет – не связывайтесь с демонами, они народ шустрый. Это вам не Горыныча на халяву развести. Ну все, прощайте, молодой человек. Боги в помощь.
-Сам справлюсь, - самонадеянно усмехнулся Ветка, повернулся и решительно направился к двери на задний двор. Но по пути едва не упал, зацепившись ногой за сапог, не вовремя вытянутый кем-то, кто сидел в одном из кресел возле камина.
Оглянувшись, Стефан увидел только расслабленно лежащую на подлокотнике из дуба загорелую, мускулистую руку с закатанным рукавом серой рубахи, а в его ноздри ударил запах крепкого табака. Судя по руке, мертвец был – тот еще здоровяк. Кощей упоминал, что стычки между местными тут – явление частое. Вот только драки с трактирными пьяницами ему не хватало для полного счастья! Досадуя на помеху и надеясь отвязаться побыстрее, Ветка привычно бросил традиционные слова извинения. От трубочного дыма голос прозвучал хрипло и сухо, но жертва спешки только махнула рукой:
-Едрицкая сила! Завязывай с выпивкой, мужик, здоровее будешь! Хотя, ежели честно, тут здоровье нужно – как коту второй хвост.
Уже успевший отойти Стефан замер, не зная, стоит ли ему оборачиваться. А проверять, точно ли в кресле сидит его бывший воевода, почему-то не слишком хотелось. Один раз уже проверил - и вампирская диаспора Лиона и Иль-Де-Франс на три дня оказалась безо всякого управления. Хорошо, ребята из Шерпантье сами подсуетились, и отлучки сира, пока он мирно дрых в одном из популярных в столице кафе, никто даже не заметил.
Словом, некоторые вещи хороши, пока не касаются тебя лично.
Вернее сказать – все вещи хороши, пока не касаются тебя лично. Можно сколько угодно твердить о справедливости мира и благородстве его отдельных представителей, но когда тебя грабят на людной улице, а никто из прохожих не приходит на помощь – хочется послать куда подальше сразу всех живых существ в Ойкумене скопом. Когда тебя бьют тяжелыми коваными сапогами, а в твоих руках оказывается кинжал – понятие о гуманности забывается само собой. Открутил же Тапи голову тому баску, который увидел в его кафе подброшенное командой Руди тело, потому что все это могло кончиться плохо и для «La Lune», и для него лично…

URL
2009-07-23 в 12:51 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Ветка шагнул дальше, так и не обернувшись. Миновал дубовую дверь и оказался на пресловутом заднем дворе, обнаружив там среди бочек и мешков с запасами - несколько людей, парочку брауни и одного грустного двадцатилетнего полукровку. Судя по острым кончикам ушей, ему было суждено погибнуть намного раньше срока - обычно такие живут двести-триста лет. Все вышеперечисленные особи сидели, уставившись в никуда, и время от времени вяло прихлебывали пиво из глиняных кружек. Вид у них был отсутствующий.
-Это еще кто? – насторожился Тапи-младший. – Мне они не нравятся. Чем они вообще тут занимаются?
-Полагаю, пытаются осознать факт своей гибели, - ответил Ветка и даже нашел в себе силы для доли сочувствия. В конце концов, он и сам не всегда был бессмертным вулином. - Им труднее остальных.
-Сами виноваты, нечего быть такими упрямыми. Надо уметь признавать факты - это нормальный научный подход, - вдруг довольно резко сказал козленок. – Ну и зачем, спрашивается, мы здесь торчим? Брата тут все равно нет.
-Это я вижу, - согласился Ветка и отобрал кружку у одного из мертвецов – впрочем, тот вроде и не заметил, продолжая подносить пустую ладонь ко рту, как какое-нибудь зомбическое творение некроманта с их извращенной фантазией. Отхлебнув теплого и поэтому мерзкого на вкус пива приличной крепости (ну, хоть не разбавляют), Стефан всерьез призадумался: и где теперь искать этого сукиного сына, он же – его любимый?
Он должен найти Тапи как можно скорее – в Лионе сейчас черт знает что происходит. Какой бы умницей ни была Николь, она – просто женщина. А значит, существо с кучей слабостей, склонное к сантиментам и для управления не годящееся. Вспомнить только Дару с ее вечным бардаком в бумагах и личной жизни – собственно, из-за последнего она и погибла, позволив Ветке одержать решительную победу в битве за власть. Впрочем, темную историю с гибелью Дары Стефан предпочел не вспоминать – не дай Боги, иллюзия опять что-нибудь выкинет. Вместо этого он подумал, что у королевы Грейне наверняка хватает своих женских недостатков, о которых он просто не знает.
Так ничего и не решив, бывший вулин обратился к хозяйке трактира, вышедшей во двор, чтобы поменять кружки в руках у рассевшихся на бочонках зомби. При этом знаменитая убийца выглядела - точь-в-точь как заботливая сиделка, ухаживающая за больными. Это, конечно, если не помнить о погубленных ею людях, исчисляемых сотнями.
-Извините, хозяюшка, что отвлекаю от хлопот, - осторожно начал Ветка, не желая показаться невежливым. - Здесь у вас все, кто не верил в возможность собственной смерти?
Мадам Брюннон, не спеша, вытерла руки о подол льняного передника и настолько душевно улыбнулась, что Стефану пришлось улыбнуться в ответ.
-Больше посетителей не было. А вы кого-то потеряли?
-Да, моего… гм, друга, - бывший вулин задумчиво огляделся. Его взгляд упал на чем-то Тапи-младшего, который пытался расшевелить одного из зомби путем постукивания копытцем по колену. Вид у козленка был озабоченным – скорее всего, опять размышлял о неприятных вещах вроде человеческого жизнелюбия, которое ему, наверное, было трудно понять. Вот и Колум говорил, что урожденному вулину очень нелегко погибнуть… Неожиданно Ветку озарило:
-Мой друг – он, знаете ли, вообще никогда о смерти не думал. Во всяком случае, не применительно к себе. Я думаю, он даже не представлял, что такое когда-нибудь может случиться.
-Тогда вам нужно в Зимний замок, - понимающе ответила матушка Брюннон. Глаза сорокалетней убийцы лучились искренней добротой. – Таким отмороженным – место только там. Да, почтальон сказал, с некоторых пор там обитает некто странный и все время спрашивает, нет ли письма от какого-то Стефана.
-У вас есть почта? – изумился Ветка с нарастающим ликованием в душе: победить систему, конечно, нельзя – если только не обладать достаточным упорством, здравым смыслом и богатой фантазией. А он все же льстил себе мыслью, что все три ингредиента, необходимых для победы, лично у него имеются - в достатке.
-Ну как же без нее? У нас большое население. Кто-то хочет найти того, кого знал при жизни, кто-то пишет прошения о возвращении, а кому-то просто нужно пообщаться. У нас даже газеты есть, – объяснила матушка Брюннон. Внезапно Ветке подумалось, что неплохо бы удовлетворить любопытство: все говорило за то, что знаменитая убийца и ее славный трактир - всего лишь бред воспаленного воображения. Но поскольку он ничего не знает об иллюзиях, остается целый один процент того, что он действительно попал в Зеркальный Город – святую святых, доступную лишь мертвым, Богам, жрецам и их демонам.
Кто их, этих баргулов знает… Поколебавшись, Стефан все же спросил у женщины, которая ему понравилась – не все убийцы столь обходительны и милы:
-Любезная хозяйка, вы-то уж точно в курсе всех здешних новостей. Скажите, а Боги к вам заходят?
-Нет, они живут где-то в другом месте, а здесь мы их видим редко. Правда, бывает и так, что они приходят по той же дороге, что и остальные. Бывший хозяин рассказывал, один такой заходил сюда. Выпил две кружки пива и ужасно радовался, что умер. Говорил, у него, наконец, найдется время завести собственный сад, - охотно подтвердила матушка Брюннон. Ветка задумчиво кивнул:
-Даже так? Всегда подозревал, что они смертны… А я о вас наслышан, вы очень популярны на Обратной Стороне. Если не секрет, зачем вы убили столько людей?
Вопреки опасениям, ему показалось, что его вопрос стал для матушки Брюннон приятной неожиданностью. Она даже раскраснелась от удовольствия:
-Мы с мужем кормили их обедом и тратили на каждый обед около двух золотых. А потом муж заманивал их на задний двор, да-да, именно сюда, и бил по голове обухом топора. Когда они не умирали сразу, он добивал их, а я потом отмывала кровь. Затем мы их обыскивали и получали никак не меньше пятидесяти золотых с персоны, ведь люди с голыми руками не путешествуют, а если и путешествуют - то не заходят в трактиры. Выгодное дельце, не правда ли, сударь? Наши мальчики тогда учились в Тампле, и почти все деньги мы отправляли им с верным слугой. Жак говорил - это будет хорошо, если наши крошки закончат университет и выбьются в люди. Уж как я их жалею, наших малюток, трудно им, наверное, одним приходится в городе! Вот, все жду, когда они сюда придут, я их тогда так обласкаю – ни в чем нужды не будут знать…
-Значит, дело было в деньгах? – уточнил Стефан, сильно подозревая, что «малютки» матушки Брюннон в свое время хорошенько покутили в Тампле на родительские деньги, даже не задумываясь об их происхождении. – Признаться, от вас я ожидал истории поинтересней.
-Вы неправильно меня поняли, сударь. Деньги здесь вовсе не при чем, - не без гордости поправила хозяйка трактира. – На суде-то я молчала и Жаку велела ничего им не говорить, а вообще мы делали это - только ради мальчиков. Любить своих детей – доброе дело, вы согласны, сударь? Ну, а если для него нужно приносить жертвы, так их не избежать. Так всегда и бывает. Те, кого мы убили – они ведь знали, чем рискуют, отправляясь в путь. Могли погибнуть и по-другому – вы же знаете, сколько разбойников на лионских дорогах. Им просто не повезло оказаться не там и не тогда, когда надо. Иногда это были такие славные люди, что аж сердце сжималось… Но я всегда утешала себя тем, что они умерли – для хорошего дела.
«Это - моя голова», - убедился Ветка и растянул узкие губы в улыбке:
-Согласен. Простите, как вы сказали – где находится Зимний замок?

URL
2009-07-23 в 12:52 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Так я вам еще и не сказала, – матушка Брюннон махнула рукой. - За той сопкой - видите туман? Как пройдете сквозь него, сразу замок и разглядите. Только осторожнее с туманом, в нем можно и заплутать, а то и вовсе… - она хотела что-то добавить, но в этот момент их отвлекли.
Один из сидевших на бочонках людей неожиданно встрепенулся и ошеломленно посмотрел вокруг, после чего уставился на козленка. Который, в свою очередь, замер в шоке, забыв опустить копытце.
-Где я? – вырвалось у вновь обретенного жителя земель За Краем. – И где этот хрен собачий, который обещался меня прикончить? Я ему растолкую, что такими обещаниями не бросаются!
-Вы опоздали. Боюсь, он уже выполнил свое обещание, - ехидно заметил Тапи-младший, с интересом разглядывая лицо человека, на котором брови поползли вверх, а рот изумленно приоткрылся. Мужчина потряс головой и задумчиво вопросил:
-Разве животные умеют говорить?
-Я читал о таких случаях, но сам ни разу не встречал, - честно ответил козленок, а хозяйка тут же принялась обхаживать посетителя:
-Позвольте представиться, сударь, я – мадам Брюннон. Добро пожаловать в мой трактир!
-Злодейка Брюннон, которую казнили еще в том году? И говорящий козел в придачу? Ну и дела! - мертвый мужчина еще раз тряхнул головой и перестал изображать зомби на кладбище. Усмехнувшись, Ветка отметил, что он пришел в себя на удивление быстро - впрочем, судя по дорожному костюму, запыленным ездовым сапогам и добротной кольчуге, разного рода неприятности были тому не впервой.
-Если у меня не белая горячка, значит, я и правда умер, - сделал он абсолютно логичный вывод. - Каналья, никогда не думал, что сдохну так глупо! Ну, судьба, стало быть. Жаль, не успел доехать до Виви… А, плевать, эта потаскушка и без меня не пропадет. А что, пиво в этом заведении подают?
-Пойдемте, сударь, - засуетилась матушка Брюннон, уводя в теплую общую залу того, кого в ее прошлой жизни ждала бы смерть от удара топора Жака. А Тапи-младший посмотрел на Ветку - глаза у него радостно сияли.
-Я все понял! – удовлетворенно заявил он. – Эти, которые здесь, думали, будто смерть так далека, что их не коснется. А те, внутри, - знали о ней, но жили так, как будто бессмертны. Смерть для людей – это как тень за спиной: они знают, что надо спешить, но при этом – совершенно о ней не вспоминают, чтобы не сойти с ума и радоваться жизни. Будто времени полно, хотя на самом деле его мало. Поэтому они иногда забывают от нее уберечься и попадаются – в том числе таким, как мы. Они не глупые – у них просто нет другого выхода. Это требует смелости. Я бы на их месте, наверное, так не смог…
-Дошло наконец? Я так рад за тебя! – мстительно вернул старую издевку Ветка и удивленно заметил: - Кстати, ты в курсе, что таешь, как мороженое в жаркий день? Что происходит-то?
-Кажется, что-то тащит меня обратно на поляну, - все еще счастливо ответил козленок. – Сейчас я снова стану собой, и мне больше не будет хотеться пожевать травы!
-С чем тебя и поздравляю, - подытожил Стефан, уже начиная размышлять о том, что скажет Тапи-старшему, когда доберется до Зимнего замка. Не о своем открытии возле оранжереи, это точно, нельзя давать ему такой выгодный шанс для маневров, и так уже размахался белым флагом, что даже ветер в ушах... Напоследок младший отпрыск Колума помахал копытцем:
-Я знаю, что тебе все равно, ты – большой грязный подлюга, но можешь за меня не беспокоиться! И я запомнил: быть собой, ничего не боятся и никому не позволять парить себе мозги. Конечно, полная чушь, как и все, что ты говоришь… Но все же – что-то в этом есть. До свидания, Степан Ярославович!
Последнее донеслось уже издалека, а потом Ветка остался один, не считая продолжающих медитировать зомби. И только облегченно вздохнул – ну вот, к счастью, одной проблемой меньше. Теперь можно заняться настоящим делом. Бывший вулин крепче запахнул меховую куртку, опасно улыбнулся с нехорошим прищуром серых глаз и оглянулся на задумчивых мертвецов:
- Значит, говорите, Зимний? Ну что ж, господа, думаю - будем брать.




Место отправления: Троллеборг, Карс
Место доставки: Дублин, Эйнджленд.
Июнь сего года
«Здравствуй, дорогой кузен.
Мне следовало бы всерьез обидеться на тебя: это так жестоко с твоей стороны - прервать историю на самом интересном месте! Так я никогда не узнаю, почему Ильмарис так и не сумел добиться от свой бывшей возлюбленной ее обычного послушания? У меня есть и другие вопросы: только ли домашними зверюшками были для Адиаэль северная девочка и ее колоритный отец? Сумел ли ты добиться поставленной цели? И откуда посреди убогой юрты вдруг возникла колода покерных карт? Почему ты не видел ее раньше? Приходило ли тебе в голову, дорогой кузен, почему в нашей традиционной одежде не предусматривается карманов? Ответ прост: зачем, если рядом всегда есть рабы, готовые подать любую понадобившуюся хозяевам вещицу?
Карманы выдумали люди, чтобы успеть накопить как можно больше за свою короткую жизнь. Поэтому Ильмарис не мог спрятать колоду, разве что действительно носил за поясом – но для каких коварных, спрашивается, целей? С кем он мог играть в покер на самом севере диких Рыбацких островов? Сомневаюсь, чтобы описанные тобой варвары были способны усвоить правила этой игры с ее блефом и множеством хитрых трюков.
Если ты действительно не хочешь, чтобы я сгорела от любопытства, тебе следует поспешить. Я, в свою очередь, постараюсь удовлетворить твою жажду информации, тем более, что в прошлый раз мне доставило неожиданное удовольствие подробно описывать свое преступление. Ты первый, кому я открыла душу после долгих лет молчания, и теперь – не поверишь, кузен, но в целом мире найдется лишь одно существо, которое было бы мне ближе тебя. Лишь одно… и об этом тоже знают только двое: ты и, увы, мой брат, которого я когда-то убила.
Убийство не похоже на то, что испытываешь, когда ненавидишь или любишь. Собственно, эти чувства очень похожи – и в том, и в другом случае оказываешь некоему существу чересчур много чести. А убийство – по моему опыту, достаточно холодная штука, даже если совершается в приступе не поддающихся контролю эмоций.

URL
2009-07-23 в 12:52 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Впрочем, в тот момент мой разум действовал четко, как никогда: первым делом я постаралась перехватить руки брата и прижать их к ложу, чтобы хлещущая струей кровь не попала куда-нибудь кроме наших лиц и драпировок балдахина. Следы и без того будет сложно скрыть. Следует отдать Дэви должное - он не собирался мне помогать и даже пытался что-то сказать или позвать на помощь. Но звуки, которые издавало горло брата, можно было отнести к чему-то среднему между заглушенными стонами и невнятным бульканьем, как будто он захлебывался собственной кровью. Я чувствовала, как вечерняя туника прилипла от пота к напряженной, выгнутой спине, а Дэви все извивался и извивался под моей тяжестью, не отрывая от меня изумленного взгляда, из которого постепенно уходило осмысленное выражение. Казалось, он уже совсем не думал о том, что происходит, только пытался избежать болезненных ощущений, которые ему причиняла плотно сидящая в горле серебряная шпилька.
Один раз он дернулся особенно сильно, попав мне локтем по левой скуле. Мои волосы упали на лицо, и я могла только чувствовать, как сопротивление становиться все слабее, будто противника оставляют силы. В один прекрасный момент движение внизу прекратилось вовсе, и я получила возможность убрать руки, перевести тяжелое дыхание, чувствуя, как ноют перенапрягшиеся мышцы, и откинуть со лба взмокшие пряди.
И только тогда я осознала, что наша борьба продолжалась всего секунды четыре, не больше.
Все оказалось куда проще, чем я думала раньше. Дэви по-прежнему лежал подо мной, его голова была беспомощно запрокинута, темные волосы разметались по шелку – уже далеко не цвета фиалок, а приоткрытые губы все еще оставались влажными. Его туника съехала с плеч, все складки, с такой тщательностью укладываемые утром, оказались испорчены, и я хотела, но никак не решалась их поправить. Из-под неплотно сомкнутых ресниц проглядывала узкая белая полоска, словно перед смертью он закатил зрачки, и это смотрелось довольно мерзко. Но все равно, несмотря ни на что, меня охватило ужасное сомнение: а действительно ли он умер? Вдруг сейчас он откроет глаза и перехватит мою руку, безжалостно выворачивая запястье и снова побеждая обстоятельства с невероятным, невыносимым упрямством. Так, как он привык побеждать всегда – если, конечно, не имел дела с отцом.
Отец всегда умел поставить на место – и своих соотечественников, и нашу мать, и рабов, и даже собственных детей.
Почему-то ощутив глубокую печаль, я медленно наклонилась и прикоснулась губами ко лбу брата. Покрытый испариной, он все еще был горячим, но ресницы не дрогнули. Не доверяя своим ощущениям, я взяла Дэви за запястье, такое же тонкое, хрупкое и изящное, как мое, и проверила пульс. На секунду сердце замерло – мне показалось, что я чувствую биение крови под бледной кожей. Хотя этого не могло быть, поскольку его кровь теперь пропитывала мои шелковые покрывала, делая их темными и опасными. Впрочем, доказательство и так хватало: первоначально из шеи брата хлестало так, что мелкие брызги остались везде, куда только мог дотянуться взгляд.
Толчков кровотока я так и не почувствовала, да и весь вид брата говорил о том, что с этой минуты он отказывается продолжать свои сомнительные эксперименты с крысами, Ежи, подражанием тебе, ночными прогулками вне дома, любовными интрижками с рабами или что он там придумает еще. Отказывается тихо и ехидно смеяться, когда все складывается так, как ему хочется, или упрямо сжимать губы и зло щурить глаза, если что-то идет не так. Отказывается бороться с отцом – за нас обоих, потому что я даже не пыталась помочь ему в этом, а без меня силы были неравные. Кстати, насчет отца – что он со мной сделает, когда вскроется правда? Я медленно повернула голову в сторону двери - вдруг кто-то из рабов проходил мимо и слышал нашу возню, напоминающую какую-то хитрую постельную забаву?
Из коридорной галереи не доносилось ни звука, и я решила, что мне дьявольски повезло – не каждый день совершаешь убийство, и оно так легко сходит с рук. На секунду мне представилось, что было бы, если б прямо сейчас вошел отец – тот, у кого были ключи от всех дверей в нашем домене. Должно быть, произнес бы очередную речь о том, как измельчали современные сиды. Все еще будучи не в силах двинуться с места, я вновь посмотрела вниз, на тело брата – он был похож на красивую, бледную, сломанную куклу с закрытыми глазами. Только шпилька в шее смотрелась нелепо, как совершенно ненужный аксессуар. При виде нее мне пришлось отвернуться, потому что желудок вдруг свело от первой, но далеко не последней за ту ночь рвотной судороги.
Минут пять я сидела на краешке ложа, отвернувшись от Дэви, и потирала руки, словно пыталась их согреть, хотя на самом деле в таблинии стало душно и отчетливо пахло потом. Все это время в моей голове крутились невеселые мысли, не имеющие никакого отношения к тому, что я когда-то говорила брату про убийства живых существ. Отнюдь, я думала: интересно, как будет действовать отец, если захочет наказать меня? Я же видела пошатывающегося, будто от усталости, Дэви, который выходил от него с закушенной губой. А еще видела ссадины от ударов отцовской трости на спине брата - и теперь мне было страшно и противно одновременно.
Все происходящее казалось чудовищно несправедливым: вот если бы Ежи не отказался от моей любви, если бы Дэви не вырос таким ненормальным упрямцем, если бы отец не решил когда-то, что можно воспитать из ребенка-сида подобие темного эльфа – Боги, кто ему вообще сказал, что дроу лишены недостатков? Судя по тому, что они делают со своими детьми – это самая ненормальная раса в мире… Мои мысли побежали яснее по мере того, как отступала тошнота. В любом случае, следовало решить, что я собираюсь делать дальше. И лучше бы мне сосредоточиться прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.
Пока Ежи не узнал о том, что я сделала.
Тошнота вернулась с прежней силой, а рот наполнился липкой слюной – кажется, именно в этот момент я осознала, что натворила. Да если Ежи только узнает… В лучшем случае он посмотрит на меня с немым осуждением в своих прекрасных, чистых глазах – и этого я не переживу, даже если у меня хватит сил пережить гнев отца.
Вероятно, ты поймешь меня, кузен, потому что только страх остаться без любимого человека смог вывести меня из состояния бездействия. Оставалось около часа до тех пор, когда Дэви должны были запереть в таблинии, поскольку он окончательно вышел из доверия отца. Неплохо было бы оставить тело там, но мужская половина не так уж близко - меня вполне могли заметить. И еще эта шпилька – прямое указание на убийцу. Значит, как это ни неприятно, похоже, единственный способ скрыть произошедшее – это бассейн с зубастыми рыбами, где однажды искупался бедняга Марко. Доказать что-либо по отдельным кускам мяса будет трудно. Но тогда придется пересечь перистиль, опоясывавший домен со всех сторон роскошным поясом из изумрудных деревьев ровной, гармоничной формы и вьющегося повсюду плюща. Чтобы поддерживать такое великолепие, отцу потребовалось множество рабов-садовников, на которых я могла наткнуться в любой момент. Стало быть, требуется сделать так, чтобы все они покинули сад – и спустя буквально пять минут я придумала, как.
Забавно, насколько страх придает силы, не правда ли?
Для начала я решила спрятать тело на случай, если кто-нибудь войдет. Сейчас я понимаю, что сильно рисковала, но тогда у меня не было ни выбора, ни возможности как следует поразмыслить. Ближайшая комната для гостей обеспечила меня новым балдахином и шелковыми покрывалами для ложа – на этот раз орехового цвета. Дверь в комнаты моего таблиния все это время оставалась открытой, у меня попросту не было ключа – одна из практик, перенятых у дроу, которые считали, что их детям вовсе незачем иметь от родителей какие-либо тайны. Разумеется, ко мне никто не входил без особой необходимости, но раз уже сегодня такой необычный день – почему бы им не войти? Или вдруг Дэви понадобился отцу, и его уже хватились?

URL
2009-07-23 в 12:52 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Пока я кралась по галереям коридора между мраморных колонн, самым трудным оказалось не ускорять шаг, как бы мне того ни хотелось – если бы меня кто-нибудь встретил, я бы сделала вид, что просто прогуливаюсь по женской половине перед сном. Вернувшись в свой таблиний с ворохом чистых покрывал в руках, я заставила себя посмотреть на ложе, и у меня снова закружилась голова. Интересно, как скоро он начнет коченеть и покрываться пятнами? Я почти ничего не знала о смерти, но инстинктивно поняла, что теперь мне следует спрятать орудие убийства. Опустившись коленом на ложе, я не без внутренней дрожи обхватила пальцами серебряную шпильку, сразу же ощутив, какая она холодная в жарком ночном воздухе. Дернув ее на себя, я с легкостью вытащила ее из неожиданно податливого тела – из Дэви выплеснулось еще немного крови, и я прижала вторую руку ко рту, пережидая головокружение. Впрочем, уже не столь сильное, как раньше, будто мое тело начало привыкать смотреть на подобные зрелища.
Помню, я подумала, что это отличная новость – еще не хватало упасть в обморок рядом с трупом собственного брата.
На то, чтобы завернуть Дэви в окровавленные покрывала, у меня ушло около получаса. Ладони быстро вспотели от напряжения, поэтому узлы вязались с трудом, к тому же он сопротивлялся - выскальзывала то одна рука, то вторая, то обе ноги сразу. Зато когда я увидела плотно увязанный тюк, по виду которого нельзя было сказать, что в нем лежит, мне стало намного легче – теперь я не видела потрясенного лица и темной, казавшейся огромной дыры на шее. Поэтому дальше я все делала намного хладнокровнее и без малейшего сопротивления со стороны организма.
До мужской половины домена я добиралась окружным путем – галереями перистиля, встретив по дороге только одного раба-садовника, который склонился над фуксиями и, кажется, меня не заметил. Воздух стремительно густел и становился сумеречно-синим, вечерняя прохлада заставляла меня нервно вздрагивать, а трава ласково льнула к босым ногам. По дороге я воображала себе, как в мой таблиний заходит кто-нибудь из рабов, чтобы прибраться, хотя они обычно не убирают комнаты по вечерам. Как они открывают тяжелый кованый сундук возле камина, хотя этого они не делают никогда. И как кому-то из них приходит мысль о том, что должно быть, этот странный предмет попал сюда не просто так.
Еще мучительнее оказалась фантазия о том, что, возможно, я ошиблась, и брат вовсе не мертв, а просто потерял сознание. И скоро придет себя, весь в крови, связанный и уложенный в виде тюка… К счастью, мне хватило выдержки, чтобы не броситься назад и не проверить.
В таблинии брата я сразу свернула в спальню, игнорируя донесшийся со стороны клетки с Ураном слабый шорох. Между снабженными многочисленными закладками книгами, беспорядочно разбросанными туниками и разным хламом - аккуратность Дэви в его импровизированной лаборатории не распространялась на спальню – я нашла плащ с подкладкой из меха и украшения, которые можно было бы выгодно продать, окажись он за пределами Вала. Затем подошла к окну и, поколебавшись, высунула руку наружу. С нарочитой грубостью дернула ветви плюща так, что они отделились от стены – будто кто-то неудачно схватился за них, пытаясь спуститься вниз.
Стены домена ответили едва слышным вздохом – это сам Город осуждал меня за варварский поступок по отношению к нему, который всех нас так любил. Но я только взмолилась: «Потерпи, пожалуйста, мне так плохо!». Зачем Дэви спускаться с помощью плюща, если я с легкостью попала в его таблиний, никем не замеченная? Не знаю, утомленно решила я, пусть отец придумает сам, в конце концов, это он у нас - взрослое и разумное существо. По крайней мере, нас он за таковых не считает, и с некоторых пор я даже готова с ним согласиться.
Пока я пробиралась обратно в свои комнаты по перистилю, мне то ли неслыханно везло, то ли рабы уже завершили в саду все дневные дела. Я так никого и не встретила, не было даже того раба, которого видела раньше. Только под кустом свирепо блестели стальными лезвиями в синих сумерках забытые садовые ножницы, остро напомнив мне о ставшей орудием убийства шпильке.
Я чуть не застонала вслух – брошенная мною посреди комнаты шпилька так и лежит там, пока я прогуливаюсь по ночному саду! К тому же я совершила еще одну ужасную ошибку – следы крови остались у меня на лице, и просто удивительно, что до сих пор этого никто не увидел. Я опрометью бросилась бежать по наполненным вечерними тенями галереям, и, когда влетела в свой таблиний, меня хватило только на то, чтобы прислониться к двери, дыша, как загнанная в угол крыса. А едва отдышавшись, я сразу бросилась к зеркалу и принялась умывать лицо. Потом вылила воду из кувшина в сад, а синяк на левой скуле, к счастью, почти незаметный, быстро прикрыла спускающимися на висок и скулы прядями.
Шпильку я тщательно вытерла о край туники и аккуратно положила ее на обычное место - в шкатулку с драгоценностями. Оставалось только сменить одежду и затолкать старую вместе с вещами Дэви туда, где уже лежал мой брат. И только после этого я, наконец, смогла позволить себе опуститься на ложе и с удовольствием зарыться лицом в приятно пахнущий лавандой чистый шелк. Думать уже ни о чем не хот елось - будучи бесконечно утомленной беготней, я закрыла глаза, точно зная, что мне недолго наслаждаться покоем. Когда в таблинии появились гости, мне даже не пришлось притворяться: страшная усталость навалилась на меня, словно я целый день упражнялась в особенно сложном танце. Поэтому когда меня разбудили стуком в дверь – у отца хватило такта постучать, хотя он выглядел чрезвычайно разгневанным, а между гордых бровей пролегла тяжелая озабоченная складка, очень идущая к надменной красоте лица – я вполне правдоподобно сделала вид, что меня только что оторвали от крепкого сна.
«Тигренок, ты никогда мне не лгала», - сурово начал отец, кладя руки мне на плечи и почти силой заставляя подняться с ложа. В голове промелькнуло насмешливое: «Не чаще пары раз в день», но я только сонно моргнула ресницами, стараясь держать голову так, чтобы спутанные после апатичного лежания на подушке пряди волос скрывали покрасневшую скулу.
«Да, отец», - выглянув из-за его плеча, я действительно встревожилась: а вдруг что-то пойдет не по плану или я сама сорвусь и сделаю какую-нибудь ошибку? Огромным усилием воли я заставила себя успокоиться, но продолжать разыгрывать волнение:
«А почему здесь столько рабов? Что-то случилось?».

URL
2009-07-23 в 12:53 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Твой брат был сегодня у тебя?» - спросил отец так, будто не слышал моего вопроса. Я собиралась ответить «нет», но вовремя сообразила: если они появились так быстро, значит, кто-то видел, как Дэви направлялся на женскую половину, всецело принадлежащую мне, поскольку я уже не помню, когда мать в последний раз была в домене мужа.
«Он был здесь час назад или около того», - я пожала плечами, чувствуя на них угрожающую тяжесть отцовских рук. Мне не было совестно – надо мной возвышался сид, который позволил ситуации зайти так далеко. Возможно, если бы он разрешил нам жить обычной для обитателей Валатерры жизнью, я смогла бы забрать Ежи и уехать с ним в какие-нибудь счастливые края, где нас бы никто не нашел. Как это в свое время сделал ты, кузен.
«Да, только Ежи от тебя отказался», - уныло напомнила я себе, и мои глаза стали влажными от горьких слез. Видимо, отец заподозрил, что перестарался, потому что его руки вдруг соскользнули с моих плеч, а голос прозвучал намного мягче:
«Мне нужно знать, когда он от тебя ушел, о чем вы разговаривали, и куда он собирался направиться дальше. Тигренок?».
«Я говорю правду - около часа назад. Думаю, он пошел к себе, куда же еще? - беспомощно ответила я. – Мы говорили о всяких пустяках… Ну, он выглядел странно, будто ему было о чем беспокоится. Сказал, что любит меня больше всех в нашем доме. Извинился, если доставил мне неприятности. Я не очень поняла, к чему он завел этот разговор…».
«Все ясно», - отец резко поднялся, заставив меня испуганно отшатнуться. Но он не обратил на мой страх никакого внимания, обращаясь к рабам:
«Обыщите дом. Если не найдете, соберите всех в атрии. Тигренок, постарайся не выходить из спальни, договорились? Я пришлю рабыню с горячим вином, чтобы тебе лучше спалось».
«Но я не жалуюсь на сон… А что все-таки случилось?» - наверное, вид у меня был взбудораженный, потому что отец рассеянно провел рукой по моим волосам – так, как стал бы успокаивать испуганную лошадь или чем-то переполошенную собаку.
Я снова почувствовала острый приступ отвращения – мы с Дэви значили для него не больше, чем выведенная в конюшнях домена редкая порода иноходцев.
«Видимо, твой брат каким-то образом сбежал. Этот стервец становиться все наглее. Когда я его найду – убью», - мрачно пообещал отец, а я едва не фыркнула: «Не беспокойся, это уже сделали до тебя».
Они ушли, а я прислушалась к своему сердцу. Оно уже не стучало так сильно, зато на висках выступили крупные капли пота. Еще около получаса я потратила на то, чтобы лихорадочно обыскать спальню и уничтожить даже самые маленькие пятна крови. Выпив вина, принесенного рабыней, я почувствовала себя намного лучше – спать не хотелось, а воображение разыгралось еще больше, но уже с хмельной удалью. Я лежала на ложе, заложив руки за голову, разглядывала сложную драпировку балдахина и представляла себе, как бросаю тюк с телом брата в бассейн. Прокрадываюсь обратно. А завтра - спокойно выхожу завтракать и разговариваю с отцом, разыгрывая огорчение по поводу побега Дэви. К счастью, я на хорошем счету, поэтому вряд ли подозрения падут на меня, особенно если я буду искренне расстроена. Отец не смирится с поражением: наверняка, организует поиски в Городах, на плантациях и за Валом, потратив на это солидную сумму из казны рода. Может быть, возьмет пару взяток на своей общественно полезной работе, чтобы покрыть расходы. Тем самым внимание от меня будет отвлечено окончательно.
А потом рабы станут менять воду в бассейне, как делают это всегда раз в месяц, и обнаружат то, что останется от брата, если тело само не всплывет раньше.
Типичный несчастный случай, или лучше сказать - идеальное убийство. Ни родной Город, ни я сама, ни стены таблиния – ничто не выдаст меня, если только я сумею дотащить тело Дэви до бассейна так, чтобы меня не обнаружили. Я подскочила на ложе – ну, и сколько уже времени я лежу здесь и мечтаю вместо того, чтобы действовать? Должно быть, поиски на территории домена закончились, и теперь отец разговаривает с рабами, собрав их вместе в атрии – он сказал, что в прошлый раз Дэви помогали рабы, поэтому и сейчас в первую очередь заподозрит их. Это займет у него какое-то время: сначала придется подождать, пока по специальному заказу изготовят и доставят Вино Правды - напиток, после которого не сможет солгать даже самый искусный лжец. Если, конечно, не промолчит. А поскольку отец приказал сделать всех домашних рабов, кроме Ежи, немыми – то это когда-то позволило Дэви долгое время благополучно выбираться из дома по ночам, а теперь сыграет на руку и мне. Попробуйте-ка расспросить немого – посмотрим, что он вам ответит!
Я улыбнулась своим мыслям: что ж, посмотрим, каково будет отцу наконец столкнуться с последствиями собственных решений! Думаю, это его сильно разозлит – как бы кого-нибудь ненароком не убил. Я рассмеялась и, сильно надеясь, что время выбрано правильно, осторожно открыла дверь таблиния. Едва слышным щелчком пальцев заставила магический шар потухнуть, погрузив мою спальню в синий полумрак, и вытащила тюк с братом в коридор. Мышцы напряглись от усилий, но я только почти до крови закусила губу, радуясь тому, что телосложением Дэви не слишком отличается от меня. Кого-нибудь вроде Марко я бы просто не смогла утащить, даже учитывая, что наша раса от природы обладает достаточно большой физической силой.
Шаг за шагом я преодолевала пролеты между колоннами, иногда останавливаясь отдохнуть. Магические шары радостно вспыхивали мне навстречу, но я гасила их тихими щелчками пальцев, оставаясь наедине с сумерками и тонкими, дрожащими на мраморном полу лучами луны. Пока я добиралась через всю аркаду до перистиля, мне уже стоило снова менять тунику – пот градом катился по спине, заставляя тонкий шелк намертво прилипнуть к коже. Возле портала в сад я остановилась, чтобы утереть пот со лба, и осторожно вгляделась в лабиринт зарослей. Где-то вдали раздался неясный рев – там располагался зверинец, куда мне нужно было попасть.
Я описываю свои действия так подробно, кузен, чтобы ты понял – в тот момент в моей душе не было ни малейшей тени раскаяния. Наоборот, впервые за долгое время после памятного разговора с Ежи, я чувствовала себя отлично и даже почти забыла об угрозе наказания. Должно быть, это все же - особое свойство нашей расы: опасность бодрит, азарт заставляет встряхнуться, интрига освежает. Жизнь на грани дозволенного пьянит, не хуже подогретого вина, а риск быть обнаруженным и подвергнутым каким-либо санкциям – только заставляет кровь бежать по венам горячее.

URL
2009-07-23 в 12:53 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Отец был неправ. Как был неправ и Дэви – нельзя взять что-нибудь одно и превратить в другое. Можно только наделить другое нехарактерными для него свойствами, сделав уродцем. Но свою сущность оно от этого - не изменит.
Итак, голова у меня была занята проработкой планов: как лучше утопить в бассейне собственного брата и стоит ли выбрасывать туда же одежду и окровавленные покрывала – не слишком ли это будет подозрительно? А мое тело тем временем перетаскивало тюк от одних великолепных по причудливости зарослей к другим, а затем - между остро пахнущих клеток со зверьем. Ночь стояла удивительно синяя, мутная, когда Луна почти ничего не освещает, и если бы я верила в существование неприкаянных мертвых душ, то всерьез задумалась бы о возможности встретить бледного, молчаливого Марко со следами рыбьих зубов на ввалившихся щеках. Хотя гораздо больше призраков я боялась людей - а вдруг отец прикажет обыскать домен еще раз? И словно в подтверждение моих мыслей, угрожающе рядом, в одной из клеток засмеялся проснувшийся шакал. Я замерла, пережидая его злобную истерику и чувствуя, как все тело ноет от неожиданной перегрузки. И тут же лай прервался, будто зверя что-то смутило.
В наступившей мертвой тишине я услышала тихий шелест. Его нельзя было списать на траву и ветви - именно такой шелест издает плащ, когда его подол тяжелеет от росы и волочится по земле. Неужели действительно призрак Марко? Это было бы еще хорошо. К сожалению, в нашем мире чудеса случаются крайне редко, верно, дорогой кузен?
Отпустив плотно связанные концы тюка и не обращая внимания на усталость, я задержала дыхание и прислушалась: все верно, это были чьи-то неторопливые, тихие шаги, теряющиеся в шорохе травы. Кто-то действительно шел вслед за мной, постепенно нагоняя. Что ж, тем хуже для него, даже отец считает, что я – очень способная девочка и быстро всему учусь…
Удивительно, но мои руки вдруг перестали дрожать, и я совершенно успокоилась. Бассейн был уже рядом – я не могла разглядеть его в темноте, но по моим догадкам оставалось шагов двадцать, не больше. А это могло означать лишь одно - кем бы из рабов ни был этот человек, ему не повезло вторгнуться в мой мир. Страшный, сто раз проклятый, полный отчаяния, особый мир - мой собственный веселый ад. У зубастых рыбин сегодня будет роскошный ужин, а этот отколовшийся от плиты кусок мрамора вполне подойдет – у него замечательно острый угол!
Я медленно, стараясь не издавать шума, опустилась на колено, одновременно подбирая камень. И уже собиралась подниматься, когда тонкая полоска месяца вдруг разорвала синий бархат небесного пледа, сразу осветив весь зверинец: меня с прилипшими к спине складками туники, огромные клетки с блестящими в них любопытными и злыми глазами, виднеющуюся вдали высокую кромку бассейна, большой подозрительный сверток из темных шелковых покрывал - и упавшую прямо на меня длинную, искаженную и потому тонкую тень.
Кто-то стоял за моей спиной и был ближе, чем я думала.
Я даже удивилась своему спокойствию перед лицом непосредственной угрозы: то ли в моем мире я уже настолько освоилась, что меня ничем не запугать и не удивить. То ли в нас действительно осталось нечто от предков из клана воинов Хаунга, которые занимались охраной границ и пограничных территорий дроу, заставляя бесследно исчезать всех, кто посмеет на них покуситься.
Иначе почему во мне поднимался, глуша остальные мысли, радостный инстинкт убийства, знающий только одно слово: «Действуй! Сейчас!». Даже если бы это был сам отец – боюсь, я бы не стала колебаться…
Тень покачнулась – человек, а может быть, сид сделал еще один шаг вперед, а свет, падающий с неба, почему-то стал нестерпимо ярким. Шагах в двадцати от меня в бассейне плеснула вода – рыбы ждали обещанного ужина с нетерпением, уже учуяв кровь даже на таком расстоянии. Хладнокровно сосчитав про себя до трех, я крепко зажала во влажной от пота ладони холодный, как лед, мрамор и быстро обернулась, одновременно вставая и занося руку для смертельного удара. По крайней мере, я очень надеялась, что мне удастся убить с первого раза и не доставлять ни ему, ни себе лишних мучений.
Ладонь разжалась сама, я не прилагала для этого никаких усилий.
В ярком сиянии месяца Ежи казался красивее обычного – меланхоличное лицо, показная изнеженность, неуловимо манерный поворот головы, искренняя добрая улыбка и огромные, прозрачно-серые, озерные глаза с особым внутренним сиянием. Словно во сне, я впервые отметила, что у нашего воспитателя действительно странный взгляд – ни у одного живого существа, достигшего зрелого возраста, не могло сохраниться такой чистоты, невинности и отрешенности. Как хрустальный бокал, в который забыли налить содержимое.
Такие глаза бывают у совсем маленьких детей, которые знают только теплоту материнского тела и еще не ведают, что впереди ждет – их собственный веселый ад.
Я невольно облизнула пересохшие губы, недоверчиво рассматривая своего любимого и начиная, наконец, понимать. Вино Молодости, которым отец поил понравившегося ему раба для того, чтобы сохранить ему жизнь и красоту – наверное, для человека ненормально жить так долго? Неужели в этом – и скрывается истина? Никто и никогда не интересовался рабами – откуда нам знать, как на людей действует наше эльфийское искусство чар, о котором понятия не имеют человеческие маги?
Или, что еще хуже, - отец прекрасно знал?! Я ужаснулась - возможно, Ежи не так уж виноват в том, что отверг меня? Может быть, он вообще не способен испытывать что-то большее, чем преданность хозяину и неподдельную привязанность к его детям? Может быть, вся цепочка его идеалистических представлений о мире – не больше, чем игра дремлющего разума, даже в бесконечном полусне продолжающего свой иллюзион, предназначенный для того, чтобы обманывать самого себя? Интересно, что бы стало со мной, если бы меня год за годом заставляли принимать наркотик, притупляющий способность чувствовать и трезво оценивать происходящее? Боги, как же я ошиблась, не будучи в силах даже вообразить, что Ежи может чем-то отличаться от меня! А я-то еще обвиняла Дэви в эгоизме! На какой-то момент мне вдруг остро захотелось умереть самой, а мои щеки порозовели, как от выпитого подогретого вина, название которому «стыд»… Я судорожно выдохнула, глядя в лицо Ежи – ну почему, почему он именно такой? Как бы мне хотелось прижаться к нему, ласково погладить по скулам горячими ладонями, вдохнуть аромат длинных и гладких волос русого цвета! Только раз почувствовать его близость – и тогда можно умереть. Да и зачем оно вообще нужно, это бессмертие, если приносит одни разочарования?…
А потом упавший наконец кусок мрамора оборвал мои лихорадочные размышления звонким звуком, показавшимся буквально оглушительным. Ежи удивленно поднял брови, глядя на тюк, и я опомнилась с нехорошим предчувствием. Сейчас он задаст вопрос, и мне придется что-нибудь ответить. Ни одного приемлемого ответа в голове не возникало, поэтому я не придумала ничего лучше, чем опередить его:
«Зачем ты здесь?»

URL
2009-07-23 в 12:54 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Доминус беспокоится. Он отправил меня проверить, спишь ты или нет», - послушно ответил Ежи и вновь разомкнул губы, чтобы обрушить на меня тяжесть моего преступления, но не успел. Мне опять неслыханно повезло: раздавшийся совсем рядом звук хрустнувших ветвей заставил нас обоих вздрогнуть. Кто бы ни шел вслед за нами, он не собирался скрываться. Ситуация осложнялась, нужно было срочно что-нибудь предпринять, вот только – что именно?...
«За мной!», - шепотом приказала я и, движимая далеко не разумом, а все тем же унаследованным от предков инстинктом, метнулась к клеткам, даже не заметив, кто в них находился, в сторону, противоположную хрусту ветвей. Я не сомневалась, что Ежи побежит следом – он слишком привык повиноваться приказам, и первым, что я услышала, вбежав в таблиний, был его встревоженный голос:
«От кого мы прячемся? Что случилось?».
Обернувшись, я вскинула голову с первым попавшимся лживым объяснением, готовым сорваться с уст. И – неожиданно поняла, что не смогу солгать.
В хрустальный графин не наливают чернила. Нельзя лгать человеку, который невиннее, чем ребенок, но готов отдать многое, чтобы защитить тех, кто рядом. Может быть, Вино Молодости продлило ему жизнь и придало его взгляду эту прозрачную чистоту, но, как бы то ни было, он искренне верил в то, чему нас учил. Я выложила ему всю правду от начала и до конца – дрожащим, срывающимся на слезы голосом.
Он слушал меня очень внимательно, выражение его лица не изменилось, даже когда он начал убеждать меня пойти к отцу и все рассказать. Эти глаза, наполненный добротой, я не смогу забыть никогда – Ежи вел себя точно так же, как когда успокаивал Дэви после ссоры с отцом. Я знала, что он не осуждает меня, и это было все равно, что оказаться под надежным щитом, защищающим даже от собственной совести.
А когда к моим волосам прикоснулись теплые, нерешительные пальцы, я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Ежи погладил меня по голове, а потом поспешно убрал руку и мягко сказал:
«Отдохни немного. Если ты не против, то я пойду в атрий и попытаюсь узнать, что думает твой отец».
Я сонно кивнула – усталость опять охватила меня, совершенно измотанную этой ночью, – и напомнила:
«Ты дал обещание…».
«Я никому не скажу, моя девочка», - успокоил меня Ежи, накинул промокший от росы плащ и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Его шаги затерялись в коридоре, а я закрыла покрасневшие от слез глаза и принялась покачиваться на волнах блаженной дремы, все еще ощущая тепло любимой руки на волосах.
Мне вспоминалось раннее детство. Тогда мы с Дэви обожали носиться по галереям, цепляясь туниками за ветви плюща, опутывающие мраморные колонны. Это была наша любимая игра, ее выдумал брат, назвал «Поймай вора» и заразительно смеялся, хватая меня за плечи. Его смех был непритворным – веселым, ехидным, но совсем не злым. Я боролась с упорством зверька, стремящегося на волю, но когда уже думала, что заработала свободу, брат вдруг ставил мне подножку, и мы оба оказывались в объятиях изумрудной травы, распугав живущих там бабочек и птиц.
А потом, вволю наигравшись, мы бежали к Ежи, который поднимался навстречу с ближайшей скамьи – еще совсем молодой, стройный, улыбчивый и уже обладающий свойством вызывать необъяснимую симпатию. Ненавязчиво уклоняясь от детских нежностей, он звал рабов, чтобы те привели его подопечных в порядок, а затем отводил нас в дом, где ждал отец, казавшийся тогда самым сильным и справедливым существом на свете…
Широко распахнув глаза, я быстро обвела взглядом комнату. Сердце вдруг зашлось в тревожном стуке - я снова забыла про то, что время имеет свойство бежать быстрее, когда тебе этого совсем не нужно. С того момента, как Ежи покинул мой таблиний, прошло не меньше часа. Значит, случилось что-то непредвиденное - говорят, женская интуиция гораздо чаще предупреждает об опасности, которая грозит не ее обладательнице, а тому, кого она успела полюбить.
Поэтому я быстро провела гребнем по волосам, даже не пытаясь сделать из них подобие прически, и поспешно вышла из таблиния. Когда я нашла отца, отдающего приказы рабу-управляющему, то постаралась придать лицу подобающее сиде выражение высокомерного спокойствия. Должно быть, у меня неплохо получилось, если отец не заметил того, в каких растрепанных чувствах я находилась. Впрочем, он и сам был необъяснимо мрачен и, увидев меня, досадливо скривил губы.
«Ты не вовремя, Тигренок, - твердо произнес он. – У меня грустная новость. Твоего брата убили».
«Дэви умер?» - переспросила я ошеломленно. Правда, пытавшаяся докричаться до меня с помощью детских воспоминаний, выбрала самый неудобный момент, чтобы всплыть наружу. Она открылась мне так внезапно и оказалась настолько душераздирающей, что я, вдохнув, пару секунд совершенно не думала о выдохе.
Я убила своего брата.
Я убила Дэви - того, кто с самого детства поневоле делил со мной одиночество отцовского домена, ни разу не предал меня и даже пытался помочь. Тогда как я совершила настоящее предательство: сперва поссорив с отцом, а напоследок – убив собственными руками. Возможно, малыша Дэви, который умел смеяться с ехидным очарованием, я убила еще раньше – в тот момент, когда оттолкнула и оставила наедине с безвыходным одиночеством. Прижав ладони к лицу, я вздрогнула от нахлынувшего чувства вины и не сразу поняла, о чем продолжает говорить отец.
«Да, его убил ваш воспитатель, - подтвердил он и добавил: – Но не волнуйся, я уже приказал подготовить все к оживлению. Завтра ты снова сможешь его увидеть».
Я отняла руки от лица, взглянула на отца и озабоченно нахмурилась – и почему я, зная, на что способна наша магия, не подумала об этом раньше? «А если бы подумала – то сразу пошла бы к отцу?» - горько усмехнулась я, точно зная ответ. Наверняка ты его тоже знаешь, кузен. Сразу после убийства больше всего на свете меня волновало, чтобы Ежи ни в коем случае не увидел, каким чудовищем стала его «маленькая девочка».
Если бы я вовремя вспомнила про оживления, то, не размышляя долго, в лихорадочной горячке этой ночи убила бы Дэви второй раз – мысленно, отказавшись идти к отцу. Может быть, потому и не вспомнила…
«Что ты сказал про Ежи? – озарило меня, и я рассмеялась, сама различив в своем смехе истеричные ноты. – Это невозможно. Нет, это даже просто смешно! И ты считаешь, он способен на убийство?».
«Признаюсь, я тоже не ожидал. Но он все рассказал и понесет заслуженное наказание. Или ты хочешь, чтобы убийца остался безнаказанным?», - отец в упор посмотрел на меня. Это был внимательный, прищуренный взгляд, очень похожий на взгляд Дэви, когда он о чем-то серьезно размышляет. Меня вдруг передернуло.
«Этого просто не может быть», - я провела ладонью по лбу, откидывая назад распущенные пряди волос. Странно, но руки не дрожали. Взгляд отца скользнул по синяку на моей скуле, и он помрачнел еще больше. А мне уже было все равно, что случиться дальше:
«Спроси его сам – он даже не знает, как был убит брат. Потому что не может этого знать…».
«Тигренок», - сказал отец и замолчал, ничего к этому не добавив и словно предупреждая – если я сейчас зайду в своих откровениях слишком далеко, пути к отступлению уже не будет. Я гордо подняла голову, прекрасно понимая, что в гневе он вполне мог меня ударить. Но, в конце концов, я натворила уже достаточно глупостей, и если в моих силах что-либо исправить, я непременно должна это сделать.

URL
2009-07-23 в 12:54 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Из-за Дэви, которого я предала, и из-за Ежи, который не нарушил обещания, а просто и бесхитростно пожертвовал ради меня своей устоявшейся, спокойной жизнью.
Хоть раз в жизни я должна поступить так, как поступила бы на моем месте чистокровная сида, обладающая достаточным достоинством, чтобы самой ответить за содеянное.
«Это я убила брата. Шпилькой для волос, воткнутой в шею. Потом завернула в покрывала из гостевых комнат и хотела утопить в бассейне с пираньями», - быстро, пока мне не успели возразить, сказала я, и, выдохнувшись, замолчала.
Больше в эту ночь я не сказала ничего. Я отмалчивалась так успешно, что отец, который попытался расспросить поподробнее, то срываясь на крик, то переходя на подозрительно мягкий, уговаривающий тон, наконец, просто приказал увести меня в таблиний. Напоследок он выразил свою отцовскую заботу тем, приставил ко мне толпу рабынь. Видимо, опасался, что я что-нибудь с собой сделаю, тогда как я уже испортила все, что могла, и теперь мне оставалось только дожидаться неминуемой расплаты. Я ничуть не сомневалась, что после оживления брат расскажет все – ему придется спасать свою шкуру, убийство заостренной шпилькой действительно очень похоже на самозащиту от насилия.
Собственно, я оказалась права и на следующий вечер подтвердила слова Дэви, сидя напротив брата за столом. Перед этим я продремала целые сутки под легким наркотиком, который мне дали с горячим вином, - методы отца продолжали быть достойными потомков дроу. И пока я говорила, взгляд отца, устремленный на меня, был наполнен такой брезгливостью, будто он увидел перед собой что-то очень неприятное.
Зато Дэви посмотрел в мою сторону с выражением, которое мне было очень трудно перенести. Мне даже не удалось его разозлить – во взгляде брата читались восхищение моей смелостью и грустная ирония оттого, что мы с ним уже не на одной стороне в борьбе против всего мира. А еще через день отец приказал нам обоим в срочном порядке убираться куда-нибудь подальше от Валатерры и не возвращаться без позволения под угрозой лишения имени рода. Должно быть, у него, наконец, открылись глаза – «идеальное» воспитание превратило нас в странных уродцев, не способных прижиться ни на родине, ни где-либо еще. Так что теперь мы появляемся в Городах только с письменного разрешения родителей, и каждый раз рядом со мной всегда находится один из рабов отца, который убирает с моего пути острые колющие и режущие предметы.
Что касается Дэви, то во время редких встреч с отцом они ведут себя весьма по-светски. Словно обходят друг друга стороной – как два хищника на одной территории или как бывшие враги, заключившие перемирие. Брат прекрасно знает, что пока он ведет себя спокойно и не настаивает на возвращении, от нас будут откупаться неплохими деньгами, которые позволяют путешествовать по миру в свое удовольствие и не оглядываться на последствия поступков. Зато с матерью Дэви быстро нашел общий язык – кажется, она гордиться своим выросшим, красивым и умным сыном. Немудрено, при необходимости брат умеет показать только лучшие стороны своего непростого характера. А вот отец понимает, что малейшая «гениальная» мысль, забредшая в голову его отпрыска и посчитанная достойной выполнения, может стоить ему репутации. Поэтому он предпочитает, чтобы мы находились где угодно, только не дома.
Мне кажется, он всерьез напуган тем, что у него получилось. Не могу сказать, что не злорадствую по этому поводу – скажем так, не слишком часто. Не чаще пары раз в день.
В целом, за исключением периодических приступов хандры, меня вполне устраивает существующее положение дел. Если кого оно на самом деле не устраивает - так это Дэви. Скорее, брат примирился с ним, как в свое время терпел вынужденное заточение. Он всерьез считает, что у него отобрали нечто ценное - вероятно, мечту о том, что когда-нибудь он сможет выбраться на свободу и пройтись по благоухающим улицам Города - в надежде встретить тебя, дорогой кузен. При встрече ты сумел шокировать его – тем, что сам ушел оттуда, где, как считает брат, нам самое место. Он вспоминает об этом даже здесь, в Карсе.
А я слушаю его непринужденную болтовню и понимаю, что с каждым днем ненавижу его все больше.
Возможно, ты спросишь, почему я не покинула брата, чтобы разыскать Ежи где бы он ни находился? Проснувшись после наркотика, я отправилась к отцу, чтобы на коленях вымолить у него возможность увидеть своего любимого – естественно, под присмотром других рабов, внимательно следящих за тем, чтобы мы не делали глупостей. Впрочем, ни о каких глупостях не могло быть и речи - мы успели лишь немногословно поговорить, и, в основном, речь шла о Дэви.
«Пожалуйста, будь рядом с братом, - попросил Ежи, и голос у него был точно такой же, каким когда-то он рассказывал нам сказки перед сном. – Не ищи меня. Пообещай, что не бросишь его одного. Ты – единственная, с кем ему будет хорошо. И тебе с ним – боюсь, тоже…».
«Мне будет хорошо только с тобой, - я знала, что мне нельзя плакать. Знала, но слезы все равно делали мои скулы влажными, и я даже не трудилась их смахивать. – Почему ты меня не любишь? Это несправедливо!».
«Нам никто не обещал, что всегда все будет справедливо, моя девочка. Значит, не на кого и обижаться», - ответил Ежи. Он выглядел более бледным, чем обычно, но держался спокойно, как если бы еще не до конца осознавал, что тоже покидает отцовский домен. И одни Боги знают, куда Судьба занесет его дальше. Я только надеялась, что это будет хорошее место – если он сам просит меня не ехать за ним, значит, остается уважать его решение.
Меньше всего на свете я хотела повторить собственную ошибку.
«Мы не сможем быть вместе, это невозможно, но ты не права, я люблю тебя… Видят Боги, я вас обоих люблю, мои нежные детки», - серьезно добавил он, и я, опустив голову, пообещала, готовая сделать для этого человека все и даже еще немного больше.
Это был последний раз, когда я его видела. Я знаю, что отец продал его сразу же после того, как мы с Дэви сорвались с привычного места и уехали - в первую попавшуюся на карте страну. Иногда я представляю себе, как Ежи уходит – своей легкой бесшумной походкой, в легком светлом плаще, развевающемся на ветру, не позволив провожающему его рабу взять себя за плечо. Красивый, печальный и неприступный, как вершины Гор Девяти Сомнений.
Но я не жалею о своем решении. Более того – оно помогает мне держать себя в руках и улыбаться брату в ответ на его болтовню. Так бывает, что порой для того, чтобы доказать свою любовь, нужно сделать только одно – отказаться от нее или даже исчезнуть, раствориться среди лиц и событий, чтобы любимый был счастлив в других краях с кем-нибудь, совсем не похожим на тебя. Даже если без этого совершенно не чувствуешь себя живой.
Боюсь, это – единственное, чему успел научить меня Ежи. Но не красивыми, сладкими словами.
Тем, что отправился к отцу и взял мою вину на себя.
И все же – из него вышел неплохой воспитатель, не правда ли, кузен?».


Она опаздывала. Должно быть, бегала по лавкам, покупая вино, безделушки и духи. Она могла бы покупать подарки для друзей, но у них не было никого, кого они всерьез могли бы назвать друзьями.
Им всегда хватало их самих. Никто больше в этом мире не был им нужен.
Он взглянул на постель – идеально заправленное белье нежной расцветки, огромный балдахин. Они уже давно ни в чем себе не отказывали: он обожал роскошь, считая ее заслуженной платой за свои старания, а она просто получала удовольствие – фактически, весь уют был создан ее руками, и даже грубые плотники, чинившие крышу, столкнулись с ее несгибаемой волей, когда дело касалось дома и его обитателей. Улыбнувшись, он огляделся в поисках последних следов ее присутствия. Нашел почти сразу: на трюмо, заполненном разнообразными склянками с маленькими женскими хитростями, в хрустальной вазе стояли три белые гвоздики. Она любила гвоздики, а он находил их слишком неприхотливыми, предпочитая пышные, вычурные розы.
Допив коньяк из небольшого пузатого бокала, он сел за трюмо. В украшенной голубыми рюшами кроватке зашевелился Авель. Впрочем, малыш тут же затих - Авель вообще был довольно спокойным ребенком, редко плакал и еще реже чего-то требовал, а лучше всего спал тогда, когда на кровати с балдахином происходило нечто, свидетельствующее о том, что настоящая любовь со временем только возрастает.

URL
2009-07-23 в 12:54 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Он позволил себе растроганную улыбку, вспоминая последнюю ночь. Накануне они зашли в лавку и купили анжуйского и красной икры. И весь оставшийся вечер провели втроем в их богато обставленной (его стараниями), и уютной (ее стараниями) спальне. Только втроем - и этого было вполне достаточно.
Ребенок снова завозился в кроватке, и он подошел посмотреть на малыша. Младенец сжал маленькие, но уже красивые и тонкие пальчики в кулачки. Авель был еще слишком крошечным, но маму он узнавал всегда, приветствуя радостной улыбкой. С отцом дело обстояло сложнее, но он был уверен, что это ненадолго. В конце концов, все дети растут.
Его взгляд снова вернулся к постели. Когда она вернется, они выпьют немного шипучего анжуйского, а может, даже крепкого аквитанского коньяка. И подарят друг другу первый поцелуй - это будет жест бесконечной любви и неизменной дружбы, где нет места предательству. В своем воображении он с удовольствием смаковал подробности, точно зная, как все произойдет. По их телам разольется тепло, он распахнет в стороны воздушные волны ее пеньюара. Ее нежная рука прикоснется к его широким, вспотевшим в жарком воздухе плечам. Это будет прекрасно, как танец светлячков темной ирландской ночью. Сквозь музыку любви они будут слышать биение своих сердец, и ему будет казаться, что здесь, на этой постели с балдахином, наконец, пересеклись прошлое и будущее.
Потому что в следующем году они будут точно так же лежать в объятиях друг друга, и точно так же они лежали здесь в прошлом, наслаждаясь близостью. В такие дни они с удовольствием бездельничали в постели, и Авель всегда был рядом с ними – удивительно спокойный малыш, всегда затихающий, когда они занимались любовью. Казалось, он прислушивается к звукам постельной возни, как если бы они были аккордами потрясающе нежной мелодии…
Авель, их обожаемый малыш, был такой же, как всегда. И год назад, и сейчас, и годом позже. Серо-зеленые, все еще расфокусированные глаза, острые черты лица, точеный, чуть курсносый носик и уже сейчас - упрямый, явно мужской подбородок. Он гордился своим ребенком, который взял от родителей самое лучшее и обещал вырасти в настоящего красавца.
Если, конечно, вырастет вообще.
Он почувствовал, как лоб прорезает глубокая, нехорошая морщина. Авель сразу ощутил его настроение – беспокойно зашевелился, лицо некрасиво сморщилось, точно малютка готовился заплакать, тонко и жалобно - как это умеют делать обиженные или разозленные младенцы. И должно быть, поэтому ему неожиданно показалось, что в чертах Авеля промелькнуло что-то чужое, не принадлежащее ни отцу, ни матери.
-Почему ты не растешь? – пробормотал он, глядя на ребенка.
На Рыбацких островах была легенда о маленьком народце, которых называли чахкли. Крохотные человечки жили под землей, помогали заблудшим охотникам и, в целом, были образцом дружелюбия. Саамы ловили их с помощью нехитрой уловки: начинали заматывать на себе сеть, а маленький человечек повторял за ними - из-за своего непомерного любопытства чахкли непременно хотели узнать о людях как можно больше. Поэтому вполне могли украсть у матери младенца, а на ее место подложить своего подкидыша, чтобы он пожил среди людей и всему научился. Конечно, все это – только бабушкины сказки, никаких чахклей не существует. Как, впрочем, и пикси – всего лишь игра чьего-то воображения. Просто ему вдруг подумалось, что, наверное, это странно – когда ребенок который год все так же беспомощно лежит в своей нарядной кроватке.
И который год он все такой же – маленький и беззащитный, требующий внимания и внимательно наблюдающий за ними из украшенного рюшами кокона, как какое-то хищное насекомое.
Он поморщился – сравнение, пришедшее ему в голову, нельзя было назвать очаровательным, да и на душе почему-то стало далеко не так спокойно, как раньше. И кстати, который год? Сколько времени они уже провели в этой спальне за игрой в слова, распитием анжуйского и другими интересными занятиями? Сколько лет они вместе ходят по лавкам и наслаждаются близостью друг друга?
Почему их замок называется Зимний – уж не потому ли, что время здесь внезапно застыло, как затянувший реку лед? А они – всего лишь случайно пойманные в ледяные оковы, не успевшие вовремя улететь мотыльки?
В комнате повеяло холодом. Он вдруг ощутил тоскливую пустоту – словно увидев уходящий призрак безмятежного, идеального счастья. А ребенок разомкнул нежные розовые губки и все-таки расплакался, отчаянно и горько. Он бросился к кроватке, но застыл - детские рыдания слишком уж громко прозвучали в мертвой тишине. Ему показалось, что они отозвались эхом даже в самых дальних уголках замка, где не ступала нога человека.
И таких уголков в замке было – подозрительно много.
-Черт! – оставив кроватку с плачущим младенцем, он сел на софу возле трюмо и обхватил голову руками, взъерошив темные волосы. Какая-то мысль настойчиво прокладывала себе дорогу между греющих душу воспоминаний - он обожал подолгу ласкать ее соски, слегка выкручивать и прикасаться к ним жадными, сильными губами. Окружающее внезапно показалось замысловатой ловушкой. Набравшись храбрости, он заглянул в зеркало – оттуда на него напряженно посмотрел высокий, широкоплечий мужчина со строгим лицом, узкими губами и упрямым, тяжелым подбородком, передавшемся Авелю по наследству.
С серыми глазами чуть навыкате и перебитым носом с небольшой горбинкой.
-Ч-черт! – снова тоскливо выругался он.
Это была ночь, достойная описания в модных этим сезоном в Лионе авантюрных романах – опасное и наглое ограбление ювелирной лавки, превратившееся в отчаянную стычку с городской охраной. Очень много крови и огонь вспыхнувшего пожара – кто-то опрокинул масляную лампу. Черные клочья дыма заволакивали небо, кто-то добивал раненых противников - не стоило оставлять свидетелей, видевших их лица, кто-то уже подсчитывал на счетах в экипаже выручку. А Ветка, хрипло матерясь на жаргоне кварталов Карузель, зажимал окровавленный, свернутый на сторону нос, зная, что до лекаря им сейчас - как до звезд. Да нет, до звезд, похоже, проще…
«Тик-так» - укоряющее сказали механические часы в голове Стефана по прозвищу Ветка, и он замер перед зеркалом, вглядываясь в собственное лицо.
Он даже не успел заметить, чем его ударили - было темно. У него в руке оказался короткий, запрещенный для ношения на территории города меч, поэтому нападавший, кем бы они ни был, сразу же рухнул на дощатый уличный настил и забился там в последних судорогах, как вытащенная из воды рыба. В воздухе характерно запахло свежевспоротыми внутренностями, позади крикнули об отступлении, и Ветка побежал обратно к экипажам, так и не успев почувствовать боль.
Которую почувствовал уже позже, сидя в экипаже среди мешков с чистым, полновесным золотом. Он хорошо запомнил эту ночь. Это было почти красиво – когда густой дым, словно мрачный предвестник гибели, покрывал зловещими пятнами черной проказы серое ночное небо. Их никто не преследовал, все были заняты, огонь перекинулся на соседние здания – в то утро выгорело около половины Сен-Дени. Позже лекарь вправил кость, но не слишком удачно, а потом Ветка передумал обращаться к магу, чтобы вернуть себе прежний облик – как ни странно, знакомые женщины тут же принялись охать от восторга. Пожав плечами, Стефан вообще перестал обращать на свой нос внимания – у него хватало других дел, весьма далеких от анжуйского в постели.
И даже не потому, что он не любил этим заниматься - просто всегда получалось, что у него не хватало времени...

URL
2009-07-23 в 12:55 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
"Это - не моя голова!" - с ужасом понял он и обернулся на знакомый голос.
Ветка узнал бы его из тысячи, навсегда запомнив еще с пятилетнего возраста. Этот голос втайне управлял им всю жизнь, тихо и бархатно рассказывая, на что стоит надеяться. Как результат - при встрече с первой же вампиршей Стефан оказался готов пожертвовать всем, лишь бы прикоснуться к той сказке, которую ему когда-то так неосторожно пообещали.
Все его надежды рухнули - одна за другой, как глупый карточный домик на зеленом сукне ломберного столика. «Иногда мне кажется, ты ненавидишь весь мир», - порой говорил Руди, а Ветка равнодушно пожимал плечами: «Мне на него плевать».
-Почему он плачет? Что ты уже успел ему сделать? – зло поинтересовался Тапи прямо от двери, быстро подходя к кроватке и осматривая моментально притихшего малыша.
-Ну наконец-то! – вырвалось у Ветки, он обернулся на софе, внимательно рассматривая в рассеянном золотистом свете канделябров стройную, изящную фигуру того, кого искал так долго. Вот интересно, он нарочно носит эти приталенные камзолы дурацкого зеленого цвета молодой листвы, подчеркивающие бедра? Неужели и впрямь пытается быть похожим на женщину?
-Постой, ты был женщиной?! Напомни мне вынести благодарность баргулу, его иллюзия – отлично ездит по мозгам! – сухо заключил Стефан.
-Разве что в твоем сне, мой драгоценный. Надеюсь, ты хоть выспался? - мэтр закончил укачивать малыша и подошел к Ветке. Улыбнулся, положив ладони на чужие плечи. Ветка машинально потерся щекой об одну из них, ощутив, какое нежное у его любовника запястье. Тапи много времени проводил на кухне, он всегда умел работать, но у вулина мозоли и царапины заживают моментально… Впрочем, судя по всему, он уже тоже не вулин.
Это было невероятно.
Чертова иллюзия опять смогла взять над ним верх! Как раз в ту минуту, когда Ветка уже праздновал победу – он благополучно миновал пресловутый туман, позвонил в потемневший от времени дверной колокольчик Зимнего замка и дождался, пока ему откроют. Вышедший из тепла человек с распущенными темно-рыжими волосами до лопаток улыбнулся навстречу – своей обычной, славной и открытой улыбкой счастливого существа. Ветка даже удивился - неужели все будет так просто? Баргул решил, что пришла пора для перемирия, или это новая ловушка? Может быть, это вовсе не Тапи, а иллюзия, его искусно смастеренный двойник?...
-Я пришел. Ты рад? - выдавил он из себя, и почему-то его голос был хриплым, словно простуженным в морозном воздухе сопок.
-А не все ли равно? Ты же всегда приходишь. Даже если я не хочу, - высокий, красивый и вызывающе молодой Тапи сделал шаг вперед и прижался к нему, уцепившись напряженными, сильными пальцами за отвороты меховой куртки. Темно-золотистые ресницы были опущены, и Стефан услышал, как бьется его сердце. Оно билось вполне по-человечески – шальное, горячее и перевозбужденное. Ветка осторожно уткнулся перебитым носом в макушку Тапи, чтобы проверить.
Волосы оттенка потемневшего золота знакомо пахли - чем-то непонятным, но очень приятным. Без сомнения, это был Тапи, а не очередная иллюзия. У него даже дух захватило от самодовольного, радостного ощущения победы. Он победил, потому что изменил установленные кем-то другим правила и принялся играть по своим собственным, придуманным на ходу. И тем самым доказал, что победить систему – возможно. Впрочем, и это не самое важное. Самое важное - Тапи здесь, расслабленно молчит в его объятиях, как будто ничего говорить и не следует. Как будто так все и должно быть. И он был полным идиотом, что не понимал этого с самого начала.
А потом – наверное, что-то случилось. Словно хитрая иллюзия только и ждала, чтобы в последнюю секунду сорвать маску и показать торжествующее лицо.
-Ты хотел бы видеть меня женщиной? – вполне мирно спросил Тапи, и Стефан честно признался:
-Так было бы намного проще.
-Бывает. В детстве я хотел уметь летать, – согласился Тапи, наклоняясь, чтобы легко прикоснуться к губам Ветки своими – теплыми и влажными, с горьким привкусом – скорее всего, глоток-другой пунша. Усмехнувшись, последний напомнил:
-Ты умеешь летать. Ты же вулин.
-Левитация не в счет, ее любой завалящий маг сотворит, - отмахнулся Тапи. Зеленые глаза ласково моргнули - мэтр казался вполне довольным жизнью. А вот Стефану было здорово не по себе. В детской кроватке снова зашевелился Авель. Он уже не плакал, но Ветка все время чувствовал на себе недетский, серьезный и даже пронзительный взгляд.
Его вдруг пробрала дрожь. Ну, замечательно: теперь иллюзия сделала новый выверт - стала слишком уж дружелюбной. Сидеть в роскошной, со вкусом обставленной спальне, с улыбчивым, всем довольным Тапи, медленно глотая обжигающий пищевод дорогой коньяк – это было так тепло и уютно…
Как будто он был дома.
Плесков не имел к этому никакого отношения. Как и маленький рыбацкий поселок, где он встретил Тапи. Как и все Лионское королевство. Весь мир не имел к этому никакого отношения. Он всегда хотел очутиться именно здесь – и тогда, когда пытался остановить кровь из носа в экипаже после ограбления, а в мешках звенело чистое золото, дающее право на роскошь и власть. И когда лежал в луже собственной крови посреди Марэ без единого экю в кармане, думая только о том, чтобы ребята из коски Дю Га не догадались свернуть в маленький, незаметный проулок. И в особняке Шерпантье, среди тех, кто его боялся, и в Призрачном замке среди тех, кто втайне его презирал, и даже в тот момент, когда прощался на берегу моря с сероглазой девушкой, потому, что она не могла дать ему это ощущение – что он находится там, где должен быть.
На своем месте.
Именно так он чувствовал себя в комнате для особых гостей в "La Lune", где понятия не имели о том, как сладка власть и какие чувства испытываешь, отомстив и стоя над еще неостывшим телом. Но - где были рады каждому переступившему порог. Это прекрасно чувствовали посетители: они слетались в заведение Тапи, как осы - на щедро усыпанное сладкой пудрой медовое пирожное.
И сам он, надо признать, – тоже слетелся…
Стоп. Это уже никуда не годится. Ветка зло и весело рассмеялся, заставив Тапи у него на коленях встревожено нахмуриться. Похоже, создатели иллюзии ни в чем не знают меры – теперь они сделали ее чересчур уж приторной. Его опять заманили в ловушку, сильно смахивающую на густо сваренный сладкий сироп. Они явно рассчитывали, что та муха, которая решила помочить там лапки, никогда не имела дела с мафией.
Те, кто здесь всем заправляет, крупно просчитался. Ему нужна надежная гавань, а не медовая ловушка с глупыми мухами, путающимися лапками в патоке. Закончив смеяться, Ветка резко выдохнул, чувствуя, как объятия мэтра становятся жарче - как будто его пытались отвлечь от нехороших мыслей столь простым и привычным способом. Ловкие пальцы Тапи, которые могли бы принадлежать профессиональному шулеру, но принадлежали – одному из лучших поваров Лиона, скользнули вниз по широкой груди Ветки, распутывая сложную шнуровку рубахи. Это был уже даже не намек, а прямое приглашение, но у Стефана оно вызвало только все еще злой прищур - пожалуй, сегодня Авель не дождется любимого зрелища. Жаль, конечно, его расстраивать…

URL
2009-07-23 в 12:55 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Значит, я тебя нашел, - наконец, поверил Ветка и медленно растянул узкие губы в ухмылке. - Собирайся, хотя, думаю, собирать нечего. Полагаю, нам здесь ничего не принадлежит. Хотя, если честно, балдахина жалко, в Лионе я такой вряд ли найду. Если только на заказ - напомни пробить связи с гильдией королевских мебельщиков.
Тапи заглянул Ветке в лицо с выражением глубокой озабоченности. Зеленые глаза уже не сияли, и это был скверный знак.
-У тебя что, депрессия? Кажется, мы собирались провести вечер вдвоем? Считая нашего сына – втроем.
-Я не знаю, что такое депрессия, - ответил чистую правду Ветка. Он уже и не помнил, когда ему в последний раз было по-настоящему грустно – как-то не хватало времени. Не было его и сейчас.
- Мы должны уйти отсюда как можно скорее, - распорядился он. - Пока этот мудак баргул опять что-нибудь не выкинул. У меня есть план...
-Я бы удивился, если б у тебя его не было, - прервал его Тапи, разорвал объятия и отошел к кроватке, где молчал затихарившийся Авель. Стефан удивленно посмотрел в его сторону:
-Ты чем-то недоволен или мне показалось?
-Зачем нам куда-то уходить? – поинтересовался мэтр, и Ветка, наконец, обратил внимание, что голос у него, несмотря на видимое спокойствие, довольно напряженный. Словно он нервничает и сам не понимает, почему. - Все рестораны и пабы уже закрыты. Оперы сегодня нет. К тому же, пока мы здесь, я за нас обоих спокоен. В смысле, за тебя - мне не нравится, как на тебя смотрят все эти рыжеволосые кошки, - добавил Тапи и улыбнулся шевельнувшемуся малышу.
-Чувствую себя как тот придурок, который заблудился в трех соснах. Ну и возле которой мы сейчас? Может, уже пора бросать хлебные крошки? – мрачно предложил Стефан, и ему вдруг вспомнились тридцать гордых ладей и княжеский плащ.
Да и красные сафьяновые сапоги были вполне ничего, в Лионе таких не купишь, там сейчас все больше каблуки в моде…
Бывший вулин озадаченно замолчал. Это что получается? Он прожил целую жизнь прежде, чем понять - им просто играют, кто-то залез ему в мозги и теперь нагло наводит там свои порядки. Но то, что происходит сейчас – мало похоже на его фантазии. В его голове просто нет места уютным замкам, блаженному безделью и мирной счастливой жизни. Стало быть, здесь работает чья-то другая голова. Стефан с подозрением посмотрел на Тапи, который пожал плечами:
-Это из другой сказки, к тому же их все равно склюют птички, - обнадежил он и добавил: - Если хочешь, можем попробовать поговорить откровенно. Правда, я не слишком уверен, что у нас получится. Иногда я смотрю на тебя и не понимаю: ты говоришь правду или врешь? Со мной ты один, у меня никаких претензий. А вот со всеми остальными - другой. Как я могу знать точно, с кем ты притворяешься – с ними или со мной?
-Не хочу казаться назойливым, но, кажется, мы в опасности, и нам надо спешить, - напомнил Ветка уже не так уверенно, а Тапи сумрачно глянул на него из-под рыжей челки. Бросил взгляд на кроватку с Авелем:
-Спешить нам некуда. Мы дома. Сейчас - самое время для историй у камина…
Ветке снова стало не по себе – этот настрой мэтра был ему хорошо знаком. Сейчас он откроет свой соблазнительный рот и выдаст какое-нибудь идиотское требование в обмен на место в своей постели и халявные фрикадельки. Какое? Ну, например, - как насчет бассейна с анжуйским на заднем дворе «La Lune»? Или - с какой-то непонятной радости спасти от смерти незнакомого уличного мальчишку? Может, теперь это будет пони с голубым бантиком или он попросит уничтожить конкурентов – да мало ли что может прийти в вывернутые уже при рождении и окончательно испорченные воспитанием в этой безумной семейке мозги!
«Да, но ты каждый раз покупался», - напомнил себе Ветка и зло усмехнулся: может, пора уже прекращать эти глупые игры? Чего они, собственно, добиваются, доказывая друг другу свое превосходство? Играя в бесконечное «я могу потребовать от тебя все, что угодно» и «а я могу тебе это дать»? Почему бы им не оставить самих себя в покое и не начать просто наслаждаться совместной жизнью? Но не здесь, конечно. Ветка потер подбородок – ох ты черт, щетина. А он уже забыл, когда последний раз был у цирюльника – у вампиров борода не растет…
-У нас нет времени на глупости, - настороженно заявил он, но Тапи только фыркнул:
-Не волнуйся, моя история не отнимет много твоего драгоценного времени.
Стефан только развел руками – все равно, что со стенкой разговаривать. Может, лучше уступить и использовать передышку, чтобы как следует обдумать ситуацию?
-Ну, тогда будь любезен покороче, а то мы никогда отсюда не выберемся.
Вместо того, чтобы сказать какую-нибудь ехидную гадость, мэтр неожиданно снизил тон. Его голос стал почти мечтательным:
-Помнишь, я рассказывал, что мой отец много путешествовал? Он очень любил этим заниматься, у нас все кладовые забиты его трофеями. Рога оленей из Карса, огромные засушенные венки из ярких тропических цветов откуда-то из колоний и много еще всего… Однажды он зачем-то решил вернуться на родину и встретил там мою мать. В Эйре очень спокойно, поэтому здесь всегда водилось полно Урожденных с их замками и экипажами. Все жили весело и совершали выезды, а она была среди всех – настоящей жемчужиной, истинная дама света. У него ушло дьявольски много времени, он даже согласился, что по традиции невеста должна какое-то время жить отдельно от жениха. Ну, чтобы проверить, долго ли он станет ее ждать. Я так думаю, полный идиотизм, но сработало – уж не знаю, как папа намеревался поступить с начала, но после стольких лет до него дошло - если в мире и есть что-то ценное, то это - его жена. С тех пор он даже не забирался дальше пределов графства. А она – совсем перестала выезжать в свет…
Мэтр продолжал говорить, но Ветка уже не слушал. В его голове клубком растревоженных змей шевелились мысли. Он-то надеялся, что их выпустят из иллюзии, как только отыщется Тапи – как некая цель, ради которой затевалась игра. Но, видимо, все оказалось намного сложнее. Стефан поднял глаза, его взгляд не предвещал ничего хорошего.
-Извини, я задумался. Ты не мог бы повторить еще раз? - попросил он

URL
2009-07-23 в 13:02 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Мой отец бросил ради моей матери все, чем жил до этого, - хладнокровно повторил мэтр. – Мы можем поступить также. Думаю, это сделает нас обоих счастливыми.
-Завязывай с театральщиной, - поморщился от неожиданности Ветка. – Слишком уж пафосно. Чего тебе не хватает?
Тапи подался вперед, гибкая спина была напряжена, глаза прищурены.
-Две пары тапочек возле кровати. Две кофейные чашки в буфете. Два бокала с вином, - он развел руками. – Не понимаю, почему мы не можем любить друг друга как нормальные люди?
-Потому что мы не люди! - взорвался Стефан по прозвищу Ветка. Ну вот, что-то новенькое. И когда только все это кончится? Он встал с кровати и принялся расхаживать по комнате.
-Вернее, сейчас-то, конечно, люди… Но - не нормальные! Ты не поверишь, сколько раз меня называли маньяком! А про себя – осведомись в Шерпантье. Они тебе такого порасскажут, если за свою шкуру не испугаются!...
-Это ничего не меняет, - пожав плечами, заметил Тапи. – Нам совершенно не обязательно оставаться несчастными по отдельности, если можно быть счастливыми вместе. Ты же любишь логику – так рассуждай логично! – наконец, тоже раздраженно добавил он.
-И ради логики мы должны отказаться от всего, что нам нравится, кроме нас самих? Я должен выбросить своего любимого плюшевого мишку? – язвительно уточнил Ветка, мимоходом кидая взгляд на трюмо. Мужчина с перебитым носом и взглядом, полным серебристого металла, который отразился в зеркале, показался ему чересчур взвинченным.
Что-то было неправильно. Но он никак не мог понять что именно, пока, наконец, не сообразил:
-Это не твои слова. Ты никогда так не думал. Ты сам говорил, что каждый имеет право жить так, как ему хочется. Не знаю, что наговорил тебе твой душевнобольной папочка, но…
-Мишку можешь оставить, но вот насчет коллекции золотых унитазов я буду настаивать, – мрачно прервал его мэтр. – А в отце я, по крайней мере, не сомневаюсь, он никогда не причинит мне вреда.
-Коллекцию золотых унитазов? Да у меня их всего два! - Ветке очень захотелось рявкнуть: ах, ты действительно хочешь знать?! И выложить всю правду-матку - о казенных деньгах, о Руди, которому пришлось умереть, чтобы они могли продолжать проводить вместе ночи, когда стихало назойливое тиканье механических часов. О Николь, которая никогда не осуждала его, но перед которой – единственной – он почему-то чувствовал неясный стыд. Да и о том, что он уже успел натворить здесь, в иллюзии, чтобы найти одного упрямого вулина среди осколков собственной фантазии.
Но он промолчал – потому что сильно сомневался, что Тапи одобрит хотя бы половину решений, которые в последнее время принимал сир Лиона и Иль-де-Франс. С моралью у Урожденных далеко не все в ажуре, но данная особь никогда не отличалась предсказуемостью и на все имела - свое собственное мнение.
-Я пришел за тобой сюда, - наконец, придумал он веский аргумент, останавливаясь напротив Тапи и скрестив руки на груди. – А мог бы сидеть спокойно в кресле и кофе пить. С кровью. Как ты думаешь, почему я здесь?
-Может, это какие-то очередные планы? - задумчиво предположил Тапи. – И я в них каким-то образом замешан?
Ветка постарался сосредоточиться:
-Мы вполне могли бы жить вместе и переехать в Призрачный замок. Дьявол, если мы докатились до ребенка, то так оно и предполагалось, верно?
-Нет, не верно, - парировал Тапи с неподражаемой ехидцей. Видимо, передавшейся ему и брату в качестве наследства от Колума. – Почему бы нам не остаться здесь, где нас ничто не отвлекает? Ну, хотя бы на время – пока я не смогу убедиться? Мне всего лишь хочется знать, что нам с Авелем ничто не угрожает, - голос Тапи вдруг стал ласковым и бархатно-вкрадчивым, почти как у отца.
И еще - как много лет назад на Рыбацких островах. И тогда, когда мэтр впервые сделал попытку соблазнить собственного сира, чтобы его кафе оставили в покое. А если, как Тапи потом утверждал, это была всего лишь шутка – ничего себе, надо сказать, у него шуточки…
-Давай, скажи, что завести с тобой ребенка – отличный способ отомстить! – дернув уголком губ, Ветка скептически оглядел комнату и язвительно добавил:
-Учти на будущее, если это - твоя голова, то у тебя там полный бардак, – еще немного подумав, он решился на последний шаг. Серые глаза сверкнули, выпуская наружу смертельные лезвия:
- А как же "La Lune"? Ты и ее собираешься бросить? Ну, милый, в таком случае - грош цена всем твоим словам! – насмешливо прищурившись, Ветка посмотрел на кроватку с Авелем, откуда раздалось сердитое хныканье. Кажется, иллюзия - или ее создатель понимал, что вот-вот проиграет.
-«Lа Lune»? Хм…А что это? – самым бесстрастным тоном поинтересовался Тапи. Поперхнувшись, Ветка изумленно уставился на него и надолго замолчал. А со стороны кроватки Авеля донесся звук, больше всего похожий на смешок.
-Милый, ты в порядке? – кажется, Тапи всерьез обеспокоился, но Ветка не обратил на это никакого внимания, медленно выдавив:
-Твое кафе. На территории моей диаспоры. Мы там познакомились.
-Я плохо помню, где мы впервые встретились, - Тапи потер рукой лоб и обезоруживающе улыбнулся: - Может быть, это и вправду было какое-нибудь кафе… Но ведь это не имеет значения, верно? Здесь мы, по крайней мере, сможем быть счастливы. И знаешь что - я тебя действительно люблю. Это тоже правда…
Проигнорировав последние слова мэтра, Стефан с размаху опустился на постель, скрипнувшую под его весом.
-Так ты не помнишь? – спросил он спустя пару минут.
-О чем именно? – уточнил Тапи. Ветка кивнул:
-Понятно…
Они помолчали еще немного, потом мэтр пошевелился.
-Водички? – участливо предложил он.
-Коньяка, - хрипло попросил Ветка и, получив желаемое, уставился в пол. Пол был идеально чистым и покрытым толстым, теплым ковром родом из далекой Баскии. Стефан по прозвищу Ветка – растерянным и очень несчастным.
Он впервые за много лет не знал, что ему делать.
Этот жутковатый замок – не его голова, ни о чем подобном он никогда не думал. Ветка был в этом абсолютно уверен. И вряд ли голова Тапи – если он даже «Lа Lune» не помнит, значит, крыша у него поехала еще сильнее, чем у самого Стефана. Бред, который он несет, прекрасно это подтверждает. К тому же, если бы он хотел стать женщиной – с его упрямством, вероятно, стал бы. Так нет же, поехал в Лион портить жизнь тамошнему сиру! И ведь испортил – да еще как красиво!…
И не Колум – тот с таким удовольствием выпер Стефана из своего дома, что уж точно не решил бы собственноручно обустраивать им двоим теплое семейное гнездышко. Так кто же все-таки стоит за всей этой чертовщиной и чего ему, собственно, надо?...
Сев рядом, Тапи осторожно прикоснулся к его руке, и Ветка на всякий случай обнял его за плечи, не желая стать героем очередного семейного скандала. Не сейчас, когда все опять запуталось и нужно срочно искать выход из ситуации. В кроватке умиротворенно вздохнул Авель, очевидно решив, что все закончилось, и мухи остаются в своей ловушке. Ветка злорадно усмехнулся – ничего, ты еще маленький и не понимаешь: выход всегда есть, только иногда приходится принимать решения быстро, и нет никакого времени подготовиться.
И пусть баргул готовиться. Если после того, как он вытащит их обоих, Тапи больше не захочет его видеть - месть будет кровавой и жестокой, а смерть - долгой и мучительной.
-А вообще, кафе – неплохая идея, надо будет подумать на досуге… Итак, ты останешься? – нарушил тишину мэтр. Он говорил слишком спокойно, чтобы Ветка в это поверил. – Ты ведь не бросишь нас с Авелем одних?
-Ну что ты. Куда я теперь от тебя денусь? - сухо сказал Стефан по прозвищу Ветка, оглядываясь в поисках чего-нибудь тяжелого.



Место отправления: Дублин, Эйнджленд
Место доставки: Троллеборг, Карс.
Июль сего года
«Приветствую тебя и сразу тороплюсь признаться, что на сей раз пишу эти строки с некоторой обидой на тебя, дорогая кузина! Не удивляйся, когда ты впервые вынудила меня всерьез взяться за описание своих чувств, я испытал смешанное чувство – смесь удивления (оказывается, это не так и просто) и облегчения от того, что больше не надо прятаться ни от себя, ни от других. Айну я тоже мог бы сказать все, что думаю, но вряд ли он захочет слушать – иногда мне кажется, все бхаратцы более толстокожие, чем их слоны, а я, в свою очередь, тоже не хочу портить нашего счастья нелепыми рассуждениями о нем.
Но чем дальше шло время, тем чаще я начал испытывать странное, тоскливое ощущение – будто вдруг обнаружил изнаночную сторону своей привычной, самоуверенной маски, и она не слишком мне понравилась. А я уже думал, что избавился от нее в тот момент, когда совершил побег из Валатерры! Не обижайся, сестренка, но во многом в этом виновата ты и твои дышащие искренней страстью письма, на которые нельзя не отвечать тем же. И под конец к этому чувству прибавилась еще и печаль, охватившая меня, когда Адиаэль рассказала свою историю под завывание северного ветра за стенами нашей юрты.

URL
2009-07-23 в 13:03 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Она говорила все тем же спокойным, глубоким голосом загадочной и красивой женщины. Мертвый Ильмарис лежал совсем рядом, его прекрасные серебристые волосы все так же струились по его плечам. А я - вертел в пальцах кольцо с зеленым камнем и меланхолично думал о наших сородичах, нашедших последнее пристанище в водах Источника Истинного Наслаждения. Об их упрямстве, которое не позволило признать поражение. Но ведь признать поражение - пожалуй, самый надежный способ найти в себе силы для дальнейшее борьбы, ты согласна?
Почему никто из них не сумел хотя бы попытаться обрести покой, найдя себе что-нибудь другое, помимо удушающей любви Городов? Боюсь, Ильмарис и Адиаэль, изначально были немного другими, и ответ на мой вопрос так и останется для нас троих тайной.
В тот день, когда Адиаэль весьма удачно – возможно, из-за Талисмана? – шагнула следом за мной в снег, вьюга разыгралась не на шутку. Сначала сида в полном одиночестве стояла на склоне и рассматривала угрюмые утесы, с одного из которых я ухитрился упасть. Они возвышались полукругом и были почти отвесными, а вокруг расстилались непроходимые волны белизны, при виде которых она чувствовала себя - одинокой яхтой, потерпевшей крушение среди открытого моря. Зловещее хмурое небо уже шло поволокой первых снежных вихрей, в воздухе холодало с каждой секундой, а в глубине долины медленно и неотвратимо сгущался мрак.
Признаться, сида совершенно не знала, что ей делать. Найти меня не представлялось ей возможным, потому что пришлось бы спуститься с горного плато, а при попытке сделать шаг она почти по пояс увязала в сугробе. Вернуться в Валатерру она тоже не могла, поскольку доверила кольцо мне. А ветер, подувший со стороны утесов, неожиданно принес с собой то, от чего кровь отхлынула от нежных женских щек, - настоящий зимний снег.
Следующие полчаса прошли в вихре снежных хлопьев, которые слепили глаза - все вокруг стало таким ослепительно белым, словно с неба на землю набросили сияющий саван. И в ту ужасную минуту, когда перестала согревать даже магия, а ноги ослабли от отчаяния, Адиаэль расслышала сквозь шум ветра - хруст снега под чьими-то тяжелыми шагами.
Прищурившись, она увидела выходящего прямо из бури мужчину. Это был человек – огромный, укутанный в меха и с подозрительным мешком за спиной. Кроме мешка, у него имелись лук, короткое копье и закрывшая почти все лицо кожаная маска с узкими прорезями для глаз. Сида, глаза которой уже слезились от напряжения, была вынуждена признать, что в этой мере предосторожности есть своя логика. Замерзнув к тому времени почти насмерть, она даже не стала возражать, когда ее легко, будто не чувствуя веса, подхватили на руки. Возражать не было смысла – без привязанных к ногам мужчины вытянутых деревянных досок они все равно утонули бы в снегу.
К тому моменту, как они добрались до странной хижины в форме пирамиды из деревянных бревен и шкур, небо сплошь покрылось свинцовыми тучами. На землю летели снежные хлопья, прибивая дым, который валил из отверстия на самом верху хижины. Ветер подхватывал мокрые, тяжелые комки снега и с воем разметывал по сторонам - но внутри хижины неожиданно оказалось так тепло, что на глаза Адиаэль вновь навернулись слезы. На сей раз, от облегчения. Рухтнас опустил замерзшую женщину возле очага и, пока мир еще не окончательно занесло снегом, вышел набрать валежника, спрятанного под навесом.
В ту секунду сида вряд ли сумела бы двинуть ногой или рукой, поэтому ею занялась малышка Туу. В глазах этого маленького северного звереныша не было особого проблеска мыслей, но зато она вела маленькое хозяйство в юрте так ловко, что ни в первые, ни в последующие дни Адиаэль не ощущала никаких неудобств. Пока за стенами выл ветер и небо швыряло снегом, метясь в их небольшое убежище, ее кормили похлебкой из мяса, выделили небольшой деревянный топчан со шкурами для сна и, в целом, относились довольно заботливо. Правда, временами Адиаэль женской интуицией чувствовала в заботе девочки странную, недетскую снисходительность, но она была вынуждена терпеть, потому что не знала ни здешнего языка, ни обычаев. Разумеется, ей не слишком нравилось двойственное положение в доме этих людей - оставалось только надеяться, что рано или поздно буря кончится и можно будет предпринять что-нибудь самостоятельно.
Вообще, быть обязанным людям – несколько странно для сида, и сквозь охватившую ее апатию Адиаэль находила в себе силы удивляться: с рабами все ясно, но что могло заставить Рухтнаса и Туу позаботиться о ней, случайной чужачке в их холодных краях? А потом случилось происшествие, которое окончательно поразило ее воображение и даже заставило несколько встряхнуться.
Как-то раз в отсутствие отца Туу растопила снег в огромном котле и с интересом наблюдала, как сида самозабвенно моет и расчесывает свои длинные, шелковистые волосы. В вопросах красоты весьма помогала магия - но даже она не могла заменить удовольствия от прикосновений теплой талой воды. Обнаженная Адиаэль тихо смеялась от счастья, но перестала это делать, когда в юрту внезапно зашел Рухтнас.
Зашел – и, не обратив на нее ровным счетом никакого внимания, принялся чистить копье. Это уже было не просто оскорбление, а - прямой выпад против всей женской сущности той, к которой как нельзя лучше подходит прозвание «Великолепная». Задохнувшись от обиды, сида быстро завершила купание и в отместку прошествовала к оставленной на топчане одежде прямо мимо мужчины. Чистое тело сиды сияло белоснежной красотой, но Рухтнас даже поленился повернуть голову в ее сторону.
Обида внутри женщины сменилась глубоким недоумением. Дабы рассеять страшные подозрения в собственной непривлекательности, которых она не знала тысячу лет, Адиаэль еще пару раз, якобы случайно, приоткрывала Рухтнасу тайны своего вызывающе соблазнительного тела. Пока, наконец, не поняла, что этот большой, дикий мужчина не то близорук, не то - попросту не способен оценить настоящей, изысканной красоты. Тогда, пытаясь защитить свою гордость, она решила, что, вероятно, проблема в эталонах – должно быть, мать Туу была той еще уродиной… Подумав так, сида тут же почувствовала неудобство, когда подошедшая девочка сунула ей в руки глиняную миску с похлебкой, а сама отправилась прибирать их общее жилище.
Адиаэль и сама толком не сумела бы сказать, чего стыдилась, но это уже становилось раздражительным. Как будто бы она всерьез была обеспокоена тем, что о ней думают эти низшие создания, которых никогда не щадили на плантациях вокруг Городов. Практичные сиды берегли своих рабов - как стали бы беречь инструмент, который должен прослужить какое-то количество лет без поломок. Но были и те, что считали – если один инструмент сломается, всегда можно приобрести другой, а благодаря пиратам невольничьи рынки на Тортуге и в Бхарате всегда полны товара…
При воспоминании о родине решимость Адиаэль найти меня или мое тело только окрепла. Сделав над собой усилие, она перестала думать о том, почему Рухтнас стал первым мужчиной за много лет, не поддавшимся на ее чары. И уже спокойнее дожидалась окончания бури, чтобы совершить попытку добраться до той пропасти, куда я несчастным образом угодил.

URL
2009-07-23 в 13:03 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Вероятно, так бы и случилось, но иногда жизнь выкидывает трюки, которые не под силу даже циркачам. Сначала у них закончилась еда. Рухтнас с сомнением посмотрел в сторону полога, за которым по-прежнему бесился ветер, неторопливо собрал охотничьи пожитки и приготовил лыжи. Сердце Адиаэль испуганно екнуло, она подошла к человеческому мужчине и тихонько тронула его за рукав меховой куртки. «Не уходи», - взволнованно попросила она, испытав ужас при мысли о том, что сейчас они с маленьким ребенком останутся одни посреди обезумевшей природы.
Но Рухтнас только покачал головой, словно действительно разобрав ее слова. Надвинул на лицо маску и, подхватив копье и лук, вышел наружу. Сиду лишь немного утешило то, что Туу, похоже, было не привыкать оставаться одной – она продолжала хлопотать по хозяйству так, словно ничего не случилось. День прошел, и наступила ночь – Адиаэль не могла уснуть. Ей грезились страшные видения: мертвые, побелевшие от холода лица, на которых застыло измученное выражение. Это ничуть не было похоже на гордый отказ от жизни, которым манил Источник Истинного Наслаждения. Что с ними станет, если Рухтнас не вернется? Если буря продлится еще пару недель, у них сперва закончатся припасы, затем дрова, а потом - в юрту вползет ледяная смерть и заберет их обоих.
Будучи не в силах подавить панику, Адиаэль встала и дошла до топчана, на котором спала укутанная в шкуры Туу. У спящей девочки было умиротворенное лицо, и сида, глубоко вздохнув, постаралась взять себя в руки.
Следующий день прошел мирно, и третий тоже – как только Адиаэль становилось страшно, она смотрела на то, как Туу спокойно делает свое дело. Постепенно девочка начала доверять ей самые простые занятия по хозяйству, а так как сиде было невыносимо скучно, она бралась за все с удовольствием. И даже не сильно обижалась, если Туу весело, искренне смеялась над ее промахами.
А промахов было много – Валатерра с ее рабами и магией осталась далеко позади, и Адиаэль постепенно поняла, что не знает и сотой доли действительно важных для выживания в суровом мире за Валом вещей. Это было совершенно нормально для равнинного эльфа, но почему-то со временем ей все меньше хотелось слышать смех девочки каждый раз, когда она сделает что-нибудь не так. На четвертый день Рухтнас все еще не появился, но произошли кое-какие другие изменения – утром Адиаэль разбудил надрывный звук кашля.
Добравшись до Туу, которая безвольно лежала на топчане и не могла подняться, она попыталась трезво оценить ситуацию. Сделать это мешало некстати пришедшее в голову воспоминание: когда Адиаэль была ребенком, ей подарили ручную белку. Вскоре она съела что-то, белкам совершенно не подходящее, и умерла прямо на виду у маленькой сиды. Рабыня, следившая за зверьком, была наказана, но это не помогло безутешному горю. Адиаэль на всю жизнь запомнила тусклый, больной взгляд умирающего животного. Тогда она не знала, что делать – не знала и сейчас, глядя в наполненные лихорадкой, черные и бессмысленные глаза маленького человека.
Ее никогда не учили спасать жизни – собственно, как выяснилось, ее вообще не научили ничему толковому.
«Мне стало очень обидно и стыдно за собственную бесполезность, - призналась Адиаэль. – Поэтому я сняла с шеи Талисман и одела его на Туу. Можно сказать, подарила дорогую и ценную вещь маленькому варвару. Ты тоже считаешь меня сумасшедшей?».
После этого сида отправилась за валежником, потому что костер потух и уже не грел хижину. Разжечь огонь заново не составило труда – на это ее слабых познаний в магии хватило. А вот приготовить похлебку оказалось труднее, несмотря на то, что она видела, как это делает Туу. Накормив ребенка получившимся безвкусным варевом и не зная, чем заглушить возрастающее беспокойство, Адиаэль начала прибирать юрту и делать все то, что обычно ложилось на плечи девочки, которая следила за нею со своего топчана. К ночи от утомления и тревоги на глаза сиды навернулись слезы, но вновь раздавшийся кашель заставил ее подойти к топчану и опуститься перед ним на колени. Она сама не заметила, как заснула, уронив голову на шкуры, а ее ладони остались накрывать маленькие, горячие ладошки девочки.
Рухтнас вернулся на седьмой день. Его пошатывало от усталости, но за плечом он нес два мешка с превосходной олениной, которой им должно было хватить надолго. Взгляд мужчины обежал хижину, скользнул по топчану, где сидела укутанная в теплые меха, раскрасневшаяся от жара Туу, и остановились на Адиаэль. При виде него сида испытала невероятное облегчение – наконец, появился кто-то, кто разделит с ней ответственность за их жизни! Поэтому вместо того, чтобы предъявить претензии и решительно потребовать никогда больше не бросать их одних, она просто молча протянула ему похлебку. Съев свою порцию, Рухтнас принялся солить мясо, а сида легла на топчан и закрыла глаза, чувствуя себя безумно утомленной.
Она была очень удивлена, когда ее неожиданно вырвали из полудремы - тем, что обняли сильными руками, даже не спрашивая согласия. А еще больше удивилась, когда вдруг стала получать настоящее удовольствие, согретая объятиями и мыслью о том, что ее все-таки оценили по достоинству. Скользя ладонями по широкой спине человеческого мужчины, который даже не умел целоваться, она продолжала невольно возвращаться мыслями к этому приятному факту. И только потом, когда сида отдышалась и пригладила растрепавшиеся волосы, ее внезапно озарило.
Рассказывая мне эту часть истории, Адиаэль улыбнулась.
«Все оказалось так просто, что я не сразу вспомнила, - объяснила она. – Я читала, что у примитивных дикарей есть обычай – пока юноша или девушка не покажут себя в деле, они не считаются взрослыми и полноправными членами племени. Кажется, для этого используется специальный обряд - что-то вроде проверки… До того, как я стала выполнять обязанности Туу, Рухтнас относился ко мне, как к ребенку, еще более бесполезному, чем его собственная дочь. И только потом он разглядел, что рядом находится женщина. А с женщиной требуется поступать соответствующим образом. Как все удивительно просто, когда у тебя в голове много места отведено инстинктам и мало – разуму!».
Буря продолжала бушевать с неистовой силой, почти заметая снегом одинокую юрту. Однако, никто из ее обитателей не скучал – они приспосабливались жить вместе. Однажды у Адиаэль не было настроения выполнять ставший обычным ритуал перед отходом ко сну. А когда Рухтнас принялся настаивать, она, не задумываясь, дала ему пощечину. Северный мужчина был весьма удивлен таким поворотом событий, но с тех пор прежде, чем увлечь ее на топчан, сперва вопросительно заглядывал в глаза. В другой раз Рухтнас рявкнул на сиду, когда она попыталась взять его короткое охотничье копье с зазубринами. С тех пор Адиаэль никогда не прикасалась к оружию, которое принадлежало исключительно одному человеку.
Она научила его поцелуям. Он научил ее заплетать волосы в тонкие косички, чтобы они не так быстро становились грязными. С помощью костяной иглы она сшила из кусков меха наряд для Туу, отличающийся от принятых в данной местности, но вполне соответствующий эстетическим вкусам сидов. Туу принесла ей свежезамороженной рыбы и показала, как ее разгрызать…
Словом, они благополучно дожили втроем до окончания снежных бурь, и Адиаэль, быстро научившейся нехитрому языку, было совсем несложно уговорить Рухтнаса поискать своего упавшего в пропасть спутника. Что было дальше, ты уже знаешь. Добавлю еще, что Адиаэль щедро поделилась со мной информацией, хотя я сыграл в этой истории самую незаметную роль – полутрупа, привязанного к камню. Но когда я с горечью сказал об этом Адиаэль, она лишь пожала плечами:

URL
2009-07-23 в 13:04 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Иль был прав – ты вернулся за мной, хотя мог бы уже быть в Валатерре. Не знаю, как я поступила бы на твоем месте. И, к слову, ты выполнил свою часть сделки, Лассэль Хаунга-Минори-Секунда».
«Что вы имеете в виду, Великолепная?» - нахмурился я, а Адиаэль спокойно усмехнулась :
«Ильмарис устал от однообразия – что ж, он всегда любил острую, злую шутку. Неудивительно, что он понял раньше меня», - Адиаэль серьезно посмотрела на меня.
«Невозможно жить, когда у тебя нет основы. Пока у тебя есть цель – есть и смысл. Иль всегда умел выбирать себе подходящие цели, но как только достигал их – ему становилось не интересно, и он придумывал другой трюк. В любом случае, сегодня эта девочка сделала для меня почти невозможное. И она убила мага, получив всю его силу. О нет, я не умру – мне нужно многому ее научить. Обычная бытовая магия вполне может стать мощным оружием, если проявить фантазию», - белоснежный лоб Адиаэль прорезала задумчивая морщина, тонкие грациозные брови сошлись к переносице, и я понял, что она говорит правду.
Она никуда не уедет, а примет под свою защиту этих людей и их враждебных соседей, которыми будет править с помощью женской мудрости, так отличающейся от веселой жестокости Ильмариса. А когда повзрослеет девочка, которая сегодня спасла ей жизнь, сида с легким сердцем передаст ей власть. Отчасти из благодарности, отчасти из-за того, что никто не бросает любимых домашних животных. Это они бросают своих хозяев, умирая от старости.
«А потом, Великолепная? Что будет потом, когда они умрут?».
«Мы оба прекрасно знаем, что бессмертие – вовсе не означает отсутствие смерти. Сейчас у меня есть, к чему стремиться, и мне не слишком интересно, что будет дальше», - помолчав, ответила Адиаэль. Мы распрощались под завывание ветра как старые друзья. Она осталась в юрте со своими домашними животными, которых стало на пару сотен больше, а я - вернулся в Валатерру, повернув кольцо.
На то, чтобы отойти от шока и отдохнуть в привычной обстановке (не поверишь, но даже язвительные замечания твоей матери и все выкрутасы моих братьев почему-то теперь только умиляли) ушла пара дней. А потом – чистый, приятно благоухающий лучшим парфюмом, я телепортировался в Дублин. Меня ждала «Мария», Айн, горячий секс, сладкие ликеры – и одно незаконченное дело.
Поэтому первым делом я нанял кэб, добрался до банка и снял со счета деньги, которые прислала мне мать. Их оказалось вполне достаточно, чтобы приступить к последнему этапу плана. Как выяснилось, достучатся до Бога, которому мы все были посвящены при рождении, - не такая уже простая задача. Интересно, чем Бенедикт вообще занимается целыми днями, и, кстати, кузина, не приходило ли тебе в голову, что Единое сыграло весьма милую шутку, сделав покровителем бессмертной расы Бога Смерти?
В любом случае, с деньгами в человеческом мире возможно все – не знаю, к каким ухищрениям прибегли жрецы храма Бенедикта, которому я пожертвовал крупную сумму. Но только в итоге я все же оказался удостоенным аудиенции собственного Бога – вероятно, и жрецам тоже хочется пожить на широкую ногу.
До этого момента мне ни разу не приходилось общаться с Богами, но я не слишком волновался, направляясь по указанному адресу и петляя среди улочек Ист-Энда. И даже от нечего делать рассматривал новые дамские шляпки – в этом году их модно украшать цветами. У меня не особого было повода для беспокойства – я собирался предложить Бенедикту выгодную сделку и был уверен, что он не откажется.
Местом, в котором Бенедикт согласился со мною встретиться, оказался – один из местных пабов, где всегда рискуешь натолкнуться на тараканьи бега прямо на стойке, а потолок черный от копоти трубок. В таких кабачках дублинский плебс пропивает последние штаны, тискает служанок и совершает убийства в ближайших подворотнях из-за покера. Что касается аристократов, то они ведут себя приличнее: скрывают лица капюшонами и вуалями, сажают служанок на колени, проигрывают имения, а затем изящно закалывают друг друга шпагам в тех же подворотнях.
Однако, у Бенедикта странный вкус. Я разглядел его за одним из дальних столиков и узнал по необъяснимому очарованию, вдруг заставившему меня судорожно сглотнуть, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло. К счастью, как представитель древней расы я оказался не вполне подвержен этой страшной силе, но, судя по взглядам, многие из служанок и спрятанных под вуаль посетительниц были готовы умереть, чтобы только он обратил на них внимание. Впрочем, Бенедикт был весьма далек от того, чтобы оценить их старания по достоинству. Высокий мужчина в шляпе с пером и с крепкими мускулами под плащом - хотя, скорее, я бы предположил, что он в бою делал ставку на ловкость. Иссиня-черные, почему-то распущенные волосы опускались до пола, почти как второй плащ. Он низко склонился над столиком и что-то напряженно высматривал в своих руках в загадочной, рассеянной дымке масляных ламп.
Существо, сопровождающее Бога в его прогулке по дублинским питейным заведениям и сидящее напротив в расслабленной позе, было вполне человеком и внимания не привлекало. Таких много, и они привыкли рассчитывать скорее на шпагу, чем на хитрость. Шпага присутствовала тоже и ничуть ему не мешала. Простоватый, с открытым, честным и загорелым до оливкового оттенка лицом, он не обратил на меня внимания. Видимо, его больше интересовало, чтобы никто не увидел оказавшийся у него набор карт.
А Бенедикт, услышав легкий перестук моих каблуков, поднял голову. И, честно признаться, я невольно замедлил шаг.
Сказать, что наш Бог красив – значит, не сказать ничего, потому что такое определение к нему никак не подходит. Нет, с этого лица можно писать портрет: оно очень характерное - в нем нет ни одной мягкой или негармоничной черты. Резкое и суровое лицо с насмешливыми мимическими морщинками в уголках глаз. А еще – с небольшим шрамом, прорезавшим уголок губ и часть щеки. Я мог бы сказать, что он – невероятно привлекательный мужчина, но чересчур опытный во всякого рода нехороших делах. С такими не связываются, если только не хотят получить острые ощущения с риском для здоровья. Я бы, пожалуй, связался…
Если бы не взгляд. Подобные взгляды я видел в Бедламе, куда заглянул как-то от скуки, заплатив за экскурсию полновесными золотыми. Или у тех, кого быстро, без суда и следствия, вешали напротив Бедлама – и это при том, что обычные воришки могли дожидаться суда в тюрьме годами. Мне сразу представился туман, из которого смотрят мертвые люди - возможно, убитые самим Бенедиктом, а может быть, по его указке. На самом деле это не имело никакого значения, потому что чужая жизнь стоила для него - не больше, чем пылинка на добротных, простых сапогах. Наша раса тоже не слишком миролюбива, но по сравнению с абсолютным, глубоким и глухим покоем в темных, пронзительных глазах развлечения моих сородичей казались - не больше, чем невинными забавами расшалившихся детей.
Передо мной была сама Смерть - и я до сих пор полностью уверен, что эта змея выпустила далеко еще не весь свой яд. Поэтому я поздоровался с исключительной вежливостью, а затем приступил к изложению своей просьбы, все еще чувствуя себя не слишком уютно. А поскольку во время рассказа божество продолжало партию с приятелем, словно не собираясь воспринимать мои слова всерьез, настроение у меня постепенно начало исправляться. Значит, ему небезынтересно то, о чем рассказала Адиаэль Лары-Орданс перед тем, как откинуть полог юрты и сделать величественный шаг по направлению к застывшим среди снега чудинам.
И тем самым еще раз убедила меня в том, что наш мир – далеко не столь прост, как представляется. Адиаэль жила слишком долго для того, чтобы я не поверил ее словам. Но, если бы мне это рассказал кто-нибудь другой, я бы отнес ее слова в разряд «сказки, которых не было».
А мир – старше нас обоих, о чем быстро забываешь, прожив около трехсот лет и мня себя исключительно опытным существом. И в нем далеко не всегда царил такой же порядок, как сейчас. Нынешние Боги – не первые на этом свете, а те, кто были раньше, не всегда находились там, где им положено. Некоторые и вообще почти не возвращались к своим собратьям, путешествуя среди людей и вмешиваясь в их короткие жизни. Вкусы у древних Богов были разные: одни предпочитали цветущие западные края, полные зеленых лесов и солнечного света. Например, будущее Лионское королевство, где еще не было людей. Но зато - было полно шиповника, летом спел дикий виноград, любопытные альвы пытались достигнуть совершенства во всем, что делали, а их ближайшие сородичи дроу, еще не ушедшие под землю, предавались забавам, охоте и состязаниям в прекрасных Городах, от которых ныне не сохранилось и развалин.
Эти Боги были довольно милыми и беззлобными созданиями: сперва они помогали альвам зародить человечество, а затем - родиться человеческому ремеслу. А также - первым полубогам от человеческих и эльфийских женщин. Они честно воспитывали отпрысков, обзаводились семьями и ушли только тогда, когда у новой, молодой расы впервые поднялась рука на собственных создателей. Спохватившись, альвы покинули цветущие места вслед за Богами, а дроу еще долго пытались истребить человечество, пока безнадежно не проиграли в этой войне.
А позже те из людей, кто убивал во имя магии, объединились и ушли далеко на север, где в горах тогда еще жили драконы и водились более суровые и не склонные к праздным развлечениям Боги. Там они осели и принялись оттачивать свое ремесло – так возник Зурбаган, не подчиняющийся даже Богам. Отнюдь не желая стать кормежкой для человеческого честолюбия, драконы объединились с местными жителями и создали Камелотское королевство. Последняя из древних Богов по имени Грейне до сих пор правит Камелотом, успешно защищая его от опасных соседей-магов.

URL
2009-07-23 в 13:04 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Но некоторые Боги, обладавшие мрачным и нелюдимым характером, забрались и того дальше – туда, где уже появлялись совсем юные, не избалованные жизнью человеческие племена. Именно там их мрачность и жестокость находила выход – в те времена жертвы не приносились в храмах, и это далеко не всегда были фимиам и молитвы. Например, у северных Богов были огромные лабиринты, куда отводили пленных врагов. Никто до сих пор не знает, что с ними случалось - хотя, говорят, арки у входа уже давно потемнели и стали гладкими от крови.
Также они разрешали приносить себя в жертву добровольно, выполняя взамен небольшие просьбы – скажем, благополучие рода. Такие люди превращались в камни – Рухтнас называл их «сейды». Они пережили своих создателей - а кое-кто из шаманов даже умел пользоваться их древней, как мир, силой. Жадному Ильмарису ее оказалось мало… Впрочем, не хочу вспоминать о нем, как и о том, что огромный черный валун в шаманской юрте действительно все это время дышал мне в спину.
Как монотонно поведала Адиаэль, древние Боги уничтожили друг друга, начав войну и оставляя за собой выжженные земли. Потом это случалось еще не раз: Боги далеко не всемогущи, а при большом желании их можно даже убить. Словом, за тысячу лет, свидетелем которых стала Адиаэль, сменилось несколько поколений Богов. И теперь никто из них уже и не помнит, что на самом краю мира, на глухом и заснеженном севере все еще сохранились живые камни, способные лечить, и каменные лабиринты, где можно принести человеческую жертву.
Которая дает столько силы, что ее хватит не на одно божественное чудо. Столько, сколько не соберешь даже со всей паствы. Ты и сама знаешь, сестренка, сиды молятся крайне редко – обычно у нас все есть, и нам не требуется высшая помощь. Что касается людей - на славном, добром Западе они, выбирая между перекусить в кафе и зайти в храм, непременно выберут первое. К тому же Богов много, а люди и сами знают, что их жизнь – слишком коротка для непрерывных молитв. Так что я небезосновательно предполагал, что сумею дать Бенедикту то, что ему нужно. А в обмен – попрошу у него то, что так необходимо мне. До самого конца моего рассказа Бог не отрывался от карт, а затем обратился к своему собеседнику:
«Боги всемогущие! И я в том числе. Зиг, ты это слышал? Начинаю думать, что сиды никогда не изменятся: даже если они делают что-то хорошее - всегда кажется, что только для себя. Играю три карты, дружище».
«Многого от них хочешь», - его собеседник прищурился, продумывая свой ход. Оскорблено замолчав, я начал придумывать ответ, но Бенедикт хладнокровно заметил:
«Если б я сказал неправду, ты не надул бы губки, верно? Значит, только потому, что нашей сладкой детке ударила в голову весенняя лихорадка, меня отвлекли от важных дел?».
Я чуть не поперхнулся, услышав обращение «детка», и открыл было рот, чтобы высказать этому самодовольному типу в лицо все, что я о нем думаю – наша раса, в общем-то, и подревнее будет - но Бенедикт снова меня опередил:
«Ладно, раз я уже здесь, подведем итоги твоего монолога», - он одарил меня быстрым взглядом, и я закрыл рот, не желая стать пищей.
«Итак, ты говоришь мне, где расположен Портал и не врешь, поскольку это может плачевно кончиться для твоего кукольного костюмчика. А я делаю так, чтобы твой дружок получил шикарную возможность провести в твоих объятиях еще лет сто или даже больше… Послушай-ка, Зиг, что пришло мне в голову: забавно, что в основе могущества наших предшественников лежало насилие. А ты еще говорил мне о жестокости! В отличие от них, я не жесток – а только справедлив. И я реалист, поэтому не стану придумывать мерзавцам оправдания – мол, плохое детство и деревянные игрушки, прибитые к полу».
«Выбирая между кровью и молитвой, я бы выбрал молитву, - твердо ответил его соперник, видимо, давно привыкший к манере Бенедикта выражать свои мысли. И щелчком сдвинул золотой со своего края стола на середину. – Может, мамочка сильно ошиблась, рожая меня на свет, но я, по крайней мере, не считаю мерзавцами всех, кого мне когда-нибудь приходилось убивать. Среди них попадались вполне приличные люди».
«Каждое живое существо успевает натворить достаточно, чтобы иметь честь называться мерзавцем. Думай так– и убивать будет легче. Правда, это и так нетрудно, - усмехнулся Бенедикт. – Ладно-ладно, я согласен, что молитва куда гуманнее. Я - вообще сторонник гуманизма. Полная чушь, но зато как красиво! Значит, все-таки деревянные игрушки?»
«Гуманнее – да. Но выгоднее – насилие», - мрачно вставил я и посмотрел на принесенную прислугой кружку отвратительного пойла, пожалуй, впервые в жизни не чувствуя никакого желания приступить к дегустации его качества.
«Детка, когда делаешь замечания старшим, следи, чтобы они хотя бы казались уважительными, - Бенедикт разочарованно скривил губы, когда Зиг бросил карты на стол. – Кстати, пока я был обычным магом, мне приходилось убивать гораздо чаще, чем когда я стал Богом. От старых привычек невероятно трудно избавиться. Каре против фула. Тебе платить за выпивку».
«Не слушай его, он специально тебя путает. И он никогда не был «обычным магом», хотя болтуном был всегда», - заметил Зиг, поднялся и направился к стойке, бряцая при каждом тяжелом шаге шпагой. А Бенедикт пристально посмотрел на меня так, будто всерьез сожалел, что я не подвернулся ему под руку в старые, добрые времена. Как Туу - на замороженную рыбу.
«Ну, ты сам-то понимаешь, что я начну шевелиться только после того, как будет принесена жертва? – напрямик поинтересовалось божество. - Не знаю, как скоро о Портале пронюхают остальные, но думаю, скоро. И вот что я намерен сделать – черпану силы сколько смогу унести. А потом – сразу прикрою лавочку, и пусть себе лопнут от злости. Не хочу видеть, что они могут выкинуть, если дорвутся до такой откровенной халявы. Власть испортит кого угодно, наша сладкая детка об этом слышала? У меня хотя бы хватает мозгов держать себя в руках».
«Сделка есть сделка. Как только я принесу жертву, и вы убедитесь, что я не обманываю, то выполните свое обещание. И тогда я скажу, где расположен лабиринт. Могу принести клятву, что все будет честно», - стараясь оставаться спокойным хотя бы внешне, пожал плечами я, а Бенедикт вдруг серьезно кивнул:
«Ни к чему, я и так верю. Сиды хотя бы знают, что такое честь. Большинство людей на это не способны. Зиг – счастливое исключение, самородок, за таких надо держаться – пока они рядом, у тебя всегда есть кто-то, кто прикроет твой зад. А прикрытый зад – самое важное в этой чертовой жизни… Ну что ж, если ты будешь вести себя правильно, я, наверное, тоже придержусь условий».
«И вы сможете это сделать?» - с надеждой спросил я, стараясь не смотреть на пиво, от вида которого меня откровенно мутило. Впрочем, на Бенедикта смотреть тоже не хотелось. Должно быть, поэтому я не мог отвести взгляда от пальцев божества, которыми он ловко смешивал и собирал в колоду карты. Обычные карты, которыми пользуется каждый шулер в этом городе джентльменов и дождей, только с необычным и странно знакомым узором: золотые четырехугольные звезды на фоне цвета крови… Он сложил их аккуратной стопкой и перетянул шелковой темной лентой.
«Не думаю, что будут проблемы, – Бог Смерти аккуратно положил карты за пазуху. – Не могу сказать, что мне сильно нравится Альберт, но он – старый и проверенный картежник. И не откажется разделить со мной удовольствие попользоваться халявным удовольствием».
«Альберт… То есть, Великий Эль играет в покер?» - тупо уточнил я. Бенедикт поднял брови:

URL
2009-07-23 в 13:05 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Так или иначе, все во что-то играют, а Зеркальном городе не так весело, как ты думаешь. Вчера, к примеру, кое-кто забыл свои любимые карты – парень немного сентиментален. Вернее, я их у него стащил – проверить, не мухлюет ли, сильно уж ему везет. Честно говоря, я на него зол – он оставил меня без чудесного портсигара, так что собирался передать колоду с демонами. Но теперь, вероятно, отдам при личной встрече. Надеюсь только, что кровь, которую ты собираешься пролить в Портале, окажется для тебя не бесполезной».
«Хотелось бы», - вырвалось у меня, и я против воли нахмурился: мой взгляд наткнулся на спину того, кого Бенедикт называл Зигом и кто сейчас расплачивался у стойки, бережно отсчитывая золотые как человек, знающий цену деньгам. В этой спине мне почудилось плохо скрытое возмущение.
«Но, кажется, ваш друг расстроился из-за того, что вы помогаете мне?», - осторожно уточнил я. Бенедикт равнодушно отмахнулся:
«Завтра он об этом забудет. Или даже сейчас. Ну вот, собственно», - он щелкнул пальцами, и его бывший собеседник тут же растворился в воздухе – так, будто его никогда и не было. И никто в «Собачьей голове» даже не заметил того, что паб навсегда покинул один из посетителей.
«Вы его?...» - потрясенно поинтересовался я и замолчал, потому что Бенедикт оглядел меня с ног до головы - своим пронизывающим взглядом жутковатого типа с замашками опытного убийцы.
«Следи за языком, детка, а то когда-нибудь он доведет тебя до настоящих неприятностей. Разумеется, нет, - сказал он. – Зигфрид мертв так давно, что, боюсь, уже никакая магия не поможет. Даже если я встану на карачки и повою на Луну», - он усмехнулся. А я поежился, став, вероятно, чересчур впечатлительным под влиянием последних событий, если не спасала даже разнузданная, привычная атмосфера вечернего паба.
«Я не понимаю…».
«Не напрягай мозги, если бы они у тебя были – ты сегодня попросил бы что-нибудь другое, - Бенедикт залпом допил дешевое пиво и поморщился. – Он был профессионалом, мой сегодняшний выигрыш – чистая случайность. Я никогда не мог понять: тонкая магия, сложные фокусы, постоянный риск – и все ради карточной игры! Так же глупо, как забивать гвозди моноклем. Думаю, он был гением – но, к сожалению, такая сильная страсть до добра не доводит. Однажды он сыграл неудачно – и выиграл кругленькую сумму. Ему не простили... Боги всемогущие, детка, мне кажется, или ты опять хочешь задать очередной глупый вопрос?», - он отставил кружку и в упор посмотрел на меня. Честно признаться, в тот момент никакая сила не заставила бы меня открыть рот. Но Бенедикт счел нужным объяснить сам:
«Я мог бы вернуть к жизни не только его. Сейчас я могу лечить смерть одним щелчком пальцев - если ты Бог Смерти, то тебе многое позволено... Хотя тебе рано об этом знать, сначала придется повзрослеть. Как и о том, что нужно сделать, чтобы стать Богом. Но когда ты им уже стал – начинают происходить странные вещи. Сперва ты как пьяный от власти, это слаще вина и поцелуев. А потом однажды тебя пробирает озноб, и это – только предчувствие».
Бенедикт ухмыльнулся, облизываясь после пива. Шрам возле рта – почему он не стал его убирать? Это простейшая косметическая магия. Или – хранит как память о славном прошлом? Кажется, я начинал его ненавидеть.
«Надеюсь, ты в силах это понять, и твои мозги не сделаны из фарфора, – Бенедикт повел бровями. – Я знаю, как вернуть их. Родителей, друзей, любимых. Тех, кто всегда прикрывал твой зад, но умер, потому что ты однажды бросил их ради исключительно важных, как это казалось тогда, дел. Да, я могу. Но я не стану делать этого ни при каких обстоятельствах. Дошло, наконец?».
«Не совсем, - честно ответил я, невольно поправляя шейный платок так, словно мне стало холодно. – Если бы я был Богом, я бы непременно их оживил».
«И это – тоже потому что ты сид», - мстительно ввернул Бенедикт. Видимо, ему уже порядком надоело быть покровителем нашей капризной и высокомерной расы. Я вздернул подбородок, но оказался остановлен насмешливым заявлением:
«Остынь. Люди не созданы для бессмертия, они стареют – если не телом, то душой. Когда я пытался – рано или поздно обнаруживал рядом с собой беспомощную куклу, которой, вдобавок, не хочется жить. Мне до смерти – уж прости за каламбур - надоело бороться с этим, и я бросил свои попытки. В конце концов, я не лекарь. И, ради Богов, подумай об этом, детка, прежде чем сунуть в Портал какое-нибудь невинное создание. Не сразу, а лет через двести-триста - он станет несчастным. Сомневаюсь, что тебе понравиться с этим возиться».
Я промолчал, растерянно глядя в равнодушные глаза убийцы. Бенедикт, кажется, даже сочувственно хмыкнул и продолжил:
«Никогда не думал об этом? Иногда я вызываю Зига к себе на пару часов, но он даже не помнит, что умер. Живет своим последним днем, а потом я вновь отправляю его туда, где ему место, и даже не вздумай спросить, куда. В любом случае, ты делаешь это со своим дружком – тебе и отвечать. Но мне почему-то кажется, это довольно подло. Есть вещи пострашнее смерти. Что скажешь?».
«Я не… я не знаю, что и сказать. Это сложно», - признался я окончательно убитым голосом. Пьяные и веселые лица вокруг принялись расплываться в дымке табачного смога. Тем временем Бенедикт поднялся и вдруг состроил оживленную физиономию, благо морщинки вокруг глаз позволяли. Кажется, местный хмель ударяет в голову даже Богам:
«Это - правильно, усек? К тому же, когда становишься Богом – начинаешь смотреть на многие вещи легче. Я так понимаю, Единое хорошо покопалось у нас в мозгах прежде, чем допустить к управлению миром. На его месте я бы так и сделал – кому нужны неработоспособные единицы штата?».
«Какое счастье, что вы – на своем месте. И нам лучше, и вы – при любимом деле», - наконец, съязвил я, а Бенедикт хлопнул меня по плечу:

URL
2009-07-23 в 13:05 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«А я что говорил? Сиды! Даже если их будут убивать, они найдут повод для последней колкости. Досадно, а ведь Зиг предупреждал меня не слушать… Может, это я не умею сделать так, чтобы им было со мной хорошо? Я ведь не большой любитель всяких там теплых штучек. И вообще. Как думаешь, детка, если бы мне в свое время предложили что-нибудь ценное взамен, смог бы я убить Зига собственноручно? Он был неплохим магом и мало кому доверял - кроме меня, конечно. Или, может, я даже убил его на заказ и теперь нагло распространяюсь тут о подлости? Так что – решай сам, только смотри, чтобы твой фарфоровый лобик не лопнул от напряжения. Иначе тебя разлюбят быстрее, чем сойдут с ума от тоски», - он надвинул шляпу на глаза, наконец, избавив меня от своего взгляда, и, не прощаясь, направился к выходу. А за ним бежал удивительно подобострастный пабмэн, который, видимо, пытался дать ему на чай. Божественное обаяние, не иначе.
Прямая и уверенная спина Бенедикта скрылась в дверях. Пабмэн, кажется, прослезился от огорчения, а я попросил у хозяина чернильницу, перо и еще около получаса сидел, молча г лядя на девственно чистый лист и не зная, с чего начать письмо тебе, кузина. И не потому, что у меня не хватает слов – этого у меня всегда лихвой – или я испытывал бы затруднения в том, как изложить их на бумаге. Просто если Бенедикт прав, то я собираюсь совершить акт чудовищного эгоизма, и в этом не так-то просто признаться даже самому себе.
Я собираюсь сделать то же самое, что и ты – убить ради любимого человека. Но если ты сделала это потому, что хотела сохранить Ежи счастливую жизнь, и это был горячий, необдуманный поступок, продиктованный страстью. То я вполне готов совершить обдуманное, хладнокровное убийство – и, очень боюсь, исключительно ради себя. У меня хватит совести отправить какого-нибудь несчастного в один из древних лабиринтов, которые Бенедикт называет Порталами. Думаю, в Ист-Энде, среди рабочих и нищих, я найду того, кто согласиться пожертвовать собой для семьи – разумеется, я щедро оплачу небольшую услугу, а с деньгами все в этом мире возможно. Я вернусь на «Марию» с удовлетворенной улыбкой на губах. Мы будем жить долго, счастливо и никогда не умрем.
Но что, если Бенедикт прав? Тогда в случае успеха я рискую Айном не меньше, чем в случае неудачи. С другой стороны, я не могу позволить себе остаться без него. Я хочу войти однажды в нашу спальню и точно знать – здесь никто не умрет, и я никогда снова не окажусь в одиночестве. Я уже гостил в этом замкнутом мирке после смерти Фариза, и мне там не особенно понравилось. И я не хочу когда-нибудь всерьез задуматься о том, насколько долог путь до Источника Истинного Наслаждения.
Это как страх ребенка, который свято верит – если долго плакать, придет кто-то сильный и утешит. И, увы, это – вряд ли то, что люди называют любовью…
Все это время я выкручивался, как настоящий картежник, только и умеющий, что блефовать. Слишком крупная ставка, и слишком страшно проиграть. Бросить карты на стол и сказать: «Я пас, господа». Сделать последний глоток хереса, поправить шляпу и выйти из паба с тем, чтобы больше не возвращаться – ни туда, ни в один из других пабов.
Я очень надеюсь, что избегу этого момента – или, хотя бы, сумею его оттянуть. Тогда отчего я все больше чувствую, что проиграю, если буду продолжать дальше?
За окном уже поднимается тяжелый дублинский рассвет, пабмэн протирает стойку и неодобрительно косится в мою сторону. А я - до сих пор сижу за столиком с пером в руке. Может, мне не хочется доигрывать, потому что нюхом настоящего игрока я чувствую, что мое везение походит к концу? Стоит ли рисковать всем, что у меня сейчас есть, ради призрачной надежды выиграть в будущем? Или стоит выйти из игры, пока не поздно, перестать играть вообще, не рисковать любимым человеком ради себя самого (кстати, тоже любимого)?
Бенедикт прав, есть вещи пострашнее смерти. Если Айн умрет у меня на руках, мне будет тяжело. Но если он сам не захочет жить рядом со мной – думаю, тяжело будет нам обоим.
Так много вопросов – и хоть бы один ответ. Думаю, сегодня Ист-Энд меня не дождется. Его обитатели могу спать спокойно - я не стану нарушать их слуха звоном золотых монет. А Бенедикт - может отправляться ко всем чертям со своими ухмылками и ядовитым языком. Так я и сделаю - мысленно брошу карты на стол и уйду туда, где меня ожидает моя яхта, мой любимый и долгие годы счастья перед тем, как все закончится.
Боюсь, и для меня тоже».


-Вот я не понимаю, почему должен подчиняться какому-то скользкому сыну морского тюленя! – изобретательно ругался Хамед. Причем делал он это шепотом, чтобы не услышали остальные наложники, расслабляющиеся на соседних циновках.
Сезон дождей благополучно кончился, и яркое солнце снова начало припекать, словно стремясь раскалить дотла белые стены, ограждающие Спальни от всего остального мира. Но посвежевший воздух все еще благоухал насыщенными цветочными ароматами, в ветвях деревьев заливались певчие птицы, среди травы резвились многоцветные стрекозы и огромные бабочки, и во внутреннем дворике вокруг бассейна опять было полно народа.
Миджбиль потянулся на своей циновке и хмыкнул:
-Согласись, на этот раз он нас прижал. Если Повелитель узнает, как мы проводим время в его отсутствии, то возникает два варианта. Либо он будет недоволен, может даже – сильно недоволен. Карцер помнишь? Ну, вот и я не хочу. Это в худшем случае. В лучшем – только посмеется. Кто его знает, ты у него вроде на хорошем счету…
-Надо было вообще не брать эту мелкую заразу в дело, - подуспокоился Хамед, а Миджбиль только вздохнул.
В течение одного утра мадьяр успел несколько раз вспыхнуть, злобно глядя в сторону растянувшегося на циновке Фьянира, и снова остыть, уткнувшись в очередную книгу. И Миджбиль никак не мог понять, с чего приятель так злобиться? Не мог же он принять последние слова Фьянира всерьез. Бени-Бар-Кохба был более чем уверен, что прямой, как западный меч, карсец не станет стучать на своих. Не такой он человек, да и вообще, сколько времени прошло, можно бы уже и забыть…

URL
2009-07-23 в 13:06 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Вот только Хамед - никогда ничего не забывает. Должно быть, его раздосадовала неудача, все-таки он довольно тщеславен. В любом случае, сейчас его не стоит трогать - пока не перебесится и не проглотит собственный яд. К тому же утром в Запретный Дворец были доставлены караваном новые книги из единственного в своем роде города, открытого для торговли с Западом, – и у мадьяра, наконец, нашлось занятие. Рассудив так, Миджбиль переключился на лицезрение Анвара и Ежи. Первый кормил второго с рук сладким кишмишем, словно случайно притрагиваясь кончиками смуглых пальцев к нежным, бледным губам. Это смотрелось бы довольно трогательно, если б у руса не было таких обалдевших глаз, и если бы он так не смущался, оглядываясь на остальных.
Впрочем, история этих двоих уже не вызывала у других наложников прежнего интереса. Поэтому, поумилявшись пару минут на новоиспеченную парочку, Миджбиль уже было собрался снова улечься на циновку и закрыть глаза, как вдруг его взгляд упал на синие узорчатые туфли с крупными изумрудами в изогнутой носовой части.
Туфли показались Бени-Бар-Кохба подозрительно знакомыми. Он нахмурился, припоминая, кто из них одевает такую богатую, но жаркую обувь вместо привычных, легких и изящных сандалий, не затрудняющих движений. А потом – догадался поднять взгляд. И, увидев витиеватый серебряный рисунок на черном подоле халата, наконец, сообразил.
А надо было бы сообразить раньше. Кто знает, сколько времени эти туфли уже находились во внутреннем дворике?
-Повелитель здесь! – шепотом выдохнул Миджбиль, неаккуратно толкая Хамеда в бок. Мадьяр с явным неудовольствием оторвался от книги и тут же склонился под насмешливым взором калифа, взметнув своими мелкими кудряшками во все стороны. Миджбиль, не медля, поступил так же, мельком бросив тревожный взгляд туда, где на циновке поодаль Фьянир поднялся на локте, рассматривая вновь прибывшего. Взгляд у него были насупленный, глаза потемнели, словно от гнева, и стали темно-синими. Зато Авад с Махмасом легко, как бабочки, вспорхнули с кромки бассейна, чтобы грациозно и одновременно упасть ниц. Где-то за спиной Миджбиля беспокойно вздохнул Анвар.
Переждав небольшой хаос, устроенный его появлением, калиф обратился к орде подобострастных евнухов, которые топтались рядом, как стадо неуклюжих слонов:
-Масрур, собери остальных. Мне нужны все до одного. Кроме разве что Шерлока – к чему трогать больного человека? Я подожду здесь - вижу, по мне уже соскучились… Да, мои славные?
Главный евнух, звеня ключами на поясе, с неожиданной для своего тела быстротой умчался на поиски Кима, Фаиза и Газаля. Остальные расположились возле бассейна в окружении возникших, как по желанию джинна, рабов с кальяном и сладостями. И Миджбиль получил прекрасную возможность в который раз убедиться, вокруг кого на самом деле вращается весь мир.
Калиф расслабленно возлежал на многочисленных подушках, пробуя кусочки сладкой дыни с подноса и сверкая белоснежными зубами в довольной улыбке. На его груди грелась черная кошечка, смуглые рабы с опахалом отгоняли от повелителя жару. Цветисто и звонко болтали близнецы, рассказывая незатейливые гаремные новости, а Хамед с выступившими от усердия на спине позвонками разминал высунутые из туфель ступни.
Устроившийся на кромке бассейна, Миджбиль рассеянно водил кончиками пальцев по струнам кифары, извлекая из нее красивую мелодию, и ни о чем особенном не думал. Его мысли с самого утра расслаивались, как плохо пропеченная лепешка – иначе Миджбиль обязательно подумал бы над тем, почему это у калифа Зааля-аль-Фариза, несмотря на улыбку, такое странное, как будто чем-то озабоченное лицо.
Атмосфера легкой праздности оживилась, как только появились Ким, Фаиз и Газаль. Про дыню было забыто - калиф без труда поднялся, минуя услужливо протянутые руки евнухов и осторожно придерживая смешно встопорщившую ушки кошечку. Наложников собрали под одним из широких балконов-террас Спален. Они успели только обменяться недоуменными взглядами, как на балконе появился Повелитель. А с ним - его верный раб Масрур и стройный, высокий юноша с кошачьими ушами. Калифский фаворит безо всякого стеснения льнул к своему хозяину, а тот, в свою очередь, обхватывал Цини за талию и без малейшей насмешки улыбался, заглядывая в нечеловеческие, похожие на сияющие изумруды глаза.
Миджбиль вздрогнул, ощутив, как сзади к нему внезапно почти вплотную прижалось что-то теплое и живое. И тут же расслабился, почувствовав знакомый запах тяжелых, сладких и изысканных духов. Такими ароматами мог пахнуть только один человек, который частенько запирался в своей комнате, чтобы смешивать прихотливые ингредиенты, втайне доставляемые ему преданными евнухами.
-Не нравится мне все это, - раздался тихий шепот Хамеда чуть ниже уха. – Представь, я ему ноги массажировал – и никакой реакции. Обычно он от этого млеет, как мартышка от бананов. Сдается мне, приятель, наше Неугасимое Солнце задумал что-то забавное… Надеюсь, твой Фьянир не сдал нас евнухам?
-Если бы он хотел, то давно бы сделал, - защитил Миджбиль своего протеже и поискал карсца глазами среди их небольшой, пестрящей богатыми нарядами толпы.
Фьянир стоял рядом с Фаизом и, казалось, колебался – подойти к нему или не стоит, потому что юноша побледнел так, что его почти нельзя было принять за смуглого ария. Заметив, что Миджбиль смотрит на него, карсец тоже бросил в его сторону растерянный взгляд. Увидев удрученные синие глаза, Бени-Бар-Кохба только молча покачал головой.
Этому горю уже не поможешь. По крайней мере, утешающими словами – а вот задумка Хамеда могла бы сработать.
Фьянир отошел к ближайшему персиковому дереву и зачем-то - вероятно, от бессильной злости - сорвал с него целый кусок коры. Подбежавший евнух принялся выговаривать парню насчет испорченных ногтей, глаза Фьянира все больше темнели, но он только дернул плечом, отвернулся и направился прямиком к Миджбилю, игнорируя брызжущего праведным негодованием евнуха.
-Что происходит? Мы так и будем торчать здесь до вечера? Они про ужин совсем забыли? – возмущенно поинтересовался он.
-«Появление викингов в южных морях». Глава вторая, – съязвил Хамед. Миджбиль повернул голову и удивленно скосил глаза в его сторону – спиной он ощущал, как мадьяра вдруг затрясло, словно от злости. Интересно, с чего бы вдруг спокойный, как тарантул, и полный яда Хамед сегодня ведет себя как истеричная молодая наложница? Впрочем, Фьянир тут же выдвинул вполне правдоподобную версию:
-Что, остался без кальяна? Ну да, конечно, тут такая беготня, боюсь, евнухам не до тебя. Сильно ломает? – почти сочувственно поинтересовался он.

URL
2009-07-23 в 13:06 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Слушай, ты, дикое дитя моря и скал… - начал Хамед, уже не скрывая откровенной злости, но его нагло прервали – в эту же секунду заговорил калиф.
Обитатели Спален, естественно, изобразили благоговейное молчание – особых поклонников нестандартных любовных игр среди них не было, так что в карцер не хотелось никому. Но когда их непосредственный хозяин сказал все, что собирался, молчание стало вполне настоящим.
Более того, оно превратилось в озадаченно-гробовое. Потому что сказал Повелитель Всех Правоверных буквально следующее:
-Сегодня, хвала Великому Элю, солнечный день, в который глупо вспоминать прошлое и разгребать огонь кинжалом. Поэтому все, кто хочет, могут покинуть стены Спален, но поторопитесь, у меня очень мало времени. Даю десять минут на размышления.
По его знаку писец занес сие высказывание в анналы истории, а Масрур в полной тишине (казалось, в саду даже перестали петь птицы) перевернул огромные песочные часы, стоящие на перилах балкона.
Золотистые крошки принялись струиться вниз из одной половинки часов в другую. Калиф с интересом оглядел молчаливо застывшую внизу группу красивых юношей и мужчин, почти каждый из которых услаждал его плоть по вечерам в спальне Розового Дворца. Сейчас темно-карие раскосые глаза повелителя словно просвечивали изнутри огнем, вполне достойным потомка Великого Эля, его сына-пророка, а также - предыдущего мелика. Под таким взглядом хотелось немедленно попросить пощады – даже если не успел ничего сделать.
Маньяков в роду меликов Эль-Рийяда всегда хватало. О Фаризе-аль-Фейсале до сих пор ходили самые жуткие слухи. Да и переменчивый нрав Повелителя здесь знали слишком хорошо – за спинами наложников уже образовалась стража, ярко сверкающая на солнце синими доспехами и обнаженными саблями с парадными красными темляками.
Неудивительно, что никто даже не двинулся с места.
Так продолжалось какое-то время. Минуты две или три они были настолько ошарашены, что даже не следили за песочными часами. Потом калифу, вероятно, наскучило, и он досадливо скривил губы, отвернувшись от наложников и посмотрев на Цини. И - либо взгляд Миджбилю застлали пустынные духи, либо он действительно увидел, как восторженно распахнулись глаза демона и как в ответ - искренней теплотой зажегся взгляд калифа, разом перестав быть кровожадным и тяжелым. И тогда Бени-Бар-Кохба чуть не совершил самую большую ошибку в своей жизни после того, как родился в своей семье эмиров, в недобрый час решившей устроить государственный переворот.
Ему очень захотелось сплюнуть и громко помянуть Эля по матери - уж если сам Повелитель ведет себя как обычный, влюбленный и потому глупый мальчишка, то какого, спрашивается, шайтана ему-то до сих пор стыдно признаться себе и другим в том, что происходит?
Никакого стыда здесь нет. Хамед, конечно, будет язвить. Так ведь он всегда язвит, не зря же его прозвали «гаремной стервой». Остальные станут втихую перемывать ему косточки – но они всегда болтают, больше заняться все равно нечем. Вон, про Анвара с Ежи забыли почти сразу, как только стерлась прелесть новизны. Потерпеть всего пару дней – и они благополучно переключаться на что-нибудь новое. Так что пересудов и острого языка приятеля Миджбиль не боялся.
На самом деле он боялся другого – что его не примут и оттолкнут. Потому что в далеком северном Карсе мужчина, занимавшийся сексом с другим мужчиной, всего лишь – «баба в юбке». Даже если он старше, имеет офицерское звание и побывал во многих битвах раньше, чем стать тем, кем поневоле стал…
Жаль, что он понял так поздно. Забыв про все вокруг, Миджбиль наблюдал, как невысокий, но не по возрасту крепкий Фьянир молча раздвигает обнаженным плечом ряды наложников. На спине Бени-Бар-Кохба под тяжелым халатом крупными каплями выступил пот - то ли от жары, то ли потому, что ему в лопатки отчего-то громко дышал Хамед. А карсец – двинулся по направлению к мосту, соединяющему Ворота Мертвых и Ворота Жизни, не глядя ни на охрану, так же молча последовавшую за ним, ни на странные взгляды остальных наложников, ни на калифа, поднявшего брови с выражением лица, как у ребенка, вдруг увидевшего что-то любопытное.
Его никто не остановил - единственный попавшийся на пути к свободе евнух испуганно шарахнулся в сторону, увидев хорошо вооруженных людей.
-Интересно, он живым-то дойдет? – выразил общую мысль не то Авад, не то Махмас, а Миджбиль крепко, сурово сжал губы: отступившая было в последние дни Пустота начала двигаться к нему с той же скоростью, с какой по дорожке, усыпанной лепестками цветов, удалялась обнаженная, гордая спина Фьянира. Вытатуированный альбатрос словно махал крыльями на прощание. «Удачи тебе, приятель», - грустно пожелал Миджбиль, машинально отмечая, что уже не слышит дыхания Хамеда – так, словно тот вообще перестал дышать.
Остальные переглянулись.
В воздухе по-прежнему висела звенящая тишина, в которой был слышен даже полет стрекоз. На балконе, совершенно потеряв интерес к происходящему, калиф беззастенчиво (и правда, чего ему-то стесняться?) целовал своего длинноногого фаворита. Анвар, не отрываясь, смотрел на Ежи, который явно еще не осознал, что случилось, и лишь изумленно разглядывал остальных светло-серыми, почти прозрачными глазами, похожими на чистые горные озера. Хамед, спрятавшись за спину Миджбиля, нервно прикусил губу, выражения его глаз не было видно из-под загадочно свешивающихся на лицо черных, подвижных кудряшек. Фаиз все еще неподвижно стоял возле раскидистой ивы - как худенькая тень, словно задался целью слиться с местностью. Вид у него был отсутствующий – по крайней мере, до тех пор, пока Ким не пожал широкими плечами:
-Я, наверное, тоже пойду, - негромко сказал бывший янычар калифского войска. - Желаю всем милости Эля. Наверное, больше не увидимся…
-Ты правда уйдешь? – неожиданно звонко прервал его Фаиз. Миджбиль услышал, как Хамед заинтригованно кашлянул. Великан помял шею тяжелой, мускулистой рукой и решительно кивнул:
-Хочу попробовать еще раз. Юсуф-аль-Агабек говорил: «Эль дарует день – дарует и лаваш». Может, и я еще где-нибудь пригожусь? - не дождавшись ответа или аплодисментов за смелость, он вышел на площадку перед балконом и вдруг опустился на одно колено, склонив голову.
-Я буду вечно благодарить Великого Эля за знакомство с вами, о мой Повелитель, - громко произнес он, а калиф, поморщившись, махнул в его сторону черным рукавом, вышитым по краю серебряными нитями. По Спальням ходили слухи, что Зааль здорово недолюбливал Великана, но тот, кажется, не заметил пренебрежения – он неторопливо поднялся, смахнул с шаровар пыль и зашагал за быстро удаляющимся Фьяниром, широко улыбаясь чему-то своему. Поступь у Кима была твердой и тяжелой, как у привыкшего к долгой ходьбе человека.
Но по-настоящему Миджбиль и – судя по высоко поднятым бровям – калиф изумились, когда вслед за Кимом из своего укрытия под ветвями ивы метнулся бледный Фаиз. Взор у наложника был не томно-мечтательным, как обычно, а – перепуганным и отчаянным. Таким, словно он и сам не ожидал от себя подобного безумства. Догнав Кима, юноша замедлил шаг и просто пошел рядом, все ниже опуская голову – тоненький и красивый, как какая-нибудь диковинная птица. Кажется, он что-то говорил – сбивчиво и торопливо.
И уже никто не удивился, когда Ким осторожно положил руку, способную раздавить чьи-нибудь кости одним движением, на хрупкие юношеские плечи. Так они и пошли дальше – вдвоем, прижавшись друг к другу.
А, чуть отставая от них, к мосту уже вприпрыжку бежал Газаль, звеня многочисленными браслетами на темных, по-мальчишечьи выносливых запястьях и лодыжках. Выглядел он донельзя довольным. Из-за отворотов халата – Миджбиль мог бы поклясться Пророком, что не ошибся – торчала хитрая лисья мордочка. Бени-Бар-Кохба позволил себе усмешку - ну, теперь-то Газаль, конечно, не пропадет, Идрис ему этого не позволит! Миджбиль сильно надеялся, что она хотя бы подождет, пока парнишка подрастет. Хотя, если ей по наследству достался темперамент отца, это вряд ли… Отведя взгляд, он посмотрел на балкон.

URL
2009-07-23 в 13:13 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Песчинки сыпались, в верхней половине часов их было еще довольно много. Масрур скучающе перебирал бахрому на собственном кушаке и потел от жары. Что касается Повелителя - он не отводил настороженных глаз от Анвара.
Тот, в свою очередь, уставился на Ежи и ничего остального, кажется, не замечал.
-Что? – в конце концов, не выдержав, нервно спросил рус, поднося руку к груди, будто собираясь запахнуть на ней светло-шелковую накидку, вышитую птицами и украшенную жемчужинами. Такие же накидки на женской половине носили наложницы, но на Ежи она смотрелось так, будто только подчеркивала его мягкую и нездешнюю красоту очень странного мужчины.
-Я не останусь. Только если не останешься ты. У тебя есть какие-нибудь причины не уйти вместе со мной? – спросил Анвар так тихо, что его услышали только деревья. И еще – стоявшие почти рядом Миджбиль с Хамедом. Последний осторожно положил почти невесомую руку на спину приятеля, между лопаток – будто на всякий случай предупреждал о том, чтобы тот не вздумал вмешиваться.
Ежи открыл рот, закрыл его и неожиданно облизнул губы. На лице руса с нежной, похожей на лепестки лотоса кожей отразились явные колебания – кажется, он не знал, что сказать. А может быть, подбирал слова, чтобы объяснить бывшему торговцу, почему он никуда не собирается с ним идти, и при этом не сильно его ранить. В любом случае, Анвар терпеливо ждал ровно до того момента, когда Ежи неуверенным голосом произнес:
-Нет, но я не уверен, что…
-А если причин нет – то что мы до сих пор здесь делаем? - моментально отреагировал торговец, в чьих золотистых глазах ярко и сыто вспыхнуло торжество победителя. После этого он, не медля, ласково, но решительно обхватил ладонь Ежи сильными пальцами, чуть не лишившими одного калифа жизни. Рус беспомощно оглянулся на Хамеда с Миджбилем, в его глазах читалась растерянность. Миджбиль молча развел руками, а в следующий миг рус уже покорно следовал за уверенно шагающим вперед Анваром. Рядом с Бени-Бар-Кохба благодушно фыркнул Хамед:
-Нет, ну ты видел? Кажется, скачки выиграла наша лошадь! А кто молодец и все устроил?
-Ты, конечно. Но и он тоже: не зря, оказывается, из своего угла смотрел, как паук на муху. Знал, что Ежи так сразу ни на что не решится, - усмехнулся Миджбиль, который как раз пытался отделаться от ощущения того, что вся жизнь – иллюзия, построенная сумасшедшим дервишем на зыбучих песках Великой Пустыни.
-Честное слово, я даже начал думать о торговцах лучше. По крайней мере, он прекрасно выдержал паузу, разве нет?
-Ему было трудно, - согласился Хамед и вдруг поинтересовался: - А ты как, не хочешь попробовать? Учти, хозяева бывают добрыми – ровно один раз в жизни…
-А обратно, если не получиться, пустят? – Миджбиль позволил себе еще одну усмешку, а потом посерьезнел:
-Некуда мне идти. И незачем, сам знаешь.
-Да, знаю. И мне тоже, - подтвердил Хамед и, чтобы скрыть облегчение, оглянулся на близнецов. Авад с Махмасом стояли рядом, тесно прижавшись друг к другу, и всем своим счастливым видом демонстрировали, что не собираются покидать место, где им гарантирована нега и роскошь до самой смерти. А те, кто это сделал, глупее шакала.
-Эй, приятель, а ты чего так лыбишься? – подозрительно спросил Миджбиль. На радостях Хамед хотел ответить правду, но не успел – его опять прервали. Вот не везет так не везет, в кои-то веки намеревался быть честным... И снова это сделал Повелитель, который последнюю пару минут мучительно хмурил лоб, а потом, наконец, громко вздохнул:
-Великий Эль, если узнают эмиры! Этот рыжий пройдоха точно будет смеяться. Так к шайтану не годиться… Вот что, Масрур, а верни-ка ты их сюда.
Четверо наложников, оставшиеся стоять в тени деревьев, задрали голову, пытаясь рассмотреть выражение лица калифа сквозь слепящее солнце. Последний тоже приложил руку ко лбу, заслоняясь от палящих лучей и повернулся к евнухам.
-Но П-п-повелитель, как же так… вы же г-г-говорили…- оторопело пролепетал Масрур, отступая на шаг и больше, чем обычно, напоминая ходячий пестрый мешок с чем-то мягким внутри. Калиф сжал губы и сверкнул глазами.
-Масрур? – тихо и зловеще намекнул он, и Главный евнух понял правильно – он подался вперед, чуть не вывалившись с балкона, и без малейшего заикания проорал страже что-то на незнакомом Миджбилю диалекте. Навостривший уши Хамед снова прижался к его спине, видимо, пытаясь сделать так, чтобы о нем все забыли, и он мог рассмотреть происходящее во всех деталях. Возможно, он прижимался даже несколько более тесно, чем нужно для дела, но Бени-Бар-Кохба было все равно. От вида мрачного, как смерть, Фьянира у него окончательно исчезли мысли, словно во всем воспаленном сознании остались только глаза – синие и очень недовольные.
Остальные выглядели не лучше: Анвар был близок к тому, чтобы вот-вот сломать свои замечательные зубы, пока ими скрипел. Рус еще не отошел от шока и просто старался держаться поближе к единственной защите от всего мира. Тревожно мялся с ноги на ногу Газаль, придерживая шевелящийся халат. Судя по виду Фаиза, его поджидала скорая смерть от сердечного приступа. К счастью, рядом находился Ким, который все еще обнимал юношу за плечи, не давая ему окончательно упасть духом. На лице великана была написана глубокая задумчивость.
Какое-то время Зааль-аль-Фариз просто рассматривал возвращенных стражей наложников. Кажется, зрелище доставляло ему искреннее удовольствие, пока Цини, согретый под его боком, не шевельнулся. Видимо, Повелитель Всех Правоверных понял, что несколько переигрывает с паузой.
- Тебя это не касается, Ким, - начал он издалека. – Что до остальных… Я поил и кормил вас много лет. Эль свидетель, вы не испытывали нужды ни в чем, а все ваши желания удовлетворялись – в пределах разумного, естественно. И разве теперь я не заслуживаю никакой благодарности?
-Начинается, - глухо прошептал Хамед лопатке Миджбиля. – Я так и знал, это очередная игра.
-Фьянир был прав, ты – сволочь, - шепотом ответил Бени-Бар-Кохба, а со стороны Хамеда послышался довольный смешок, как будто ему польстили.
-Мне кажется, это нечестно, - закончил калиф голосом несправедливо обиженного человека. – Кому еще так кажется? Масрур, тебе кажется? Вот видите, и Масруру тоже кажется!
Кто-то из группы людей под балконом в окружении стражи сдавленно кашлянул. Кажется, это был Анвар, пытавшийся сдержать замысловатое ругательство из лексикона базарных торговцев людьми.
-Спасибо, мой Повелитель! – вдруг среди общей тишины произнес Фаиз, опускаясь ниц с многолетней выучкой. Его слова прозвучали абсолютно искренне - кажется, сегодня у романтичного мальчика прорезался голос. Миджбиль только хмыкнул - давно пора, что и говорить.
Вслед за Фаизом ниц опустились остальные – все, кроме оставшегося стоять с гордо вздернутым подбородком Фьянира, который всем своим видом показывал, что ему-то уж точно благодарить не за что. Калиф заинтересованно посмотрел на карсца, и у Миджбиля похолодело где-то в районе сердца – а ведь за свою недолгую гаремную жизнь Фьянир умудрился так ни разу и не попасться на глаза владельцу всей этой роскоши! Бени-Бар-Кохба мысленно взмолился Элю, чтобы пронесло - пусть хоть один из них двоих будет счастлив в неведении, что значит «спальня Повелителя», а уж он со своими проблемами как-нибудь сам разберется…
Удивительно, но то ли Великий Эль оказался не очень занят, то ли судьба в этот день была на стороне тех, кто оказался беззащитен перед обстоятельствами, но калиф успел только разомкнуть губы, чтобы отдать приказ. Больше он не успел ничего - извернувшийся в объятиях повелителя Цини неожиданно приник к широкой груди всем своим гибким и явно ловким телом. В перерыве между поцелуями котенок что-то тихо шептал, преданно заглядывая своему хозяину в глаза. Наверняка это была какая-нибудь чушь типа: «Ты – такой добрый…», потому что вместо страшного приказа или очередного монолога невероятно довольный Зааль-аль-Фариз только сделал движение рукой, долженствующее означать: игра окончена, все свободны. Затем – легко подхватил Цини и быстрым шагом вошел в комнату. А Масрур, который вздумал было отправиться следом, очутился перед задернувшей арку шелковой занавесью и застыл на балконе в полном недоумении – ну и что ему теперь делать дальше?
-Идиот, - скептически прокомментировал происходящее мадьяр.
-Кто идиот – Повелитель? – даже испугался Миджбиль. Хамед тоже испугался:
-Твою Эля мать, прикуси язык, сын шайтана, пока евнухи не слышат! Идиот - Цини. Ясно же - Повелителю просто надоели эти игрушки. Рано или поздно ему все надоедает. Вот увидишь - выждет время, а потом купит новые. Слава Элю, столичные базары переполнены… Например, у отца Анвара и купит. Или у самого Анвара. Думаешь, псих не продаст ему парочку рабов? Еще сам и предложит, когда оклемается, – так сказать, по старой дружбе… В общем, наш Щит Добродетели ровным счетом ничего не теряет, а Цини – просто наивный мальчишка, - презрительно фыркнул Хамед. Миджбиль потер уголок глаза, куда угодил один из слепящих лучей небесного светила:
- Да ты что? А я-то и не понял! Думал, солнце упало на землю, Великий Эль сошел с ума, а в мире появился добрый правитель, - поддержал он ехидный тон приятеля.

URL
2009-07-23 в 13:20 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Слышал я, у одного крестьянина родилась шестиногая коза! – глумливо добавил Хамед.
-Я вот что не понимаю - а почему вы до сих пор не вместе? Вы отлично смотритесь рядом! – услышали они и одновременно обернулись. Авад положил голову на плечо брату и смотрел на них с беспечностью кролика перед силком, полным вкусной еды.
-Третьим напрашиваешься? - ядовито улыбнулся мадьяр. – Уж извини. Если у тебя с этим делом будут проблемы, ты, конечно, всегда можешь прийти ко мне за советом. Помочь, правда, не помогу - не захочу. Но посмеюсь с удовольствием!
-Да я не шучу, - обиделся Авад. – Все равно нас осталось четверо, выбирать как бы уже и не из кого.
-Махмас, угомони его, - дружелюбно посоветовал Миджбиль. – У него разум от жары помутился. Могу подсказать отличный способ...
-Спасибо, не стоит, - на полном серьезе ответил второй близнец и погладил хихикнувшего брата по щеке. – Я и сам знаю.
Потеряв интерес к препирательству с близнецами, Хамед отвернулся, по привычке зажмурившись и подставив солнцу лицо, которое в тридцать лет все еще оставалось идеально молодым, словно само время отступало перед мадьярской живучестью. Сам Хамед всегда осознавал правду: рано или поздно он состариться, как и все остальные, и его прекрасная, гладкая и выхоленная кожа превратиться в сморщенную кожуру высохшей груши. И когда он вспоминал об этом - на душе у наложника становилось грустно.
Почти незаметный порыв теплого ветра заставил финиковые пальмы и апельсиновые рощи в саду зашуметь кронами, а рядом с Хамедом из зарослей жасмина неожиданно выпорхнула огромная лазоревая бабочка, тут же угодив в подготовленную для нее паутину. Должно быть, поэтому у мадьяра легко получилось отогнать дурные мысли. Он хитро улыбнулся: зато теперь все ясно.
Теперь он знает, для чего все это было: и тщательно задавленные еще в раннем детстве чувства, кроме глухой и бессильной злобы. И долгие, жуткие годы в белоснежном эмирском дворце Омара-аль-Багдасара. И кровавый след, тянущийся за ним с тех самых пор, как по приказу эмира он носил широкий пояс из золотых монет с подвешенной к нему плетью. И нежно-желтоватый порошок, смешанный с местными травами и дающий временное забытье. И глупое убивание времени здесь, в Спальнях, на детские игры, разные дурачества, изготовление продлевающих молодость снадобий и массаж калифских ступней.
А злоба, благодаря которой он держался, – это, пожалуй, нормально: когда ребенок рождается, первое, что он чувствует - не материнское прикосновение, а жесткий шлепок по спине. Самую горькую, потому что незаслуженную обиду со стороны мира. И только потом, спустя годы, понимает, что боль была нужна для того, чтобы он не забыл, как дышать. В любом случае, Миджбиль остался здесь, с ним, причем добровольно, начинавший всерьез раздражать северный волчонок убрался восвояси, и пусть теперь хоть сам Великий Эль пытается помешать его планам.
Если это случится – тогда он попросту воззовет к мадьярским богам, которых не знает лично, но которые, он был уверен, покровительствуют аферистам.
Так лениво размышлял Хамед, грея на солнце свою симпатичную мордашку. А Миджбиль - только безрадостно прищурился, глядя на то, как мелькает среди апельсиновых и персиковых деревьев почти исчезнувшая фигура Фьянира. Впрочем, самого сада уже тоже как бы не существовало – на его месте постепенно вырисовывались, подобно миражу в Великой Пустыне, грани той самой Пустоты, которая тревожила его по ночам.
Она вела себя нагло, словно знала: он проиграл эту битву – ей, своему злейшему врагу.
Бени-Бар-Кохба подождал, пока Фьянир окончательно исчез из вида, и упрямо сжал губы с решительной морщиной, прорезавшей лоб. Он упустил свой шанс, но надо сохранять мужество - война еще не окончена. Кроме никчемной, бессмысленной жизни у него еще остается очень много: память о тех, кого он когда-то любил, – и верный друг Хамед с его паучьей живучестью.
А Хамед – о, вы его еще плохо знаете!
Он обязательно что-нибудь придумает.



Стефан по прозвищу Ветка услышал уже знакомую, странную тишину даже раньше, чем почувствовал под своей рукой непонятный холод, похожий на стену изо льда, - когда попытался отогнуть колючие еловые ветки и пошарить рукой в сереющем воздухе.
Остановившись и пытаясь отдышаться, он убрал со лба вымокшие от пота темные пряди и внимательно присмотрелся. Вокруг быстро темнело, и человеческое зрение не справлялось с задачей разглядеть что-либо дальше двух шагов от тропинки. Но, судя по ощущениям, впереди и впрямь было что-то вроде невидимой стены, в которую вросли деревья и низкие кусты. И несмотря на то, что тропинка продолжала вилять куда-то вглубь чащобы, им туда дороги, судя по всему, уже не было.
И еще – вдруг стало очень тихо, хотя, как известно, лес никогда не спит – даже самой темной ночью. Зато терпко пахло можжевельником, влажным еловым лапником и сосновой смолой. Стефан перевел дыхание - видимо, они очутились возле самого Края, а рядом не было Кощея, чтобы пропустить их обратно. На всякий случай Ветка еще немного пошарил по невидимой гладкой поверхности ладонями, которые когда-то были ухоженными и свидетельствующими о благополучной, сытой жизни, а теперь напоминали руки неаккуратного лесоруба, а затем обернулся к Тапи

URL
2009-07-23 в 13:20 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Мэтр сидел на замшелом пне и пытался расшевелить онемевшие пальцы. Взгляд Тапи не говорил о положительном настрое его обладателя - зеленые глаза яростно поблескивали в ночном воздухе, тяжелое дыхание вырывалось облачками пара. Вздохнув, Стефан шагнул ближе и поправил самодельные путы на тонких запястьях, сейчас – тоже порядочно исцарапанных, хотя Ветка старался идти осторожно. Чтобы его связать, пришлось разорвать портьеру, причем крошка Авель сверлил их таким саркастическим, хоть и по-младенчески рассеянным взором, что у Ветки окончательно окрепло подозрение – несмотря на нежный возраст, этот парень - далеко не дурак. Он действительно мог бы быть его сыном.
Вот только, конечно, им не был. А самой лучшей идеей, по мнению Ветки, оказался кляп – не хватает выслушивать очередной бред промытых иллюзией мозгов. Только не сейчас, когда надо действовать как можно быстрее и выбраться, наконец, из этой осточертевшей чужой паутины.
-Я люблю тебя, помнишь? – предупредил Стефан и без труда помог Тапи подняться, всерьез озаботившись: кажется, не привыкший к долгим прогулкам в человеческом виде мэтр еле держится на ногах. Его братик тоже, помниться, все норовил отстать. Ветка злобно ощерился в сгущающуюся темноту вокруг - это уже даже не забавно. Они зверски устали, продрогли и умирали от голода, как обычные люди, а иллюзия все еще не собиралась никуда исчезать.
И таблички с надписью «Выход» он все еще не увидел.
До домика Бабы-Яги они добрались уже глубокой ночью, когда сгустилась глухая, плотная темнота, какая бывает в самой чащобе северного леса. По низинам стлался низкий, тяжелый и белесый туман, неярко светящийся в окружающей тьме, и, хоть убей, Стефан не мог понять, с помощью какого чуда он сумел не заблудиться и благополучно выйти к избушке без курьих ножек. Конечно, у него имелись кое-какие подозрения на этот счет, но он предпочел оставить их при себе.
А уже через несколько минут после того, как у него перестали стучать от холода зубы, он вступил в бурный диалог с красивой и статной женщиной, неизвестно почему называемой в народе Бабой Ягой. У него бы язык не повернулся назвать ее бабушкой. Впрочем, сама она представилась как Яга.
-Ну, поймите же вы, я не могу! – в конце концов, чуть не умоляюще сказала женщина. – Это не по правилам! Мертвые не должны уходить из-за Края! Это – нонсенс… пардон, то есть – полная чушь!
-К черту правила! – в сердцах заявил Стефан. От жара, стоявшего в избушке, у него кружилась голова, в желудке сладко ныло от теплых щей, которые он проглотил второпях и чуть не забыв развязать руки Тапи. Не совсем, правда, лишь ослабить путы и вынуть кляп – мрачный, как смерть, мэтр даже не попытался выразить свою точку зрения на происходящее, а сразу запихнул в рот почти полкаравая свежего, только что из печки хлеба.
-Это вы меня послушайте, мадам, - Ветка с трудом заставил себя успокоиться. – Произошла явная ошибка. Нас перенес сюда Кощей, и он полностью в ответе за случившееся. Но раз вас поставили следить за потоком мертвых – кому еще исправлять его ошибку? Итак, вы выпустите нас?
-Нет, и вообще-то, я мадемуазель, - честно призналась Яга. - Хотя версия интересная. Я вас не знаю и не в курсе, как вам удалось перейти через Край. Могу сказать одно – я фея Бога Смерти уже много лет, и, пока я здесь, ни один мертвец отсюда по своей воле не уйдет. Думаете, вы единственный, кто пытается? Вот, полюбуйтесь!
Она со злостью пнула носком изящного женского лаптя стоявший рядом с печью деревянный сундук. Оттуда ворохом посыпались берестяные свитки с тщательно процарапанными на них буквами. Их было так много, что ящик показался Ветке неисчерпаемым, как рог изобилия.
-Ну и что это? – поморщился он, переставая расхаживать по горнице, останавливаясь посередине и скрестив на груди руки.
-Сопровождающая документация. Расписки о приемке. Для рассмотрения спорных дел, - сказала Яга убитым голосом. Она действительно была очень красива и чем-то походила на Дару и Фелисити одновременно. От первой ей досталась обаятельная манера упирать руки в бока, демонстрируя знаменитое ирландское упрямство. Вторая подарила Яге немалую долю своего неуловимого аристократизма.
-Эти мертвые – такие скандальные личности! Они посылают целую кучу прошений в день, - посетовала Фея Бога Смерти, ни к кому конкретно не обращаясь. – Одни хотят увидеть родственников, другие – взять за Край любимую вещь, третьи – прикончить обидчика или поговорить с наследником… И все делают вид, что никогда не слышали о правилах! Но надо признать, вы первые, кто догадался прийти сюда и оторвать меня от дел.
-Каких? Втихую от начальства бегать в самоволку? – съязвил Ветка, получив в ответ гневный взгляд от Яги и неожиданное одобрительно-насмешливое фырканье с того края стола, где сидел Тапи. Покачав головой, Яга, не спеша и очень аристократично, подоткнула льняной передник.
-Это не я придумала, - ответила она успокаивающим тоном. – Вы не верите, а зря. Правила жизни и смерти действительно существуют. Поэтому я сперва тщательно проверяю документы на каждое прошение, а только потом топлю этим добром печку. И тогда человек уже официально считается мертвым. Ошибки, конечно, случаются, как и везде, но, поверьте, крайне редко.
-Если хотите, можете проверить. Наших имен там вообще не должно быть, - как можно равнодушнее сказал Ветка, но Яга не купилась на дешевый блеф. Она просто отмахнулась, устало заявив:
-Рабочий день уже закончился. Проверю завтра, ближе к полудню. Но если я уже поставила подпись под вашим именем на свитке, и он оказался в печи – все безнадежно, и вы зря проделали такой путь… Что-нибудь еще?
-Этого будет достаточно, - Ветка опустился на лавку. Он чувствовал себя окончательно выжатым, к тому же по спине ползли нехорошие мурашки – кто-то явно пытался испепелить его взглядом. Тапи высказал все, что он о нем думал, по дороге, так что пришлось просто завязать ему рот шелковым платком, иначе они запросто сбились бы с верного пути.
Из-под лавки выкатился знакомый клубочек золотистой пряжи и закрутился возле ног Стефана, как радостный щенок, узнавший старого знакомого. Ветка наклонился погладить его:
-Где же ты был, когда мы добирались сюда, приятель? – ухмыльнулся он, а когда выпрямился – то встретился с осуждающим взглядом Тапи. Губы мэтра были строго сжаты, он смотрел на Ветку, не отрываясь, и тот первым отвел взгляд. Ему снова стало не по себе при мысли о том, что присутствие Тапи в этой комнате – тоже может быть всего лишь иллюзией. И он проснется в каком-то другом месте, вдруг осознав, что ему опять проехались по мозгам, которым в реальной жизни Ветка привык доверять.
Потому что Тапи, не помнящий, что такое «La Lune» - это уже не совсем Тапи. Или – совсем не Тапи. Возможно, настоящий Тапи даже не покидал папочкиного замка и сейчас спокойно сидит возле камина с чашкой подогретого грога, пока он носиться по здешним лабиринтам, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь выход?...
Дабы отогнать нехорошие подозрения, Ветка решил заняться другой проблемой:
-Благодарю за помощь. Путь и в самом деле неблизкий. Вы пустите нас переночевать? Я могу помочь с прошениями, мне не впервой работать с документами.
-Почему бы вам не вернуться за Край, как положено?… Ладно уж, оставайтесь на одну ночь, - неожиданно смилостивилась Яга, и в ее глазах Стефан с усмешкой заметил отблески знакомого огонька.
Так когда-то посмотрела на него Дара – прежде чем отвернуться и бросить умирать одного на узкой, кривой улочке кварталов Марэ. Порой ему казалось, что он видит такой же подозрительный огонек в глазах Николь – но, скорее всего, просто казалось. Хотя, кто знает, женщины любят все большое и чистое - например, само слово «любовь» и иногда даже прилагающегося к нему мужчину.
Порой так смотрел на него и Тапи – конечно, когда не пребывал в таком настроении, как сейчас.
-Не особо надейтесь на завтрашнее утро, - предупредила Яга. – Оно, конечно, вечера мудренее, но я все равно останусь при своем решении. Кстати, на Кощея тоже не рассчитывайте. С ним уже серьезно поговорили, в ближайшее время он За Край носа не сунет. Педофил несчастный, Шурочке, между прочим, еще и восемнадцати нет!...
Остаток ночи Ветка провел, разбирая при свете лучины чужой почерк и тщательно выцарапывая буквы на берестяных свитках. Как объяснила Яга, для того, чтобы мертвый смог вновь очутиться в мире живых, была нужна действительно веская причина. Поэтому, просматривая чужие прошения, чаще всего Ветка, не особо раздумывая, ставил на свитке: «Отказать». Те, в которых сомневался, - откладывал в сторону, пусть Яга сама разбирается. И изредка отрывался от своего занятия, чтобы кинуть настороженный взгляд в сторону Тапи.
Мэтр лежал на медвежьей шкуре возле печки, закрыв глаза, и, кажется, спал. Лицо у него во сне было ясное и очень молодое - так, будто он и впрямь был ровесником пресловутого Шурочки. И только уже окончательно расслабившись – работа с бумагами всегда доставляла ему удовольствие - Ветка услышал тихий голос:
-Развяжи руки, я не могу уснуть, - Тапи поморщился и признался: - У меня синяки на запястьях. Между прочим, больно.

URL
2009-07-23 в 13:21 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Вздрогнув от неожиданности, Стефан бросил очередное «Отказать» на полуслове и подошел к лежанке. Сел рядом и осторожно отвел с высоких, острых скул Тапи выбившиеся из кос мягкие темно-золотистые пряди.
-Понимаю, что потом придется долго извинятся, но не могу, - признался он, сам удивившись своему ласковому тону. – Ты воспользуешься этим, чтобы сбежать, а мне очень бы не хотелось начинать все сначала.
-Ну и придурок, - совсем даже неласково буркнул Тапи, отворачиваясь. Ветка проверил – мэтр не лгал, синяки действительно были. Наверное, это вообще первый раз в жизни, когда у него синяки. Стефан досадливо дернул уголками губ – у него и самого дела обстояли далеко не так хорошо, как когда он был вулином. Человеческий организм брал свое – на него навалилась страшная дремотная усталость, и глаза начинали неодолимо слипаться.
-Ну и зачем тебе все это понадобилось? – поинтересовался Тапи. - Неужели в Зимнем замке так плохо, что ты готов бросить там нашего ребенка в полном одиночестве?
-Повторяю еще раз: это – не наш ребенок. Я вообще не знаю, кто он, - признался Ветка, тяжело опускаясь рядом. Неожиданно пошевелившись, мэтр устроил свою голову на его коленях и в упор посмотрел на Стефана. Почему-то от его взгляда последнего передернуло – таким серьезным он бывал очень редко, обычно предпочитал валять дурака и играть на свой, в общем-то, не слишком серьезный имидж талантливого повара и дельца в зеленых рубахах, переднике и полосатых чулках. Что, с его внешностью молодого богемного художника было совсем не сложно.
-Я уже перестаю понимать, кто из нас чокнутый – ты или я, - Тапи отрешенно пронаблюдал, как Ветка пытается ослабить его мучения путем растирания запястий. – Но, конечно, предпочитаю думать, что ты. И крыша у тебя настолько набекрень, что порой я вообще жалею, что с тобой связался…
-Ты говорил, что любишь меня, - напомнил Ветка и прислонился к деревянной стене, чувствуя, как от нее приятно пахнет смолой. Кончиками пальцев он перебирал мягкие, вкусно пахнущие пряди. В неярком, дрожащем и загадочном свете свечи – даже не золотистые, а совсем золотые.
-Ты тоже много чего говорил и, в основном, убедительно, - фыркнул Тапи, - А теперь ведешь себя как опасный маньяк, который может погубить нашего ребенка… Кажется, ты мне задавал подобный вопрос: тебе-то чего не хватает?
С минуту Ветка молча смотрел на него. И действительно – чего? Он хотел покоя, надежной гавани и кого-нибудь рядом, кто не станет осуждать его за поступки, не соотносящиеся с общественной моралью, на которую, в общем-то, главе мафии и сирства было наплевать. И, кстати, хотя он никогда не задумывался насчет того, чтобы иметь собственную семью, но совершенно не был против семьи как таковой, оставаясь традиционалистом в вопросах размножения.
В самом деле, уж лучше производить на свет урожденных, чем обращать кого попало на улицах и потом иметь множество проблем с лицензиями и объяснением нехитрых правил выживания. И – о да, черт возьми, он был бы очень не прочь завести наследника!
Все так, но – в Зимнем замке не хватало чего-то особенного, что могло бы вскружить ему голову и заставить навсегда остаться в месте, где его любят и окружают заботой. Чего-то такого, без чего Ветка уже, как ни крути, жить не мог, хотя всегда почитал себя существом вполне самодостаточным.
-Наверное, это из-за "La Lune", - задумчиво признался он. – Мне нравится там так же, как и всем, и плевать, что я говорил раньше. Я, похоже, вообще чересчур много говорю.
-И всегда - только о себе, - подытожил Тапи, дремотно раскидываясь у него на коленях. Красивый, как яркая куртизанка для клиентуры из аристократического Шамбора, и непонятный, как музыкальная шкатулка – когда слышишь музыку, но преставления не имеешь, что у нее внутри. Урожденные, Кощей их возьми… Ветка склонил голову набок и согласился:
-Я привык рассчитывать только на себя. Но еще я люблю тебя. Кажется, я доказал это уже давно - когда оставил тебе кафе и дал лицензию на питание в одном из лучших районов города. И потом, когда нарушал ради тебя порядок, который сам же и придумал.
-А остальные, значит, как хотят? - ехидно поинтересовался Тапи. - Знаешь, как это называется? Двойная мораль.
-Да хоть тройная, что из того? – не стал спорить Стефан. – Тебя-то это не касается. И, пока я остаюсь сиром, не коснется. Если уж на то пошло, ты - исключение из правил. Можешь гордиться и спать спокойно.
-Ох, что-то мне все это не нравиться, - заключил мэтр и, повозившись, устроился поудобнее. – Значит, развязывать меня ты не собираешься? Ну, тогда рассказывай, что ли. Хотя бы помогу поставить диагноз.
- Я и сам знаю, что спятил, - вздохнул Ветка, не обращая внимания на то, что рука, на которой лежала голова Тапи, начала затекать. Еще одно неудобство глупого человеческого тела. – Раз тебе хочется послушать сказку перед сном, слушай. На сказку это, правда, не сильно похоже, влипли мы оба по полной программе…
Тапи выслушал его молча, не то, чтобы с большим интересом – да и у Стефана от зевков уже не закрывался рот. Потом мэтр минут пять подумал и вдруг кивнул:
-Интересная история. Это, конечно, если бы все обстояло так, как ты говоришь. А на самом деле я нахожусь в странной хижине со спятившим человеком, который утверждает, что вампиры существуют. И по его словам получается, что кто-то загнал нас сюда без предупреждения – и все ради того, чтобы посмотреть, как ты будешь выкручиваться? Что-то не сходится. Наверное, у него есть другая, более веская причина.
Ветка скосил глаза на сонное лицо мэтра. Надо же, неужели поверил? В любом случае, тон Тапи оставался спокойным, об Авеле он, слава Богам, больше не вспоминал и рассуждал вполне логично:
-Сомневаюсь, что это баргул – россказни о нем слишком сильно смахивают на папины байки. Он у нас – специалист по глупым шуткам. И это точно придумал не я – ты был так занят собой, что мало чем интересовался. Разве что тем, как бы доказать мне, что ты все можешь. Именно поэтому я предложил поехать к родителям – надо ведь открыть тебе глаза на правду… В общем, ты почти ничего обо мне не знаешь. Думаешь, как я рос? Мне позволялось делать абсолютно все, и каждое мое желание выполнялось в точности. Не было ничего, чего бы мне не досталось, если бы я обратился к отцу.
-Самый омерзительный пример неправильного воспитания, - хмыкнул Ветка. – Надеюсь, ты не собираешься воспитывать так же нашего сына? Представляю, что из него может вырасти, я видел твоего брата. И не скучно тебе было? Я бы долго не выдержал.
-Не поверишь – скучно, - усмехнулся Тапи. Вполне взрослая усмешка опытного существа на семнадцатилетнем лице. У Стефана сразу создалось твердое ощущение, что он упускает какую-то деталь в общей картине. Но мэтр остался серьезен:
-Вот я и не вытерпел. А теперь подумай сам, что может ценить в своей жизни тот, кто всегда получал все, что захочет?
-То, что создал своими руками, - Ветка самодовольно потер подбородок: - Я так и понял, когда пытался отобрать у тебя «La Lune», а ты сопротивлялся, как зверь на охоте. Даже Индру на меня натравил – молодец, ничего не скажешь. И я знал: если лишить тебя кафе – это ударит больнее всего. Мне всегда говорили, что у меня отличная интуиция.
-Тебе льстили. Тебе все льстят, а от тех, кто не льстит – ты избавляешься, - съехидничал Тапи. – И потом, я уже сто раз сказал – не помню ни о какой «La Lune». Зато у меня точно есть две вещи, которые я создал своими руками – ты и наш сын. Думаешь, до тебя у меня было мало любовников? Некоторые появлялись сами, некоторых я выбирал, но мне никогда не приходилось прилагать усилий, чтобы они появились. Ты – единственный, кто заставил меня понервничать.
-А я-то полагал, что это я спятил на почве любви, - Ветка скривил губы в ухмылке. – Тогда получается, все это – твоя голова?
-Нет, я так не думаю, - нахмурился Тапи. – Мне с детства давали полную свободу действий и учили, что у каждого есть право на собственный выбор. Ни я, ни мой отец здесь – совершенно не при чем. Мы бы не стали насильно загонять кого-либо в семейное счастье. Понятно?
-Непонятно. Тогда кто? - из последних сил спросил Ветка, которого со страшной силой одолевал сон, и он вот-вот был готов сдаться.

URL
2009-07-23 в 13:22 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-У меня есть идея на этот счет, - кивнул мэтр. – Ты спрашивал, почему Призрачный замок в Эйре стоит на самом виду и туда даже ведет прямая дорога? Да просто люди не сунуться в него даже под страхом смертной казни! Заметил, что кучер высадил нас на полпути? Дело в том, что вокруг замка полно всякой жути: торфяные пустоши, непроходимые болота, ночные призраки, бродячие огоньки и всякие нелицеприятные твари… И еще есть одна милая полянка, куда лучше не ходить по одиночке. Да и вдвоем я бы не советовал. Мой братик все туда рвался, приходилось оттаскивать чуть ли не силой…
-Так вот зачем твоему брату понадобился я? – сквозь дремоту язвительно осклабился Ветка. – А я-то думал, он помогает мне от доброй души!
-Я и говорю: плохо ты нас знаешь, - Тапи попытался откинуть со лба упавшую прядь волос, но со связанными руками ему удалось плохо, и тогда Стефан сделал это за него. Переведя дыхание, мэтр продолжил:
-Эта полянка способна свести с ума любого, обладай ты даже самыми надежными нервами на свете. Все, кто из любопытства или жажды золота – говорят, там спрятаны клады – пытался, возвращались ни на что не годными идиотами. Люди назвали ее Вересковой пустошью, и там обитают… Эй, ты меня вообще слышишь?
Ветка не слышал. Он спал – так крепко, как не спал в своей прошлой человеческой жизни, когда все время приходилось быть наготове и ждать какой-нибудь опасности: покушения со стороны конкурентов по лионской мафии, предательства среди своих же соратников, разборки с пришлыми со стороны или теми, кто решил взять власть в свои молодые, жадные руки… Да мало ли что может тревожить сон того, кто встал во главе одной из контролирующих Лион косок.
С Дю Га, помниться, пришлось разбираться силой. Тампль до сих пор принадлежал Флориндо Кавазини, человеку уному и осторожному, как лиса, с суровым, если верить слухам, прошлым. Но Ветка не терял надежды – вампиры бессмертны и обладают вечной молодостью, а Кавазини старел, как и все люди. Стареющим людям часто отказывает разум. Рано или поздно он окажется настолько слаб, что можно будет предпринять попытку взять в свои руки и эту часть города.
Еще оставался Сайлес, держащий Карузель и собирающий деньги с его кривых и грязных улиц. Ветка не ненавидел его – слишком много чести. Но он прекрасно знал, что побывавший в тюремном заключении и на галерах эльф никогда не простит его за Марсель, где погибли верные ему сородичи. Поэтому Ветка не без удовольствия предвкушал кровавую бойню в рабочих кварталах - там у него, несмотря на чистки, все еще оставалось множество преданных неофитов. Они были преданы не столько ему – сколько Зову, которому не смогут сопротивляться в случае, если сир решит повести их за собой.
И мир, предложенный Кавазини (переговоры предстояли сразу же после возвращения в Лион), скорее всего, окажется – недолгим и хрупким. Потому что на самом деле это его мир – Стефана по прозвищу Ветка. Пока что еще он еще ждет нового хозяина. Конечно, как и любой другой человек – или бывший человек, Ветка нуждался в надежном, тихом островке покоя, где мог бы отдохнуть и собраться с силами. Но также он знал, что никогда не надо лгать самому себе – победа начинается с верной оценки ситуации.
В Лионе всегда было полно приезжих, но мафиозо из них становились только немногие. Кто-то называл их «отбросами общества», кто-то (в основном, они сами) – избранными.
И ему нравилось – нет, не вспоротые мечом, еще дымящиеся кишки. Они вызывали только брезгливость. А – неповторимое ощущение, которое дает оружие в руках. Звон полновесных золотых, которыми он расплачивается за свои шикарные костюмы и дорогой коньяк. Толпа тех, кто согласен идти за тобой следом. Уважение и страх в глазах окружающих. А еще - когда с тобой обращаются так, как если бы ты был небольшим королем на отвоеванной у этого мира территории.
И к Тапи это – не имеет никакого отношения.
Ветка открыл глаза, внезапно вынырнув из омута глубокого сна. Интуиция тут же послала предупреждающий сигнал тревоги. Скосив глаза вниз, Стефан воочию убедился в упорстве некоторых представителей урожденного вулинского рода.
За окном поднималась ясная заря, а он был совершенно один в жаркой горнице, если не считать скатившегося с полатей клубка шерстяных ниток. Бывший вулин зло стиснул зубы – нет уж, второй раз этот номер у него не пройдет! Пусть у Тапи получилось заболтать его, чтобы выбрать момент и развязать руки – вероятно, он получил такой шанс, когда Ветка лично ослабил путы. Он даже сделал вид, что согласился! Значит, хватило ума, а кто-то – опять купился…
Но - Стефан по прозвищу Ветка далеко не каждый день признается в любви. И если у кого-то не хватает ума этого оценить, то пусть убирается на все четыре стороны, а уж он найдет, чем заняться!...
Вот только почему-то без Тапи заниматься ничем не хотелось. Как говорил один назойливый ребенок – надо уметь признавать факты. Стефан в последний раз скрипнул зубами, начиная лихорадочно соображать. И соображал бы, наверное, долго – если б не маленький клубок, который в нервозном возбуждении приплясывал на деревянном полу.
-Ты знаешь, куда он пошел? – догадался Ветка и выругался. Дьявол, как же надоели эти фокусы! Ладно, Яга обещала появиться только в полдень. За оставшееся время – вполне можно совершить приличное ограбление…
Он бежал по незнакомому лесу, следуя за радостно подпрыгивавшим по кочкам шерстяным клубком и с трудом разбирая его очертания в полутьме. Оставалось только радоваться, что выспавшееся, хорошо отдохнувшее тело снова оказалось способно на такие подвиги. Приходилось торопиться и не обращать внимания на хлещущие по лицу еловые лапы, так и норовившие сломать нос по второму разу. Новая шелковая рубаха снова превратилась в лохмотья, вдобавок что-то горячее текло по щеке.
Ничего, шрамы, как известно, только придают мужественности.
Видимо, верный клубок повел его по самому короткому пути – солнце еще только окрашивало верхушки елей в загадочно розовый цвет, когда Стефан, с трудом продравшись через кусты лесной малины, выбежал на знакомое пространство между двумя укутанными в туман холмами. Попав – прямо к другой стороне Зимнего замка, холодного и неприступного, будто сотворенного вместо камней из кусков серого льда.
Ветка даже усмехнулся: вечная, безмятежная, лишенная каких-либо перемен и даже ссор любовь на двоих в этом мертвом, застывшем мире – это предлагали им создатели иллюзии? Нет уж, увольте.
А раз иллюзия так прочно пустила свои корни в разуме его любимого, что он добровольно согласился на эту сахарно-сиропную ловушку, то – нужно вытаскивать его снова. А если понадобиться – то и третий раз. Теперь уже не силой, вряд ли Тапи будет вновь так неосторожен. Придется придумать что-нибудь на ходу. Стефан отдышался, потратил пару минут на тщетную попытку привести себя в порядок, сделал шаг решительный вперед…
И потрясенно остановился, будучи заворожен зрелищем – замок вдруг начал разрушаться прямо на его глазах.
Сперва обвалилась, поднимая огромную тучу серой пыли, сторожевая вышка. Затем большими трещинами пошли наружные стены, и Ветка уже не рискнул бы войти под своды крепостной постройки, с которых то и дело срывались мелкие камни, потом – все крупнее, и вот уже огромные глыбы принялись сползать вниз с неясным гулом, вибрировавшем в холодном утреннем воздухе.

URL
2009-07-23 в 13:23 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Наконец, шумно охнув, рухнула высокая центральная башня, погребая под собой пышные балдахины, зеркала в золотых рамах, полированные паркеты и позолоченную мебель, уничтожая прекрасные гостиные, витые лестницы, роскошные спальни для гостей и обеденные залы с множеством золотых канделябров. У Стефана по прозвищу Ветка вдруг на секунду защемило сердце – в конце концов, какое-то время они с Тапи были здесь счастливы. Он поморщился, как от зубной боли, но тут же вновь зачарованно посмотрел туда, где оседала пыль, открывая взору небо, на котором заря нерешительно раскрашивала холмы и свежие руины в золотой, шафранно-желтый и бледно-розовый цвета.
-Красиво, правда? – спросил Тапи. Мэтр устало опустился на большой валун, черный и испрещенный многочисленными отметинами от времени. Отряхнул кружевные манжеты и аккуратно заправил их за зеленый обшлаг камзола.
-Мне всегда казалось, что если сжигать мосты, то только так, чтобы было красиво.
-Ты из-за этого поджег свое кафе? А я думал, чтобы насолить мне, – хмыкнул Стефан, сделал пару шагов навстречу и остановился прямо перед Тапи. От заволакивающей поляну пыли слезились глаза, но он только скрестил руки на груди и в упор посмотрел на мэтра.
-Ну и почему ты передумал жить в Зимнем замке? – полюбопытствовал он.
-С чего ты решил, что я передумал? – съехидничал Тапи, но как-то невесело.
-Я всего лишь рассуждаю логично. Иначе здесь бы ничего не рухнуло, - Ветка мельком оглядел руины. – Ты все вспомнил?
-Ничего я не вспоминал, - махнул рукой Тапи. – Я возвращался к Авелю и был ужасно зол на тебя. Но я знал, что рано или поздно ты придешь. Ты всегда приходишь, даже если мне этого не хочется. И тогда, возможно, я уговорю тебя остаться. Хотя, если честно, больше всего меня злила мысль о том, что ты не стал выбирать, когда я поставил перед тобой выбор. Ты просто сделал то, что посчитал нужным. Даже не задумался. Это значит, ты всегда будешь поступать так же. А если бы вдруг не поступил – это уже был бы не ты. Не тот, в кого я имел неосторожность влюбиться. И не тот, кто мне нужен… Ну, а дальше - ты сам говорил, много думать вредно.
-Совсем не думать еще вреднее, - по привычке возразил Ветка, начиная ликовать: мир вдруг вновь принялся меняться. Неожиданно пожухла трава, руины побледнели и подернулись дымкой тумана, прекратил выть на открытом пространстве ветер, и даже заря поблекла, словно на холст художника плеснули водой.
Кто-то сдавался, переставая играть с ними в свои идиотские игры. Кто-то расписывался в своем проигрыше. Значит, можно победить, даже если весь мир против тебя. Это радовало.
-Мои мать с отцом столько отдали, чтобы быть вместе, - Тапи нахмурился. – Я всегда гордился ими - пока не понял, что с какого-то момента они перестали разговаривать друг с другом. Они пожертвовали друг для друга всем, что имели. Наверное, каждый из них несчастен, но боится признаться в этом, чтобы не сделать несчастным другого… А это уже не любовь. Да и вообще - глупо требовать от кого-то полного самопожертвования. Даже если это – единственный способ удержать, - грустно усмехнувшись, мэтр опустил голову, скрыв взгляд за челкой.
-Я решил, что если ты снова захочешь уйти – я не буду тебя уговаривать. И стоило мне только об этом подумать, как здесь все начало падать и рушиться. Я уже ничего не понимаю, но… Знаешь, иногда мне казалось, что Авель слишком умный для своих лет. Порой даже было страшно подходить к кроватке – а вдруг там лежит кто-то, не похожий ни на тебя, ни на меня? Это ненормально для родителя, не находишь?
-Не намного, чем вообще это место. И что дальше? – уточнил Ветка.
-Вероятно, придется просто поверить тебе на слово, - спокойно заявил мэтр, хотя голос у него был напряженный. - Другого выхода я не вижу. Я не только об этом месте, я сразу обо всем… Ну же, выдай что-нибудь из своего репертуара, ты прекрасно это умеешь! - последние слова Тапи прозвучали почти зло, и Стефан Ветка открыл рот.
Но вместо того, чтобы сказать очередную колкость, молча опустился на колени, чтобы заглянуть Тапи в лицо. Зеленые глаза показались ему несчастными, и Ветка закрыл рот. В голове Стефана настороженно тикали механические часы, словно давая сигнал об опасности – еще не хватало заснуть, как он делал это, когда не был в силах контролировать собственные чувства. Стараясь взять себя в руки, он произнес обычным сухим голосом:
-Я не добиваю раненых. Только если они – ненужные свидетели.
-Ты всегда защищаешься с помощью сарказма? – поморщился Тапи. Стефан подавил усмешку – нет, он не собирался признаваться в своем открытии возле оранжереи. Вовсе незачем давать мэтру карты в руки….
Хотя - какого черта? Как говорили острые на язык лионцы: жениться – так на принцессе, воровать – так сразу миллион. И, в любом случае, трусом Стефана по прозвищу Ветка никто не называл.
-Не вижу нужды защищаться. С некоторых пор я не считаю тебя противником, - серьезно произнес он. – У меня достаточно врагов. И мне очень нужен союзник – тогда я смогу победить. И так смогу, конечно... Но с тобой будет проще.
-Мне бы твою уверенность, – Тапи хмуро огляделся. Его лицо помрачнело еще больше, и Ветка постарался придать своему голосу максимум убедительности:
-Ты любишь свое кафе. Я люблю тебя. Поэтому все останется так, как есть. Остальные – пусть говорят, что им заблагорассудится. А если перегнут палку - я найду способ заткнуть их грязные рты. Ты можешь не одевать платье на день рождения Николь, если тебе неприятно, не переезжать в Призрачный замок, если не хочешь, и вообще не делать того, что тебе не нравится. Потому что с союзниками так не поступают, иначе их можно запросто лишиться… Черт, неужели я так непонятно выражаюсь? Не замечал за собой этой привычки.
-С тобой – никогда ничего не понятно, - насмешливо сообщил Тапи, начиная улыбаться. Обычной, славной и открытой улыбкой вечно молодого существа. Должно быть, потому, что ладони Ветки уже обнимали его колени, словно стараясь согреть сквозь промокшую от утренней росы ткань.
Даже странно - они занимались любовью так яростно и страстно, как будто в самый первый раз, и даже не слышали, как вокруг них погибала красивая декорация, сотканная из их переплетшихся фантазий. Она погибала, чтобы уступить место для другой мизансцены - более тусклой по сравнению с ожившей сказкой, в которой может случиться все, что угодно.
Но зато – вполне реальной, пахнущей ветром, который нес с морских берегов ароматы дальних стран: чужих костров, медвежьих шкур, восточных пряностей и прелых листьев – в королевстве Лион стояла рнняя осень…
А когда их нашел Колум, бесшумно вынырнув из зарослей вереска с заменяющей посох сучковатой палкой в руках, оба уже крепко спали. Голова Тапи лежала на плече Ветки, точеные черты лица казались умиротворенными, золотые в отблесках зари волосы рассыпались по широкой мужской груди Стефана, а тот крепко обнимал любовника за талию, словно боялся выпустить хоть на секунду даже во сне.
-Если бы они расстались, думаю, это было бы… хм, неверным решением, - вслух подумал Колум, опираясь на импровизированный посох и внимательно разглядывая спящих любовников.
-Ты же их слышал, - напомнил дракон, возникая рядом. На нем был полный доспех, в руках он держал шлем. По непроверенным слухам, именно в это странное одеяние превращалась драконья шкура, когда они вдруг решали какое-то время побыть в человеческом облике. А тем, кто намеревался убить дракона, следовало знать: драконий доспех не пробивается никаким оружием и стоит на черных рынках Ойкумены баснословных денег. Именно поэтому периодически все же находились приключенцы, пытавшиеся превратить в труп кого-нибудь из драконов, хотя, в целом, это считалось делом практически невозможным.
-Я рад. Теперь тебе не удастся запереть их в клетку и наблюдать за тем, как растут твои внуки, - с удовлетворением констатировал дракон.
-Да я и не собирался, - обиженно заметил Колум. – Я же не стану объяснять тебе тонкости алхимии? Судя по звездам, время и место подобраны идеально, а иначе ничего бы не вышло… Ладно, каюсь, заодно хотел проверить: вдруг бы он оказался маньяком? - вампир иронически усмехнулся и поправился:
-Хотя почему - «оказался бы»?

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная