02:13 

День рождения Санта-Клауса

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.

Вот, собственно, почему я так редко бывала в последнее время в контакте (а вовсе не из-

за переезда ;-) )

Автор: Соня Сэш
Бета: Чжан
Название: День рождения Санта-Клауса (светский пасьянс в трех раскладах)
Рейтинг: НЦ-17
Жанр: авантюрный любовный роман
Авторские примечания: немного ненормативной лексики. Действия происходят в мире Ойкумена, придуманным нами с Чжан для настольной ролевой игры, и в его альтернативном будущем. И спасибо Карманному Раулю за рассказанный мне сон )))


(остальное - в комментах)


@темы: побредушки, кто о чем, а Сэш - о слэше

URL
Комментарии
2009-09-21 в 02:30 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Стало быть, Санта у меня и лучшего друга умудрился отобрать. Какая же гадина, так бы и придавил каблуком… Но нельзя, за драку в университетском городке по голове не погладят, а я с самого начала так старался быть самым лучшим, самым достойным, самым ответственным и дисциплинированным. Одним словом – самым. Если сейчас выкину что-нибудь, запросто могу лишиться всех привилегий, которые полагаются ботаникам. Не очень-то приятно лизать задницы преподавателям, но, можете мне поверить, я и это делал – и все ради чего?
Чтобы в один прекрасный день безнадежно проиграть какому-то придурку с девчоночьей стрижкой? Меня разбирает молчаливая ярость, когда я смотрю Санте в голубые глаза и понимаю: мир не любит ответственных и дисциплинированных, играющих по правилам.
Мир любит придурков. Необъяснимо с точки зрения логики, но подтверждено многочисленными фактами.
-В общем, пришлось ему сказать, чтобы отвалил. Думаю, одного раза будет достаточно, - Санта досадливо морщиться и откидывает с глаз челку. – Правда, не очень помню, что я вчера нес. Похоже, он обиделся. Надо было поаккуратнее, ну да теперь уже поздно. По правде сказать, это нужно было сделать еще давно, чтобы и его не мучить, и самому не мучится…
-Ну и чего ты тогда за нами таскался, если так мучился? - интересуюсь я, даже не пытаясь подавить волну ослепляющей ненависти, которая постепенно наполняет голову, как неожиданный прилив. Санта пожимает плечами, крупные завитки челки опять падают ему на глаза.
-Потому что вы – отличные парни. И Ледь тоже. Я вообще не думал, что он на мне так зациклится. Рассчитывал: ну, побегает немного и отцепится, - говорит Санта абсолютно искренне. И, помолчав, добавляет:
- Не подумай ничего плохого, но ты мне всегда нравился. Ты совсем не такой, как я. Все говорят, что я придурок, даже мать так говорила. В общем-то, я и не против, шут - должность почетная. Только я ни разу не слышал, чтобы придурком хоть раз назвали тебя. Меня любят, а тебя – уважают. И потом, помнишь кристалл доступа в закрытую секцию Резервного Центра, который тебе в детстве дал твой фонарщик? Мне почему-то кажется, что мы встретились там не случайно. Думаю, это судьба.
Выдав эту чушь, он умолкает. Ну и Слава Троице, у меня и так от него уже голова трещит – вернее, трещит-то она от другого, но добавочную головную боль Санта мне обеспечил. Я встаю и отхожу к окну, сцепляя на плечах руки.
Ледомир и Санта. Два урода. Один из которых лишил меня последней надежды на сдачу сегодняшнего зачета, поскольку лекции я не помню, хоть убейте. Даже если попытаться сосредоточиться, что после вчерашнего очень сложно сделать, то в голове все равно мелькают только разрозненные движения пальцев из магического пасса и части формул. Что-то про скорость, которую надо умножить на собственную массу тела, но для чего – один хрен знает.
Вот это называется – влетел, и главное – на чем? На каком-то зачете по материальной магии! Даже не по моему профилю! Это должно было быть так же просто, как подняться на посадочную башню на фуникулере!
Первый провал за долгие-долгие годы, с самой Начальной Школы. И с тех же пор - первая потеря, которая действительно причиняет боль. Вряд ли я когда-нибудь снова смогу смотреть Ледомиру в глаза.
Ненавижу проигрывать. Ненавижу Санту. Если обернусь сейчас – убью.
Чтобы отвлечься, я смотрю в окно – народ выходит из кампусов, чтобы подтянуться к посадочной площадке. Среди них есть и мои однокурсники: они одеты в парадные хитоны под пальто – этой весной почему-то довольно холодно - и готовятся проверить свой талант на прочность перед высокими судьями из преподавательского состава. У кого-то лицо бледное от волнения, кому-то тоже плохо после вчерашнего, а кто-то, наоборот, бодр и уже пробует перемещаться с риском врезаться в ближайший фонарный столб.
Университетский городок Алькала-де-Энарес уже давно стал для меня родным, но сегодня я будто вижу его впервые: маленькие, уютные кампусы среди пестрящих зеленью деревьев и кустов домашних роз не вызывают умиления – игрушечная, порой примитивная и безвкусная, ненастоящая жизнь. До настоящей мы еще не доросли и нас к ней не допускают, но мало того - нас также не отпускают увидеться с родителями до окончания учебы в Академии. Будто и впрямь бояться, что мы перевернем картинку, как говорил Ледь, и увидим, что на самом деле мир - не состоит из одних заклинаний и пассов…
Кто захочет туда вернуться – вернется позже или ему придется уйти из Академии, как Джокеру. Вот только я ничуть этого не хочу.
Я задираю голову туда, где небо прорезает одинокий дирижабль, заставляя силовые линии вспыхивать искрами. Мне хочется выть от бессильной злобы – но вместо этого я только молча напрягаю плечи, потому что на одно из них ложится чья-то осторожная рука. Чуть поворачиваю голову - надо же, а у Санты ногти обкусаны. Может, и у него в жизни все далеко не так пушисто, как я себе представляю? Хотя какие у него могут быть проблемы? Пьет все, что горит, и трахается со всем, что движется, а если что не движется – то сперва расшевелит, а потом все равно трахается. Неудивительно, если ему бывает скучно, так и вовсе от тоски загнуться можно. И что дальше? Ректора пойдет соблазнять? Так наш ректор и сам, пожалуй, к нему в постель прыгнет, не смотри, что весь с ног до головы в научных степенях – все время на молоденьких студенток косится.
А со спины что Санта, что студентка – один хрен разберешь.
Бесполезно. Все бесполезно. Не хочу с Ледькой даже разговаривать. Потому что если друг начинает врать первым – он уже больше не друг. Мне придется сказать ему «Прощай» раньше, чем это сделает он. Вряд ли я вообще теперь смогу кому-нибудь поверить, и не только в этом городе – во всем мире. Что ж, похоже, я допустил глупейшую для будущего мага ошибку – поверил в понятие «дружба», не уточнив, совпадают ли у нас с Ледомиром точки зрения на терминологию.
Впрочем, если бы не попробовал – не узнал бы. Теперь – буду знать. Я оборачиваюсь к Санте, сбрасывая с плеча тонкую руку, и внимательно рассматриваю его красивое, чуть капризное лицо. И впервые замечаю, какой у него, оказывается, упрямый подбородок.
-Хочу тебя кое о чем попросить как друга, – говорит этот ненормальный и, похоже, опять не врет. Он действительно думает, что мы друзья. – Когда Ледь проснется… В общем, выясни как-нибудь, сильно он обиделся или нет? А то я действительно чувствую себя свиньей.
-Догадался, наконец, - язвлю я и, не будучи в силах выносить искренне огорченного взгляда Санты, крепко зажмуриваю глаза. Делаю глубокий вдох. Надо успокоиться и сосредоточиться на зачете. Если сдам – напьюсь. Если не сдам – все равно напьюсь, тупо и в одиночку, потому что так жить нельзя.
Надо уметь забывать о прошлом – это единственный шанс попасть в будущее. Так я когда-то забыл о существовании своих родителей – после того, как чуть не свихнулся от тоски по ним, когда меня забрал с собой случайно проходивший мимо маг или фонарщик, или кем он там был на самом деле.
-Вали за конспектами. Я тоже попробую что-нибудь сделать,- сквозь зубы бросаю я в сторону Санты, открываю глаза и резким движением отхожу от окна. Надо же, у него еще хватает наглости взваливать ответственность на чужие плечи. Это что же получается – сперва наворотил дел, а потом – подальше в кусты, а я должен за него разбираться?
Девушкой бы тебе родиться, Санта - мир бы такой стервы еще не видел. Потому что моральных уродов в нем много, но ты их всех за пояс заткнешь. Даже меня.
Я сгребаю в охапку пальто и выхожу из комнаты в прихожую. Санта остается стоять у окна, глядя туда же, куда я пару минут назад, и вид у него задумчивый.

URL
2009-09-21 в 02:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Тринадцатый общий закон магии. ЗАКОН ПРАГМАТИЗМА.
Если спектр убеждений или поведения позволяет существу выжить и достичь выбранных целей, то такие убеждения (комбинации поведения) являются верными, правильными и разумными. Если некая методика работает на практике - она является истинной. Может быть, не абсолютной истиной, но истиной в первом приближении. То, что работает - верно.



1251 г. н.э.


Бродя тенью между придворных по зале, уставленной тропическими растениями и больше похожей на диковинный сад, я продолжаю вяло размышлять над своим планом, хотя уже давно все решил. Мне просто нужно убедиться, что в своих рассуждениях я не допустил никакой ошибки. Это – нормальный научный подход, которому меня научили в Зурбагане, а для того, чтобы все получилось, надо поэтапно восстановить все мои действия и выводы, которые я сделал за прошедшие полгода.
В первую ночь, которую я провел в тринадцатом веке, я так и не повесился – не было никаких сил принимать столь ответственные решения, хотя после разговора с королем, короткой стычки с Севинье и выяснения подробностей относительно эпохи, я вполне четко представлял себе, в какую задницу угодил.
Потом я передумал вешаться. Конечно, я не гений, как Ледомир. Зато – настоящий зубрила, поэтому у меня хватило знаний и мозгов, чтобы сложить все отрывочные факты в единую мозаику. Помогли Ксавье, королевский маг, и жрец одного из многочисленных лионских храмов - я упоминал, что у них здесь все еще распространено язычество?
И она, то есть мозаика, надо заметить, сильно мне не понравилась.
Как рассказал мне жрец в подозрительной хламиде, наш мир (разумеется, с их точки зрения) устроен весьма специфическим образом. Уже потом я припомнил, что в Нормальной Школе нам о том же читал лекцию некий профессор-атеист на истории науки. Конечно, он и сам не верил в то, что говорил, да и пара была одной из самых скучных в моей жизни, но, похоже, оставшись тогда в аудитории, я многое выиграл. Потому что теперь мне точно известно, в каком именно месте зарыта собака, и что я, собственно, тут делаю. Похоже, в средние века люди вообще знали больше, чем мы о них думаем с пренебрежением детей цивилизации.
Или же от нас злонамеренно скрывают правду, и я бы дорого отдал за то, чтобы узнать, кто и зачем это делает.
Люди, которые сейчас меня окружают, ничуть не сомневаются в том, как устроен мир: то, что видят перед собой, они называют - Великим Единым. Если я правильно понял слова жреца, мир гармоничен и все время стремится к абсолютному покою. К счастью, он никогда его не достигнет, потому что постоянно случаются разного рода непредвиденные конфликты, которые Единому приходится в срочном порядке решать с помощью одному ему известных механизмов – например, так называемой «Судьбы». Эти конфликты - своего рода встряски, необходимые миру так же, как и возвращение к состоянию покоя. Наш профессор называл это «энтропией». Правда, историю науки мы проходили уже давно, и я вполне мог перепутать, но мне все-таки кажется, что я не ошибаюсь.
Другими словами, чтобы развиваться, миру необходимо быть нестабильной системой. Достигнув абсолютной стабильности, Единое исчезнет – нельзя упорядочить то, что и без того уже упорядочено. Об этом мне тоже с милой лисьей улыбочкой поведал жрец. Так что своим фокусом я, похоже, только сыграл Единому на руку.
А оно взамен вместо того, чтобы поблагодарить меня за услугу, – подставило так, как в свое время это не удалось даже Санте.
Впрочем, не стану отрицать и свою вину. Да, я сам виноват, что попал сюда, истратив на это всю резервную энергию до последней капли, лишившись Клинка – он остался где-то в тридцатых годах двадцатого века, и чувствуя в этот животрепещущий момент только одно – бессильную, слепую ненависть. А потом, исходя злобой, я совершил еще одну смертельную ошибку. И смертельной она стала – для славного человека, талантливого полководца, генералиссимуса и виконта Де Монлаура, который, вероятно, даже не успел осознать, что все-таки произошло.
Я убил человека - впервые в жизни, без использования Клинка и совершенно случайно. И, хотя убийство носило непредумышленный характер и в двадцатом веке меня оправдал бы любой суд, если честно - единственный, кого мне в этой истории действительно жаль – даже не я сам, а хороший парень Мишель Де Монлаур.
Он-то пострадал совершенно ни за что.
Как бы там ни было, за собственные ошибки я расплачиваюсь до сих пор. Единое, чем бы оно ни являлось на самом деле, отомстило мне с хладнокровной жестокостью Всеобщего Закона, доказав тем самым, что вся моя так называемая «избранность» - не больше, чем миф, которым мне столько времени полоскали мозги. Потому что с точки зрения мироустройства, не ведающего жалости и вообще, каких-либо чувств, кто-то обязательно должен был выиграть эту чертову битву при Банкаре.
Кто-то должен был не проиграть ни одной битвы до этого.
Кому-то нужно было добиться заключения мира между Наваррской Маркой и Лионским Королевством.
Роль личности в истории. Ненавижу эту фразу, вытащенную цепким подсознанием со страниц школьного учебника. Ненавижу вообще все фразы из этого глупого учебника.
Потому что теперь роль личности генералиссимуса Де Монлаура, некстати для нас обоих оказавшегося далеким предком Санты, вот уже полгода вынужден исполнять я. Будучи им, правда, только внешне, но это – небольшое утешение.
Фокус-покус.
Ксавье раскрыл мне глаза на многое. Он – отвратительное создание из тех, чью мерзкую ухмылку хочется стереть с лица раз и навсегда одним ударом, превращающим зубы в мелкое крошево. Королевский маг курит трубку с исключительно вонючим табаком, грызет ногти и издает неприличные звуки в присутствии самого генералиссимуса. Наверное, ему хватит наглости сделать это же перед самим королем.
И все же он оказался тем, к кому я побежал за помощью в первую очередь. Правда, уже через десять минут после начала разговора я начал сомневаться, что Ксавье действительно собирается мне помогать.
«Я не верю ни одному вашему слову, виконт, - заявил этот «избранный», развалившись в кресле с трубкой в руке. – Телепорт во времени? Невозможно. Бессмысленно. У Единого свои законы. А у вас – похоже, последствия старой контузии плюс немного знаний в области магии, которых вы, вероятно, набрались у своих боевых магов. Всегда считал их спившимися подонками, пребывание в рядах нашей доблестной гвардии до добра не доводит… Нет, если вы хотите, я даже могу объяснить, почему считаю вас обычным ненормальным: если бы это было правдой, вас бы уже давно нашли и проверили, так ли это. Есть способы отследить излучение, а уж тем более – от такой мощной магии. И засранцы, засевшие в Зурбагане, прекрасно ими владеют. А вы сами говорите, что они боятся конкуренции, значит, вас бы уже попытались – мягко говоря, изъять. К тому же у вас нет Клинка, нет энергии, по виду вы ничуть не похожи на мага, а если бы вы им были - то не пришли ко мне с такой идиотской просьбой. Ясно же, что я ни за какие сокровища не стану вам помогать!».
«Но почему? Я богат, могу дорого заплатить», - я с хрустом сжал на подлокотнике сильную, широкую ладонь. Ладонь воина, привыкшего к рукояти сабли и поводьям коня. Ксавье попыхтел трубкой, с интересом разглядывая меня узкими щелочками глаз.
«Или вы не маг, или идиот, или притворяетесь, чтобы меня повеселить» - откровенно заключил он, и я с ликованием понял, что он мне верит.
Просто королевский маг Ксавье никогда ничего не говорит прямо.

URL
2009-09-21 в 02:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Вы просите меня помочь получить новый Клинок? – Ксавье отвратительнейшим образом расхохотался. - Если бы вы были магом, виконт, вам было бы известно, что такие Клинки делаются только узким кругом специалистов и для каждого мага лично. Ни в чьих других руках Клинок работать не станет. Так что свой я вам одолжить не смогу, а для получения нового придется писать запрос в Зурбаган. И тогда эти засранцы придут не только за вами, но и за мной. Не знаю, какими способами они будут закрывать мне рот, но, смею думать, они это сделают. Так что я не знаю ни одного мага в Лионе, который взялся бы вам помогать. И скажите спасибо, если никто не решит вам помешать – анонимный донос, к примеру. Может, мы и маги, но все-таки люди. А людям вообще доверять нельзя, не правда ли, виконт?».
Я смотрел на него, и отчаяние, смешанной с яростью не желавшего сдаваться духа, слепило мне глаза, подергивая лицо Ксавье мелкой рябью. И к лучшему, иначе в таком состоянии я мог бы еще кого-нибудь убить, напрмер, себя - настолько бесполезным казалось мне собственное существование. После долгого молчания, я все-таки выдавил:
«Не знал, что маги - ублюдское запуганное отродье!».
Ксавье снова расхохотался, запрокинув голову и дергая кадыком. Зубы у него были мелкие и желтые, вполне средневековые, королевский маг явно не собирался тратить драгоценную энергию на придание себе не столь омерзительного облика.
Или не хотел - характер у него был омерзительнее валяющейся под ногами, смердящей гадости.
«Обожаю гвардию, все такие вежливые... А вы не запуганы, виконт? Да вы трясетесь от страха! Почему бы вам не сесть на вашу сиятельную задницу и не успокоиться, пока они сбиты с толку и не понимают, откуда взялся столь мощный след и что вообще произошло? А? Заныкайтесь и живите спокойно до старости, вы еще довольно молоды и богаты, успеете наладиться маленькими радостями жизни», – весело подмигнул мне мерзавец и тут же издевательски добавил:
«Но ведь вам, признайтесь, до смерти не хочется оставаться простым человеком? Никогда не прикоснуться к сокровенным тайнам мироздания? Не дотянуться до звезд, чтобы рассмотреть их состав, расчленить и проанализировать структуру, а потом – растратить звездную пыль на какое-нибудь заклинание? Вы ведь этого до смерти боитесь – навсегда остаться отлученным от мира пассов и заклинаний? Так вот, виконт, я - точно такой же. Мне нравиться чувствовать себя везунчиком и уметь делать то, чего не умеют другие. Я, знаете ли, люблю свою работу. И еще - меня тошнит от нытиков, не способных примириться с обстоятельствами».
«А я, в свою очередь, никогда ни с чем не примирялся и не собираюсь обзаводиться этой дурной привычкой», - прошипел я сквозь зубы, стиснув их до ходящих на скулах желваков. А Ксавье вдруг одобрительно кивнул головой:
«Вот теперь я почти готов поверить в то, что вы – Клаус Миллер, маг и гражданин Зурбагана. Этим мы, собственно, и занимаемся – переделываем обстоятельства под себя. Так сказать, деформируем – отклоняем от первоначального состояния. И очень не любим, когда кто-то стоит у нас на пути… Да, виконт, даже жаль, что вы – обычный сумасшедший», - Ксавье вынул изо рта трубку и сузил глаза еще больше, хотя, казалось, это уже невозможно.
«Если бы вы были хоть капельку нормальным, то вам следовало бы искать выход там же, где и вход, - равнодушно и одновременно жестко сказал он. – Пока что за мироустройство еще отвечают Боги. Сходите в любой храм, заплатите жрецам побольше, помолитесь, и может, какая-нибудь из Богинь, неравнодушных к таким красавчикам, снизойдет до вашей проблемы. Хотя, признаться, я в этом не уверен, эти ребята недолюбливают магов. Должно быть, всерьез вообразили Единое - своей личной юрисдикцией», - маг устроился в кресле глубже и вновь запыхтел трубкой с довольным видом, демонстрируя, что аудиенция окончена.
Разумеется, я воспользовался его советом и отправился в храм. Я даже сходил во все храмы по очереди. И само собой, ни в одном из них не нашел помощи. А чего еще ожидать от тех, кто чувствует себя настолько избранным, что такие избранные, как мы, кажутся им ненужной и порой опасной конкуренцией?
Хотя, как ни странно, выход из сложившейся плачевной ситуации мне подсказали именно в одном из храмов.
У Верховного Жреца была мордочка хитрой лисы, маленькая и острая, а сам он был тонким и хрупким, как начинающий взрослеть юноша. И лишь во взгляде – в умном, напряженном и живом – чувствовалась вполне взрослая опытность. Если бы не это выражение глаз, я никогда бы не принял его слова всерьез.
«Я ничего не могу для вас сделать, - и голос у этого странного паренька красивый, мелодичный и глубокий, как у женщины. – Если уж Боги приняли решение, значит, само Единое на их стороне. Вам остается смириться с Судьбой».
«К чертям Единое! К Дьяволу Судьбу! – мои нервы были уже на пределе, а рука сама собой сжалась в кулак, и паренек бросил в ее сторону опасливый взгляд. Но я усилием воли заставил себя расслабиться и уже спокойнее уточнил:
«Неужели ничего нельзя сделать? Я заплачу. Если будет нужно, я даже построю вам новый храм».
«Иногда деньги бессильны, - беспомощно улыбнулся Верховный Жрец. – Они – изобретение человечества, и к Богам никакого отношения не имеют. Обмануть Судьбу невозможно».
«Что не может не радовать, - в моем голосе я сам почувствовал скептическую усмешку висельника, когда ему пытаются отпустить перед смертью грехи. – И что мне теперь прикажете делать?».
Жрец внимательно посмотрел на меня – и я неожиданно начал таять, растворяясь в его глазах, которые показались мне бездонными и пыльными, как страницы очень старых книг из королевской библиотеки. Так продолжалось около минуты, а когда я уже почти растаял, он отвел взгляд – и меня сразу отпустило:
«Вижу, вы – удивительно упрямый человек. И если я буду уговаривать бросить вашу затею, вы меня не послушаете, верно? Жаль - вы зря потратите силы, но ничего не добьетесь. А возможно, потеряете самое ценное, что у вас есть – вашу жизнь. Если вы всерьез перейдете дорогу Единому – оно сотрет вас с лица земли как вещь ненужную и опасную. Единое всегда делает так, как лучше для него… Может, вы все-таки будете благоразумным и не станете входить в бесконечные зеркала в поисках перевернутого мира? Зачем он вам, наслаждайтесь тем, что есть. Поберегите голову».
«Я коней на переправе не меняю», - усмехнулся я радостно, потому что во мне сияла, раскручиваясь и согревая изнутри, огненная пружина надежды. В конце концов, я маг, а значит, приучен думать самостоятельно, верно?
Не медля ни секунды, я вскочил на коня и, не заезжая ни в Блуа, ни в мой собственный особняк в Лионе, сразу помчался в том направлении, где меня ждала моя армия. Обдумывал услышанное я уже в лагере, греясь от печки, запивая надежду анжуйским вином и наслаждаясь лопающимися на языке пузырьками.
Итак, предположим, Высший Закон, хоть и не обладает разумом, но все-таки действует согласно логике, к которой мы привыкли в аудиториях Академии Пантеона. Одним из механизмов Единого, с помощью которого оно постоянно возвращает нестабильную систему в приближенное к стабильности состояние, является Судьба.
К самому факту смерти Мишеля Де Монлаура Судьба не имеет ровным счетом никакого отношения. Скорее, здесь имела место быть глупейшая, роковая ошибка, совершенная мной под влиянием злости. Просто случайность – одна из тех, что ведут к расшатыванию мироздания и не позволяют миру погрузиться в полный и вечный покой, который его попросту погубит.
В результате случайной ошибки важная для мироздания персона погибла от рук другой, не столь важной для мироздания персоны, собственно, и совершившей ошибку. И тут включился механизм, который должен был привести систему в исходное состояние: вторая персона заняла место первой, чтобы продолжать выполнять свои судьбоносные функции.
Как ни печально, Единому был настолько необходим виконт Мишель Де Монлаур, что ради него она пожертвовала неким Клаусом Миллером из будущего. Вероятно, Клаус Миллер показался ему вполне приемлемой кандидатурой, чтобы занять опустевшую оболочку Мишеля Де Монлаура.
Единое всегда делает так, как лучше для него – так сказал Верховный Жрец одного из лионских храмов.
Соответственно, если я убедительно докажу Единому, что не справляюсь со своей задачей «быть Мишелем Де Монлауром», оно вполне может счесть нужным либо стереть меня в порошок, как обещал жрец, либо вернуть на законное место, заменив кем-нибудь другим. И скорее, второе - вынув гвоздь из стены, чтобы использовать для прокалывания новой дырки в поясе, потом обычно возвращаешь его на место, чтобы случайно не рухнула вся стена.
Удаление одного винтика из механизма – еще куда ни шло, но сразу двух – уже возникает опасность погрешностей в работе всего механизма, и, думаю, здесь мы с Единым не расходимся во мнениях.
Выходит, для того, чтобы победить Судьбу и вернутся домой, оставалось только обдумать, как провернуть довольно простой и бесхитростный трюк, обходясь при этом без магии.
Мне нужно было проиграть эту чертову войну, чего, судя по учебникам, никогда не сделал бы Мишель Де Монлаур, далекий предок одного моего знакомого Санты.

URL
2009-09-21 в 02:31 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Четырнадцатый общий закон магии. ЗАКОН ДИНАМИЧЕСКОГО БАЛАНСА.
Чтобы иметь возможность заниматься научной работой, нужно поддерживать каждый аспект своего внутреннего мира в состоянии динамического баланса с любым другим аспектом. Крайности опасны, поскольку крайние сущности становятся столь ассоциированы с пограничными аспектами, что они теряют способность разтождествляться с этими аспектами вовсе. Кстати это другая причина редкости "злых" магов, поскольку постоянная ассоциация с болью и смертью иногда заканчивается смертью внутреннего мира мага, то есть, психическим заболеванием.


1934 г.н.э.


Я шагаю по знакомым улочкам Алькала-де-Энарес, вымощенным крупным, покрытым инеем булыжником, мимо кофеен с желтыми витринами и библиотек, мимо игрушечных газонов, стоянок для планеров, таксомоторов и велосипедных дорожек, по направлению к посадочной башне.
Сегодня я не опаздываю, поэтому вокруг шумно, чистый прозрачный воздух, который бывает только ранней весной и далеко разносит радостные возгласы окружающих. Я повсеместно встречаю знакомых, и, наверное, произвожу на них странное впечатление – укороченное пальто по-прежнему отлично смотрится на высокой, спортивной фигуре, в свое время я долго выбирал его, зная, что у меня не так много денег, чтобы тратить их на дешевку. Но сейчас я зябко кутаюсь в него и шарф, а плечи уныло опущены вниз. Лоб прорезает хмурая морщина. Ловлю на себе недоуменные взгляды - раньше они знали другого Клауса Миллера, который никогда не снимает декодер и отличается исключительно самоуверенным видом.
Они нечасто видят меня подавленным, но сегодня я подавлен. Да что там, я попросту раздавлен обстоятельствами. Этакий нокаут со стороны Судьбы, которого я не ожидал. Сам и виноват. Пропустил удар, не закрылся вовремя, не рассчитал дистанцию, не ушел и не успел нанести ответный.
Может быть, я был слишком беспечным еще тогда, год назад? Возможно, мне не стоило лицемерить Санте и делать вид, что я ему приятель? Если бы я с самого начала был честным, то, конечно, сейчас не влип бы в такую дрянную ситуацию. Нет, я пытался, но Ледомиру так нравилось, когда мы были втроем, что я бросил все свои попытки. Только сжимал зубы и терпел – и даже сейчас, когда я знаю, что обманут, меня не хватает на то, чтобы сказать Санте в лицо все, что я о нем думаю.
Что это я должен быть на его месте – любимчиком Судьбы, никогда не знающей проигрышей избалованной дрянью с богатыми родственниками где-то в Лионе. Не понимаю. Я всегда старался делать все, что от меня требовали – и вот близок момент, когда я потеряю уважение преподавателей и самоуважение. Последнее - боюсь, навсегда. А Ледомир… При воспоминании о нем у меня на секунду темнеет в глазах, я морщу уголки губ, как от боли, и кто-то из моих однокурсников шарахается от меня, так и не спросив закурить. Прежде чем отказываться от нашей дружбы навсегда, надо бы поговорить с ним. Вряд ли он станет упорствовать, если выясниться, что правда полезла наружу, как пиво из неплотно закрытой бутылки.
Интересно, сможет ли Ледь, прямо глядя мне в глаза, рассказать, почему он врал все это время?
И называется ли это вранье дружбой?
Не помня ничего из того, как поднимался на фуникулере и летел в дирижабле, я шагаю по коридору Главного корпуса Академии Пантеона между шумной и пестрой толпы, опустив голову так, что воротник пальто почти полностью скрывает нижнюю часть моего лица. А верхнюю – надежно скрывает работающий декодер, обеспечивающий защиту психологической матрицы от внешнего вмешательства. Не хочу, чтобы они видели горькую складку возле губ. Не хочу ничем выдавать того омерзения и страха, который сейчас царит в моей голове вместо обычных, сосредоточенных на учебе и будущем мыслей. Я натыкаюсь на дверь в аудиторию и растерянно смотрю на нее – в первый раз в жизни она кажется мне настоящим препятствием.
Как будто бы я уперся в продолжение стены. Я почти физически ощущаю ужас, когда думаю о том, что мне придется войти и занять свое место за одним из столов, перед строгими, лишающими надежды взглядами наших магистров, и вздрагиваю, когда мне кладут на плечо тяжелую руку.
«Как всегда, партайгеноссе? Полная боевая готовность? И танки наши быстры?» - Дэн хохочет, видимо, у него отличное настроение. Еще один моральный урод, у самого-то наверняка и конспекты есть, и голова на плечах, и знания внутри… Я мертвею при мысли о том, что уже через какие-то полчаса он будет гнусно и сладко улыбаться мне из-за своего стола, точно зная – что бы там ни случилось дальше, сегодня он одержал славную победу!
В этот момент я осознаю, насколько серьезной будет катастрофа.
Сегодня лучшим студентом станет Дэн Уоллес. С его низким лбом примитивного орангутанга и маленькими, черными глазками, в которых светится недюжинный ум. Это – самый великий день в жизни того, кто обречен быть вечно на втором месте. Санта тоже мог бы быть там, но у него никогда не хватало усидчивости, поэтому он совершенно спокойно занимал пьедестал «по жизни третьего» и ничуть из-за этого не расстраивался.
Внутри меня скапливается, отравляя ядом, невыносимая горечь. Сегодня мы с Дэном поменяемся местами. Вот дерьмо, иначе и не назовешь. И радует во всей этом мерзопакости только то, что Санта тоже полетит со своего пьедестала в ближайшие кусты с оглушительным треском. Хотя, вероятно, его и это расстроит.
«С тобой все в порядке, зайчонок?» - слышу я, оборачиваюсь и всматриваюсь в знакомые, добрые черты лица Эйлин с профиля материальной магии, которая не умеет злиться и у которой такая замечательная лучезарная улыбка. На ней легкая изящная кофточка, роскошные белокурые пряди падают на красивые плечи и заманчиво обвивают упругую грудь.
Она – единственная кто зовет меня не по имени, а так же, как и остальных. Для нее каждый знакомый – «зайчонок», «рыбка» или «солнышко». Невероятной доброты и щедрости создание – и, кстати, в ее лексиконе отсутствует слово «нет». Я знал об этом, поэтому вовремя предложил остаться просто хорошими знакомыми – и, кажется, тем самым заслужил ее уважение. Встряхнув волосами и грудью одновременно, Эйлин внимательно рассматривает мое лицо и слегка перефразирует:
«У тебя что-то произошло, да, рыбонька? Не обижайся, ты невесело выглядишь».
Мне отчаянно хочется признаться – да, произошло. Мой друг оказался гомосексуалистом и предал нашу дружбу из-за человека, которого я презираю, которому завидую и которого ненавижу за это. И у меня нет конспектов, а значит, я не смогу сдать перемещение. Но Дэн Уоллес уже стоит рядом, его ладонь опасно опирается на дверь – он вот-вот ее откроет, и тогда мне придется зайти, потому что я всегда заходил первым.
«Все в порядке. Слегка перетрудился», - вру я, даже не краснея. Эйлин едва усмехается – ох уж эти женщины с их тонкими улыбками и зверской интуицией, способной угадать, с какой стороны дует ветер.
«Когда тебя приговорили к казни, глупо бросать курить, так что – легче, зайчонок, - говорит она, улучив момент, когда Дэн отворачивается, чтобы перекинуться парой словечек с другими студентами. – И кстати, поражения не нужно бояться, его последствия нужно использовать для дальнейшей победы».
«И откуда ты взялась такая умная?» - дышать становится немного проще. Я не люблю просить помощи у других, но не имею ничего против, когда другие сами ее предлагают. Эйлин – большая специалистка в подобных вопросах, после ее слов я принимаю тяжелое решение все-таки зайти и попробовать сдать этот идиотский зачет.
«Это сказала не я, - улыбка Эйлин полна нежной доброжелательности, и она протягивает руку, чтобы мимолетно, незаметно для других прикоснутся к моим напряженным скулам. – Это сказал лионский генералиссимус Мишель Де Монлаур еще в тринадцатом веке. Он был интересным человеком, не проиграл ни одной битвы во время войны с Наваррой, а решающую, которая началась неожиданно, говорят, даже выиграл в одних подштанниках. Думаешь, ему было легко? Так что вперед, мой генерал, и сделай все, чтобы сохранить войско, оно тебе еще понадобится».

URL
2009-09-21 в 02:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
«Спасибо, мамочка», - шучу я и ласково целую Эйлин в лоб. Она пахнет приятно, как медовые соты, и очень возбуждающе. А грудь у нее и правда такая, которую невозможно скрыть ни одной блузкой. И ангельский характер. Если бы Эйлин была способна сохранять верность одному и тому же бойфренду больше полугода, у нас все могло бы получиться.
«Ничего бы не вышло, - тихо вздыхает Эйлин, которая, видимо, думает о том же. – У нас слишком разные темпераменты. К тому же нам обоим нужен кто-то, кто держал бы нас в узде. Я никогда тебе не говорила, но ты можешь быть изрядной сволочью, рыбонька моя. Впрочем, для нашей профессии это не проблема, а скорее, наоборот».
«А ты – самая душевная шлюшка на свете», - зная, что она не обидится, я слегка притискиваю ее к себе, еще раз вдыхаю медовый запах, а потом резко отстраняюсь и толкаю дверь вперед, на пару секунд опережая Дэна Уоллеса, который злобно буравит мою спину колючим взглядом маленьких глаз.
Разумеется, она права. Разумеется, проигрывать тоже надо уметь. Но я – ненавижу проигрывать. Комплекс, говорите? Пускай, мне плевать, мне просто нравится быть самым лучшим и очень больно от осознания того, что скоро я им быть перестану.
Я вхожу в широкую просторную залу с круглыми стенами, построенную, как и большинство аудиторий, в виде амфитеатра, но удивительно теплую, не глядя в сторону лениво копошащихся за покрытым красным бархатом столом преподавателей, которые напоминают мне стайку жуков в кучке навоза. За спиной, где у двери выстроилась очередь мне подобных, возникает настороженное молчание – кажется, я собственноручно положил начало зачету. В хвост, естественно, пристраивается Дэн, он уже предельно серьезен - когда речь заходит об учебе, он становится невыносимо требовательным к самому себе. Совсем как я. Мне хватает гордости пройти к столу с высоко поднятой головой, а присутствие духа я теряю уже потом, когда оборачиваюсь, чтобы взглядом пожелать Эйлин удачи на ее парах – она никогда не была в числе первых на своем профиле, но девочка неплохая и когда-нибудь станет отличной женой и матерью нового поколения магов.
Зурбаган уже довольно давно пополняется сам по себе и такие, как мы – пришлые из окружающего мира, теперь редкость.
Но вместо доброй и одновременно неуловимо развратной мордашки Эйлин я вижу другую, совершенно потрясающую картину, которая заставляет меня почувствовать омерзительную, звенящую пустоту в висках, как будто внутри моей головы раскрываются полные горечи, питающиеся мыслями цветы. Потому что за дверью, прислонившись к подоконнику, расположился Санта – и поза у него такая нребрежно-развязная, словно ему ничего не грозит.
Дурацкая челка падает на бессмысленно-голубые глаза. Очередная подозрительная рубашка. Роскошный Клинок на поясе, узкие обтягивающие джинсы, тонкие руки унизаны тяжелыми браслетами. Не маг – а какая-то злая и веселая пародия.
А рядом, в двух шагах, с покаянной физиономией стоит Ледомир, мой бывший лучший друг Ледька, который где-то нашел конспекты и теперь протягивает их ему.
Ему, а не мне.
И смотрит он только на Санту, как будто вообще не помнит о моем существовании.


Пятнадцатый общий закон магии. ЗАКОН СИНТЕЗА.
Синтез двух или большего числа "противоположных" спектров данных дает новый спектр, который будет истиннее каждого из исходных. Синтезированный спектр может быть более жизнеспособен, будучи не компромиссом, а чем-то новым и большим. Таким образом, в результате синтеза двух противоположных идей, рождается третья, более высокого уровня, чем первые две. Так, возможности работать с матрицами разума с использованием психомагии, конвертировать биообъекты с помощью материальной магии и манипулировать потоками энергии, заряжая ими артефакты, как это делают техномаги – при объединении привели к созданию модифицированных биоформ с встроенным стимулятором на вербальные команды.




1251 г. н.э.


Николя, временно исполняющий обязанности сопровождающего меня пажа, который полагается знатной особе, находит меня на одном из дворовых балконов, где я отдыхаю от льстивых речей и кокетливых взглядов, а заодно прячусь от Филиппа.
С балкона виден фонтан в одном из лабиринтов сада, из которого кроваво-красными струями бьет самое настоящее вино, словно напоминание о войне, которая вот-вот должна закончится. В другом углу сада идет тихая возня – люди главного королевского церемонемейстера месье Кальпренеда готовятся запускать шутихи. Из залы, которую я покинул, слышится музыка оркестра из более, чем восьмидесяти музыкантов. Что ж, во всяком случае, правление Филиппа обещает быть веселым – насколько я понял, праздники, спектакли, прогулки и маскарады в Блуа никогда не заканчиваются, а плавно перетекают один в другой. Проходя по зале, я слышал, как придворные шептались, что наваррский король Фердинанд был порядком озадачен блеском закаченной в его честь вечеринки.
Еще бы, только бриллиантов на платьях у местных мадам и мадемуазель хватило бы еще на одну небольшую войну. Если бы, конечно, кому-то хотелось бы ее продолжать.
Мне-то война с Наваррой нужна еще меньше, чем канцлеру совесть, да и от вида моих героических бойцов, к которым я привык, как привыкаешь к надоедливым детям, что-то нехорошо скребет в душе – каждый второй мечтает как можно скорее распроститься с гвардейскими буднями. А каждый первый – уже погиб за своего короля и генералиссимуса, которому они верят – пока что все еще верят, после этого вечера, скорее всего, перестанут.
Но я ничего не могу для них сделать – так уж вышло, что себя мне жаль куда больше. Я тоже устал от боев и попоек, от безудержного вранья всем окружающим, устал просыпаться от чечетки, которую обивает мое собственное сердце, чувствуя трусливый паралич при мысли, что я никогда не смогу отсюда вырваться. И мне действительно хочется домой.
Увидеть Ледомира и родной кампус, и чтобы, наконец, стих лязг клинков и свист арбалетных болтов, изредка долетающих даже до моего места на галерке. Пусть я наказан – все свои ошибки я уже честно отработал, находясь в теле непобедимого генералиссимуса, который так и не проиграл ни одной битвы в этой войне.
Нельзя сказать, чтобы я не пытался. В конце концов, я маг – а значит, настоящий ученый, который не станет сидеть, сложа руки и расходовать энергию на лишние переживания, если есть хоть малейший шанс все исправить. Нас с детства учили, что из всего нужно извлекать уроки, во всем находить пользу и беречь слова – поэтому я немедленно приступил к действиям, которые, как мне казалось, должны сдвинуть колесо Судьбы в нужную мне сторону.
Моей первой, экспериментальной попыткой было маленькое поселение Монтере. Зима в тот год началась преждевременно, и холодный ветер принес с севера снег, который засыпал все еще зеленые кусты и деревья. Эта подлость природы оказалась для меня большой удачей, учитывая, что Севинье уже тогда начал проявлять ко мне пристальный интерес.

URL
2009-09-21 в 02:32 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Если бы он нашел прямые доказательства тому, что я пытаюсь проиграть войну, то, скорее всего, сутками в казематах я бы не отделался. А у меня при воспоминании о них, признаюсь, до сих пор побаливают ребра… Словом, я приказал занять позиции, не скрываясь от противника, и принялся ждать, сильно рассчитывая, что мое продрогшее, вымокшее и полуголодное войско, которое я три дня беспощадно гнал по перемешанному с грязью снегу, чтобы окончательно вымотать, не сумеет ничего противопоставить силам противника.
Как выяснилось, я здорово недооценил лионцев – незамедлительно последовавшая атака оказалась благополучно отбита, заставив меня в первый раз восхититься моими бойцами, которые потом, получая у интендантов провиант, шутили начет того, что наваррцы совершенно зря не атаковали их после ужина. А для меня началось самое сложное время: моя знатная особа тоже подверглась нападению со стороны офицеров, которые в один голос умоляли позволить им начать контратаку, пользуясь смятением противника.
Не помню, каким чудом мне удалось отбиться от всех желающих повоевать на сон грядущий, только вторая атака с утра тоже не увенчалась для меня успехом. При виде врага мои бойцы впадали в радостное бешенство, заставлявшее меня только изумленно поднимать брови – я еще никогда не видел такого количества сумасшедших сразу. Наваррцы, тоже большие любители боевого безумия, снова отошли и недоуменно затихли, не понимая, что такое творится с нашим войском. Мне опять пришлось делать физиономию кирпичом и давить недовольных своим полководческим авторитетом. Видимо, решив, что имеет дело с абсолютно чокнутым противником, командующий наваррской армией генерал Ромильо дал нам передышку на целый день – неудивительно, что третью атаку отдохнувшее войско отбило уже с привычной легкостью.
И тогда я был вынужден пойти в контрнаступление, чтобы меня не освободили от должности генералиссимуса по состоянию здоровья и не отправили на принудительное лечение в подвалы Тайной канцелярии. Монтере было взято за считанные минуты безо всякого труда. Выгнав адъютантов и денщиков, тихонько побешенствовав наедине с собой и обкусав все до одного ногтя на руках Мишеля Де Монлаура, я притих, затаился и принялся ждать удобного случая.
Во всей этой ситуации было только два плюса: во-первых, тело Мишеля Де Монлаура оказалось довольно выносливым - совершенно спокойно реагировало на холода, дожди и Боги знает какую кормежку, выносило длительные путешествия верхом, ночные переправы при свете факелов и порции спиртного, которые мне приходилось вливать в себя на официальных встречах. И если Клауса Миллера иногда коробило при виде некоторых прелестей бивуачной жизни, то потом он все равно пожимал плечами и продолжал играть непривычную роль с хладнокровием человека, желающего только одного – очутится у себя дома.
Во-вторых, я смотрел вокруг, слышал барабанную дробь, звук трубы и шум эскорта, видел вооруженные полки и груженые припасами фургоны, рассматривал свисающие с шестов флаги, наблюдал лица моих бойцов, потных, в потрепанных мундирах с тщательно затянутыми ремнями, а когда мимо проезжал обоз с лазаретом – ощущал запах корпии и лекарств. Видел фыркающих коней и тщательно вычищенное оружие, видел, с каким удовольствием солдаты поедают ужин после долгого перехода, как играют в карты и смеются над глупыми шутками, искренне радуясь, что прошел день - а они все еще живы.
Я впервые видел мир. Настоящий мир – в безрассудно ярких красках, которого никогда бы не увидел, оставаясь в Зурбагане. Именно тогда я махнул рукой на остатки собственной совести – это не я безумен.
Безумен – окружающий меня мир. И, судя по тому, с каким удовольствием люди в двадцатом веке готовятся к новой войне, с ее аэропланами и отравляющими газами, дела там обстоят ничуть не лучше. Хотите сами взглянуть? Обернитесь и посмотрите вокруг.
А в раззолоченных кулуарах Блуа потом долго ходила шутка о том, что генералиссимус в очередной раз проявил свою гениальность, стратегически рассчитав, что наваррцы, скача туда-обратно, утрамбуют для удобства лионской армии только что выпавший снег.
Завидев Николя, я тяжело – дает о себе знать выпитое во время приема бургундское, надо же мне хоть чем-то заняться - опираюсь о мраморные, холодные перила балкона, украшенные крупными, спелыми гроздьями винограда. Привстав на цыпочки, адъютант докладывает мне о полной боевой готовности – карета только что доставила в мои апартаменты заказ, щедро оплаченный деньгами, выданными Филиппом на войну, вернее, небольшой их частью. Я едва удерживаюсь от полухмельного хихиканья при мысли о том, как королю, наверное, понравится мой небольшой фокус. Надеюсь только, что Филипп и Фердинанд еще не достаточно созрели, чтобы стремится к миру любой ценой.
А уж как «понравится» Севинье!
Один только образ разинувшего рот канцлера заставляет меня порадоваться жизни. А потом я вижу, как меняется взгляд Николя – в нем вновь появляется затравленность, так не понравившаяся мне в момент первого знакомства. Уже понимая в чем дело, я взмахом руки разрешаю испуганному адъютанту поспешно ретироваться с балкона. В конце концов, я очень мало знаю о его прошлом на службе Тайной канцелярии – впрочем, знаю достаточно, чтобы еще больше не любить одну мерзкую, зажравшуюся властью мразь с повадками хищной змеи.
Оборачиваюсь, нацепив на лицо дежурную ухмылку. И понимаю, что ненависть, которую я когда-то испытывал к Санте - не больше, чем нелюбовь ребенка к соседу, осмелившемуся пнуть его любимую собаку.
Настоящая, взрослая и хладнокровная ненависть – вот что я испытываю, глядя в холеное лицо нашего душки канцлера. Ненавижу его гладко выбритые щеки и скулы, надушенные шейные платки и идеальные светские манеры. Ненавижу широкие плечи и кряжистую осанку бывшего полицейского, полжизни проведшего в объятиях болта преступного мира. Ненавижу взгляд кобры перед броском и ассоциации со всевозможными змеями, которые приходят на ум при виде него. Ненавижу вкрадчивый, самоуверенный тон, которым он говорит – так, будто настоящая власть в этой стране принадлежит Тайной Канцелярии, а удел короля – развлекаться самому и развлекать народ.
Как я уже упоминал, Севинье начал следить за мной еще до битвы за Монтере. Но первые меры он принял не сразу, а только после моей второй отчаянной попытки повернуть колесо Судьбы в обратную сторону – на сей раз, я решил последовать примеру Мишеля Де Монлаура, трактат «О стратегии» которого от скуки зачитал до дыр, и предпринял все необходимые для победы действия, уже совершенно не рассчитывая на адекватность своего войска, которое, похоже, было готово сражаться даже в условиях, весьма далеких от комфортных деньков в казармах в мирное время.
Для начала я, как и полагается «опытному» стратегу, выбрал подходящее для битвы с Судьбой время. Мне пришлось подождать удобного случая, но когда я выслушал приведенного ко мне перебежчика из наваррской армии, расположившейся возле Банкары, то понял – мое время пришло. После чего, внимательно глядя в глаза простого наваррского мужичка с загорелым до оливкового цвета лицом и глазами хитрой лисы, уворовавшей цыпленка, медленно встал из-за стола и задумчиво обошел скамью, на которой расположился перебежчик. Мужичок поворачивал голову вслед моим шагами, покуда ему хватало шеи, к счастью, не закрытой металлическим доспехом.
Которую я, собственно и перерезал одним точным ударом сбоку парадной, но отлично заточенной сабли, неожиданно выхватив ее из вороненых ножен.
В тот день я впервые убил человека собственноручно. Холодным и острым лезвием сабли, словно идеально приспособленной для убийства. Не почувствовав при этом ничего, кроме облегчения – Слава Троице и местным Богам, что я догадался выгнать всех из бывшего дома старосты деревни, где расположился накануне, прежде, чем выслушать свою жертву! Если не было шпионов, то никто не узнает, что я собираюсь провернуть на этот раз. Севинье ничего не обломится, как, впрочем, и моему уважаемому противнику генералу Ромильо. Вернее, последнему как раз светит блестящая победа, так что пусть радуется, что у него в армии есть еще нечестные люди, готовые продать страну за энное количество золотых (ну, а у кого не бывает слабостей?).

URL
2009-09-21 в 02:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Только я и Судьба – один на один. Вполне честный поединок, не находите?
А что до того, что я только что сам, собственной волей, решил, жить этому человеку или умирать, то подобные решения я принимал и раньше - например, когда подставлял свою армию под удары неприятеля около Монтере. Только не делал этого собственной рукой.
И в том, и в другом случае, я остался безнаказанным даже собственной совестью – мне дали право убивать намного раньше, так кто же виной тому, что рано или поздно я воспользовался им в полном объеме?
Труп в бывшем доме деревенского старосты я свалил на происки Ромильо, подославшего ко мне убийцу. После того, как я наглым образом оклеветал моего противника, который, в общем-то, лично мне ничего сделать не успел, я устроился возле печки в кресле, укутался в горностаевые меха и принялся размышлять: итак, по словам перебежчика атака наваррцев была запланирована на утро – что за идиотская война, когда по ночам все предпочитают спать! И у меня был набросанный на бумаге план того, каким образом противник собирался расположить свои подразделения. Оставалось только сделать простейший ход конем: пустить кавалерию туда, где находятся боевые маги противника, а своих – отвести как можно дальше от центрального участка поля битвы и любыми способами не давать вмешиваться в сражение. Без надежного прикрытия кавалерия не должна была долго продержаться под прицельным огнем огненных сгустков, по крайней мере, я сильно на это рассчитывал.
После рекогносцировки местности, произведенной мною лично, выяснилось, что и это – не проблема. Снег к тому времени сошел, оставив после себя промозглую слякотную сырость, и погода стояла на удивление приличная. Но если, к примеру, расположить магов за высоким холмом, то они просто не заметят того, в какой мясорубке будут находиться основные войска. Даже если и заметят - то без приказа генералиссимуса не смогут ничего сделать. А я, разумеется, такого приказа отдать не собирался, тем более, что со связью во время битвы в тринадцатом веке наблюдались явные проблемы, и я вполне мог списать случившееся на убитого курьера. Курьера, наверное, придется действительно убить, иначе Севинье, пожалуй, не поверит в сочиненную мною небольшую сказку. Не такой уж он доверчивый, наш душка канцлер.
Если мне повезет, думал я, приятно согретый анжуйским, мехами и теплом печи, то уже завтра я окажусь дома.
Мне не повезло. И если Монтере я взял исключительно благодаря героическому настрою собственного войска, то здесь против меня сыграла не Судьба и не мои бойцы – а сам генерал Ромильо, главнокомандующий наваррской армией.
Нет, я, конечно, знал, что этот весьма достойный исторический персонаж всегда славился рыцарским характером и гуманным отношением к побежденному врагу, что его предки были все как один благородные гранды при королях Наваррской Марки, а его генеалогическое древо поразвесистей, чем та лапша, которую я вешаю здесь всем на уши. Но такой подлости я, признаюсь, не ожидал даже от такого благородного идальго.
Глухой рокот оползня настиг нас как раз в середине сражения. И я, и, должно быть, генерал Ромильо, радостно наблюдали в подзорные трубы, как часть холма, видимо, под тяжестью недавнишнего снега, вдруг рухнула вниз, завалив как курьера, так и его предполагаемого убийцу. А мои маги - оказались в одну секунду отрезанными от общей бойни, где уже потоками проливалась дымящаяся в морозном воздухе кровь, слышался звон мечей и шпаг, свист сабель, а в воздухе трепетали узкие флажки.
Разумеется, они выбрались самостоятельно, на то и маги, но это потребовало времени и случилось уже к исходу сражения. И все это время наваррские боевые маги просто стояли (а может, спокойно резались в карты) неподалеку от устроенного конницами обеих сторон кровавого месива, даже не собираясь вмешиваться в битву.
Вероятно, генерал Ромильо посчитал нечестным воспользоваться случайным перевесом, в котором виноват не его стратегический талант или моя полководческая ошибка, а обычный природный катаклизм. Он не пустил их в ход даже когда понял, что ему придется либо недостойно проиграть, либо достойно, но быстро смываться с поля сражения. Разумеется, наваррцы отступили за Банкару, не желая терять людей понапрасну, но в подзорную трубу я прекрасно видел, как уже верхом на белоснежном скакуне наш благородный идальго удивительно изящным жестом сорвал с темных с проседью волос шляпу с золотой застежкой и помахал ею в воздухе, очевидно, имея в виду: «Пока, дружище, не скучай, еще увидимся!».
Помню еще, что я мрачно подумал – и почему это в фразе «души прекрасные порывы» слово «души» кажется мне глаголом? Разумеется, я мог бы предпринять попытку нагнать его и устроить еще какое-нибудь сражение, благо маги почти не пострадали, разве что превратились в настоящие пугала. Но, честно говоря, у меня просто опустились руки. Мы еще немного постояли, ожидая повторной атаки, которая так толком и не состоялась по причине вновь посыпавшего из ниоткуда снега, и я тусклым голосом отдал офицерам приказ отводить части назад, чтобы расквартироваться где-нибудь поблизости от разграбленной еще осенью и никому не нужной Банкары.
С тех самых пор я окончательно убедился, что благородство наваррских командиров обеспечит им достойное место в психиатрической лечебнице рядом со мной. Если бы, конечно, в тринадцатом веке существовали психиатрические лечебницы. А когда я проделал пятидневный путь до Блуа, чтобы в красках описать королю победу, Севинье в первый раз предпринял попытку обвинить меня в измене.
Тогда я отделался неделей в постели, но зато стал гораздо осторожнее, уже вполне представляя, на что способна эта хищная змея. В подвалы мне больше не хотелось, поэтому оставалось только расположить войско на зиму прямо в той же деревушке, где я прикончил перебежчика, мотивируя это решение холодами. Войском занялись маркитантки и местные крестьянки, а я принялся запивать отчаяние личными запасами Мишеля Де Монлаура, прямо-таки упиваясь жалостью к себе и ненавистью к Севинье.
Вероятно, ненавидеть – это то, что получается у меня лучше всего. Не собираюсь прощать ему подвалы – это было бы уже слишком. И затравленные светло-голубые глаза моего адъютанта, совсем еще мальчика – не старше выпускника Нормальной Школы в Зурбагане, тоже не прощу.
Это раньше мне не было ни до чего дела, потому что у меня был Ледомир.
Теперь Ледомира рядом нет – и я каждый день ощущаю смутное, тревожное, ослабляющее и лишающее воли одиночество. У меня нет ни малейшего сомнения, что в этом дворце, во всей моей армии, во всем чертовом мире не существует ни одного человека, которого бы действительно заботило, все ли еще я жив и как себя чувствую… И единственное, что поддерживает меня в довольно бодром расположении духа – это чертова никак не умирающая надежда вернуться домой, да еще – моя ненависть к одной полицейской крысе, имеющей собственные подвалы и поручных палачей.
Так что и Филиппа я канцлеру не прощу – если этот только гад успел ему что-нибудь сделать, я найду способ свернуть его крепко сидящую на плечах шею собственными руками.

URL
2009-09-21 в 02:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
В конце концов, несмотря на то, что сейчас прячусь на балконе именно от него, наш король – вовсе не такой уж плохой парень. Он сделал все, что мог, чтобы прикрыть мою задницу от этой сволочи Севинье. Даже когда тот предъявил ему все возможные документы, подтверждающие мою измену, которые только сумели сфабриковать его таланты из Тайной Канцелярии.
Куча бухгалтерских расчетов, где было гениально доказано, что я трачу королевские деньги куда угодно, только не на войну. В принципе, конечно, так оно и было, не стану утверждать, что безгрешен - один камзол, который сегодня на мне, стоит суммы, равной бюджету Бургундского герцогства за год. Мне даже было немного совестно так нагло обманывать Филиппа – впрочем, думаю, тот и сам знал, что на войну с Наваррой уходит в два раза больше необходимого. Меня утешало только то, что я ничуть не отличался этим от придворных и того же канцлера.
Зато за эту зиму я убедился, что истина все-таки скрывается в вине – раствор приблизительно один к шести. Впрочем, я все еще не терял надежды – война не закончилась, а просто прервалась на время холодов, поэтому у меня еще был шанс. И чтобы с толком использовать передышку, я придумал «светские рауты» - неплохой способ споить хотя бы офицеров, потому что остальные – рядовые воины, наемники и вассальные баронские отряды – оказавшись в более-менее спокойных условиях, принялись с восторгом спиваться сами. Не буду долго рассказывать, что они творили в эту страшную и странную зиму - одной истории с дырявым наваррским знаменем мне хватило, чтобы начать всерьез подумывать о том, чтобы застрелиться раньше, чем я окончательно уверую в безнадежность моей личной битвы с Судьбой.
Остановило меня только то, что револьверов тогда еще не было в помине, а стреляться из арбалета, согласитесь, не то чтобы глупо, а – технически весьма затруднительно.
Зато запасы вина в обозе виконта Де Монлаура к весне наконец начали заканчиваться, одних женщин, побывавших за это время в моей постели, хватило бы, чтоб обслужить все войско, а потраченные на них и анжуйское для армии деньги – собственно, и есть тот бюджет, который так и не достался Бургундскому герцогству. Хитрец Севинье знал об этом, иначе не стал бы так нагло махать перед носом у короля бумажками, пытаясь добиться моего отстранения от должности главнокомандующего лионской армией.
К слову сказать, в тот раз Филипп действительно принял меры – срочно вызвал меня в Блуа и буквально напросился в поездку по моим боевым позициям. С целью проверки, стало быть. Участь быть посаженным в Бастилию за растрату королевских денег меня не слишком прельщала – Судьба судьбой, но жить мне по-прежнему хотелось очень сильно. Пришлось немного подсуетиться – Николя даже загнал лошадь, пока добирался до лагеря, из парнишки вышел отличный боевой соратник, с которым можно и разведку пойти, и в бордель, и на королевский прием.
В общем, к приезду короля все было подготовлено лучшим образом, и мы неплохо провели время за карточными играми, охотой на кабанов и распитием лучшего вина из фамильных угодий Де Монлауров. Вот только наедине с Филиппом я все-таки старался не оставаться – зачем вводить мальчика в искушение?
Зато мне было очень весело наблюдать, как Севинье давится от злости своими собственными шейными платками, понимая, что его трюк оказался окончательно забытым после устроенного мною для короля шоу. Если бы яростные взоры могли убивать, наверное, мне пришлось бы скончаться еще в первый день, проведенный нами троими за светскими забавами в непосредственной близости от неприятеля.
Что самое забавное, я прекрасно понимал душку канцлера: теперь у меня лицо Санты, вернее – взрослого, вполне оформившегося и заматеревшего Санты, с его глазами дружелюбного психа и широкими улыбками, а значит, одним своим взглядом я могу довести до белого каления кого угодно. Так что я вполне неплохо развлекся во время «королевской проверки» - я так понимаю, Филиппу просто осточертело сидеть на одном месте и пропускать все самое интересное.
Да, но войну я так и не проиграл. Буквально на следующее же утро, когда мы с королем мирно отсыпались в своих палатках после вчерашнего возлияния, наваррцы неожиданно перешли в наступление из района Банкары. Мне сообщил об этом влетевший в дом, как угорелый, Николя, который даже забыл обо всяком этикете и просто растряс меня за плечо. Я, не медля ни секунды, выбежал наружу, радостно обозревая всеобщую беготню на укреплениях и горящие стараниями магов противника конюшни с одной единственной мыслью: вот оно!
Свершилось! Наконец-то!
Слава Троице и Богам, сейчас я проиграю решающую битву, и все будет кончено! Единое не сможет держать меня здесь дальше – ведь, судя по учебникам истории, генералиссимус Де Монлаур, который вдобавок, оказался предком того, из-за кого я вообще оказался в этой идиотской ситуации, не проиграл в своей жизни ни одной битвы! И это благодаря ему был заключен мир с Наваррской Маркой на веки вечные, потому что даже такие тупые и горячие идиоты, как наваррцы, в конце концов признали, что против Судьбы не очень-то и попрешь. Мне оставалось только в наглую, на глазах короля и канцлера, дать разгромить свою армию, свалив это на неожиданность атаки неприятеля.
Казалось бы, даже проще, чем сдать зачет по перемещениям…
А потом что-то случилось – кажется, в ту секунду, когда вражеская стрела просвистела мимо моего виска и срезала целую блондинистую прядь. «Вот прическу можно было бы и не портить, - как-то отстраненно подумал я, а потом подумал: - Хрен вам, а не Банкара!».
И понеслось… Какой-то хаос вокруг, я на коне и практически без штанов, да что там – просто без штанов, в одних подштанниках, кавалерийских сапогах и кителе – все, что успел одеть на меня Николя, когда я рвался из шатра наружу, мои отважные бойцы, почему-то жутко довольные этим фактом, проснувшийся от шума Филипп, который разгонял рукой дым, и Севинье, старающийся оттащить рвущегося в бой мальчика подальше от стрел. Филипп, к его чести, оттаскиваться не хотел, и голубые глаза короля горели самым настоящим огнем.
А вот у канцлера вид был донельзя мрачный. Вероятно он решил, что я ненормальный, особенно когда я отдал приказ о наступлении и сам помчался в гущу боя, будучи все в тех же шелковых подштанниках – зато с саблей в руках!
До сих пор не понимаю, какое чертово везение помогло мне уцелеть в тот день – но у меня есть кое какие подозрения…Если честно, я плохо отслеживал происходящее, помню только взмыленные бока лошади под голыми ногами, бряцанье железных стремян, в которые я упирался ступнями, привставая в бешеном галопе, густые красные пятна на лезвие моей сабли и искривленные, злые, веселые лица вокруг. Густой дым, заволокший все вокруг, и летящие комья земли от воронок там, где в землю угодили огненные сгустки магов противника и моих собственных магов. Очнулся я уже позже, когда пытался отдышаться, а Николя уже завязывал на мне шнуровку рубахи. Посмотрев на моего адъютанта ошалевшим взглядом, я прохрипел – говорить нормально после этой ненормальной скачки у меня еще долго не получалось:
«Что случилось?».
«Мы выиграли. Вы - выиграли, - глаза паренька сияли ярким блеском, и вообще, он сильно напоминал психа. - Банкара наша! Я… я никогда не видел никого великолепнее вас!».
И в этот горестный момент я осознал: случилось самое страшное.
То, чего я так боялся.

URL
2009-09-21 в 02:33 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Николя ошибается. Я проиграл эту битву. Проиграл – самому себе. Единое никогда меня не отпустит. Репортеры «Лионского вестника» потом писали о слезах счастья на глазах генералиссимуса. Счастья, как же. Черт, да в ту секунду я был готов просто рыдать над собственной глупостью!
Так я испугался в четвертый раз – и на сей раз, самого себя…
Как ни странно, мне помог собраться с силами и не опозориться перед всей своей армией не кто иной, как лапочка Севинье. Оглушенный и опустошенный, я даже не услышал, как он подкрался ко мне со спины, вспугнув до сих пор шарахающегося от него Николя, и без особой радости процедил:
«Поздравляю, виконт. Если я не ошибаюсь, вы вообще не умеете проигрывать?».
Я даже дернулся от прошедшей по всем позвонкам волны ненависти. Мой голос звучал холодно, когда я, высокомерно подняв голову с еще не высохшими слезами отчаяния, ответил чистую правду:
«Если бы я умел проигрывать – меня здесь бы не было».
После чего размашистым шагом направился в бывший дом старосты, где можно было спокойно порыдать или, что, пожалуй, больше подходит для моей нынешней роли, - напиться до отключки старым добрым бургундским. Последнее, правда, у меня не получилось, поскольку радостный и перевозбужденный Филипп твердо вознамерился не оставлять меня в покое ни на секунду, да и Севинье ошивался поблизости, сверля меня исключительно подозрительным взглядом.
Уже потом я решил, что не виноват в случившемся – просто длительное пребывание в шкуре предка самого большого придурка во всей Академии Пантеона плачевно влияет на пропитые за зиму мозги. Одно хорошо – с тех пор Севинье не слишком меня доставал. Наверное, решил, что с сумасшедшими не спорят. Да и победа сама по себе оказалось довольно приятной штукой - к тому времени наши противники меня порядком достали. Таких идиотов, как наши пленные, я еще не встречал – ведь ни слова без пыток не скажут, горячие наваррские парни!
Хм, насчет Севинье я, похоже, погорячился: стоило мне лениво повернуть к нему голову и состроить лицо, подобающее слегка выпившему народному герою – а пусть завидует – как глаза нашего душки канцлера, каким-то чудом нашедшего меня на балконе, сразу же подозрительно сузились.
«Что это вы задумали, виконт?» - спрашивает он спокойно, но в глубине темных зрачков я с ликованием замечаю то же мрачное и настороженное выражение, с которым он разглядывал меня со своего безопасного места во время битвы за Банкару. Я радостно сообщаю:
«Зовите меня герцогом, месье канцлер, и тогда я тоже начну прибавлять к вашей фамилии приставку «Де»», - удачно заканчиваю я намеком.
Севинье заметно кривит. Он ненавидит, когда упоминают о его прошлом. Удивляюсь, что жители той деревеньки, откуда он родом, все еще живы – на месте канцлера с его-то замашками я бы стер ее с лица земли, дабы никто больше не вспоминал про мое низкое происхождение.
«Кажется, вы меня не поняли. Что ж, я повторю – все-таки вы военный человек и, вероятно, не привыкли к словесным экзерсисам. Мне кажется, я вижу в ваших глазах проблеск мысли, герцог? Или это все же вино из королевских погребов?» - едким голосом говорит канцлер, а я широко улыбаюсь в ответ:
«О, мои мысли далеки отсюда… Ах да, у меня к вам крошечная просьба, месье канцлер. Вы не могли бы оттачивать свое остроумие на ком-нибудь другом? У вас его все равно нет», - скатываюсь я до открытого хамства.
Севинье смотрит на меня. Он так спокоен и хладнокровен, что меня передергивает от отвращения. В зрачках душки канцлера я вижу – темную и душную пустоту, которая позволяет ему спокойно распивать бургундское в подвалах Тайной Канцелярии, глядя на то, как корчится под ударами его палачей чье-то страдающее тело. Не удивлюсь, если он и Николя заставлял на это смотреть – кто знает, что творится в голове самого кровавого мясника за всю историю полиции Лиона.
При том глупо не признавать за Севинье силу – и это отнюдь не физическая сила, хотя в свои сорок лет он на моих глазах мастерски прикончил раненого кабана во время охоты с помощью только кинжала. Это - то глухое и страшное безумие, что окружает фигуру канцлера мрачным ореолом, от которого испуганно шарахнется каждый нормальный человек.
Не все же такие самоубийцы, как я.
Впрочем, и я могу позволить себе нагло смотреть в лицо канцлера, который одного со мной роста, открытым взглядом законченного психопата только потому, что за моей спиной есть надежный тыл. Почему-то я уверен – что бы ни случилось, король Филипп не позволит тронуть своего любимца. А народ не поймет, если их героя посадят в Бастилию – после моего фокуса с подштанниками это уже, вероятно, исключено.
«А я погляжу, вы меня совсем не любите, - откровенно вздыхает Севинье. Взгляд у него по-прежнему тяжелый и изучающий. – Вам никогда не говорили, что человека нужно понять и принять таким, какой он есть?».
«И это говорите мне вы? – я от души смеюсь легким, заразительным смехом Санты. – Ну да, это вы умеете. Сперва понять, принять и простить. А потом - использовать, сломать и выкинуть, не так ли?».
«О чем бы вы сейчас не думали, я бы посоветовал вам выбросить это из головы, герцог, - с достойной удава хладнокровностью заявляет канцлер, закладывая руки за спину. – Не портите нам с малышом праздник».
Малышом? Я хмурюсь. Что, опять? У него что, приступ ревности? Слухи в местных курилках ходят самые разные… Ну уж нет, Филиппа я тебе не отдам, даже не надейся!
«Посмотрим, герцог, посмотрим», - самоуверенно говорит канцлер прежде, чем отойти и присоединится к вышедшей на балкон парочке придворных, и я с ужасом понимаю, что опять только что весьма неосторожно высказал свою мысль вслух.
Я вылетаю с балкона в полном бешенстве – довел все-таки, сволочь! Филипп и правда мне нравится, хотя для долгих разговоров еще маловат, они скорее с Николя поладят. Но парень уже успел показать себя отличным воякой, заядлым охотником и, черт, хорошим другом – в конце концов, это он пришел за мной в подвалы! К чертям подозрения, я в любом случае сильнее, так что насилие исключено, а язык у меня подвешен неплохо еще со времен Академии, так что я всегда смогу отмазаться от королевского желания, буде таковое появится.
А вот предупредить его о желаниях нашего «Де» Севинье я просто обязан!
Короля я отыскиваю в одной из залов, где он, окруженный милыми, как майские феи, фрейлинами, распивает столь любимое придворными бургундское. Не теряя самообладания, решительно шагаю к нему – майские феи при моем появлении разлетаются в стороны и восторженно щебечут, глядя, как я наклоняюсь к почему-то умолкнувшему Филиппу и кладу руку ему на плечо.
Со стороны мы, должно быть, смотримся весьма мило – высокий и широкоплечий мужчина с не поддающейся укладке льняной шевелюрой, небрежно стянутой в модный хвост с помощью черного банта, склонившийся над стройным, уже начинающим мужать юношей с крепкими лодыжками, способными вынести долгие прогулки по лабиринтам сада, и изящными запястьями настоящего аристократа. Тоже голубоглазый блондин, в Лионе это признак дворянского рода, здесь нас таких – половина Блуа.
«Ваше величество, не могли бы мы где-нибудь э-э, уединиться?», - веско заявляю я, глядя прямо в светло-голубые глаза со странно расширенными зрачками (поговаривают, что король не чурается заморских развлечений, прибывающих из восточного королевства Бхарат). Филипп кивает, как загипнотизированный, и я подавляю фырканье.
Господи, юноша, ты мог бы быть мне младшим братом…
«Пойдемте в голубую гостиную, герцог», - оживает он после секундного замешательства. И, больше не обращая внимания на толпу майских фей, подхватывает меня под руку. Я следую за ним, вынужденный наклонятся, чтобы слушать, что мне говорит король, а сам в этот момент едва сдерживаю смех. Голубая гостиная, конечно, ни в какой другой нам не будет так уютно. К тому же когда мы входим, я сразу понимаю, что обстановка соответствует моменту: шторы спущены, лакеи зажигают свечи в золотых канделябрах и удаляются, оставив нас в загадочном полумраке. Пуговицы и звезды на камзоле Филиппа начинают переливаться драгоценным блеском.
«Я вас слушаю, герцог, - он с видимым удовольствием полуложится на тахту, обитой голубым бархатом. Голос у него все еще ломается, и иногда короля срывает на бас. – Вы, наконец, хотите дать мне положительный ответ? Я так давно этого ждал!».
Мысли о том, что я хотел предупредить Филиппа про тайные желания Севинье, вылетают у меня из головы. Я смотрю на короля и хлопаю длинными, но выгоревшими на солнце ресницами. Не зря, получается, наша ядовитая гюрза упоминала, что до моего появления Мишель Де Монлаур о чем-то долго разговаривал в личных комнатах короля с Филиппом. Черт, только ли они разговаривали, а если разговаривали – то о чем?

URL
2009-09-21 в 02:34 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Виконт, виконт, как же вы меня разочаровываете! А еще стишки кропали, я их в вашем секретере нашел – «Милой Р.», «Прекрасной К.»… Да уж, видимо, соответствующая наследственность передалась Санте еще от далеких потомков…
«Ну, так что?» - Филипп просто горит от нетерпения – он действительно раскраснелся, хотя, впрочем, может быть просто слишком много вина. Я встряхиваю головой и с третьего раза вместо невнятного мычания выдаю:
«Боюсь, я вынужден огорчить вас, ваше величество…».
«В каком смысле, герцог?» - переспрашивает Филипп, и глаза у него становятся обиженными. Я мысленно шиплю замысловатое армейское ругательство: если король сейчас всерьез расстроится и решит, что его любимый генералиссимус больше не нуждается в защите, то я знаю одного типа, который не преминет этим воспользоваться. Кажется, я только что собственными руками дал Севинье тот самый шанс, которого эта ходячая рептилия ждала очень долго.
Но - отступить?! Виконт Де Монлаур, герцог Сен-Пьер никогда не отступает! Ну, по крайней мере, так почему-то все время получается.
«В смысле, я отказываюсь», - рублю я правду-матку в обиженные глаза короля и плюхаюсь в голубое кресло, издающее под моим весом жалобный скрип. Решительно кладу руки на подлокотники из тиса. Филипп весь подбирается и садится, непонимающе хлопая ресницами – совсем как я пару минут назад.
«Но почему? – вырывается у него. – Ты обещал, что если тебя не убьют на войне, то ты дашь свое согласие на эту свадьбу! Мария - отличная девушка. И она вовсе не станет тебе мешать. Можешь заниматься всем, что захочешь! Мы же об этом уже говорили».
В голубой гостиной снова повисает тишина, только шипит, плавясь, воск многочисленных свечей. Мне приходит в голову совершенно неуместная мысль: интересно, а у этих стен тоже есть уши? Если так, то канцлер, должно быть, получает грандиозное удовольствие от моего озадаченного молчания.
«М-мария?» - наконец, очень осторожно уточняю я. Кивнув, Филипп недоуменно склоняет голову. Идеальная королевская прическа рассыпается на отдельные прядки. Кажется, у него тоже проблемы с цирюльниками, вернее, это у цирюльников проблемы – должно быть, у всех лионских аристократов густые, не поддающиеся укладке волосы. Король кусает губы, а потом его вдруг озаряет:
«Я понял! Тебя беспокоит, что у нее будет мой ребенок?».
Нервно сглотнув, я молча пялюсь на короля. Кажется, у Филиппа наркотический бред. Куда смотрит Севинье? Как же он страной-то управлять будет? Впрочем, может Севинье на это и рассчитывает?
Вскочив, король начинает быстро шагать по комнате туда-обратно, озабоченно заламывая пальцы. Слова льются из него потоком, будто он, наконец, получил возможность выговориться, которой был лишен очень долго. И на какой-то из фраз я вдруг не без удивления начинаю улавливать в его довольно бессвязной (значит, все-таки наркотик) речи некое рациональное звено.
«Я же говорил – я не могу на ней жениться, я все-таки король, рано или поздно мне придется жениться на ком-нибудь королевского рода. Например, на наваррской инфанте, правда, ей всего пять лет, но это дела не меняет, главное, чтобы мы больше не воевали. А Марию я люблю, серьезно, первый раз так, раньше по-другому было, ты же говорил, что понимаешь! Но я ей-боги не могу жениться на горожанке, меня же Севинье с потрохами съест, да и вообще, есть же правила, хоть от короны отказывайся, ну, это я, конечно, зря сказал. А тебе можно, ты герой, победитель, никто не станет придираться, разве что поболтают - ну, так ведь потом все равно забудут, ты их не хуже меня знаешь. И если ты мне не поможешь, значит, мне не поможет никто, не Севинье же я буду об этом просить. Насчет ребенка не беспокойся, я все продумал, он будет - сыном герцога, я подарил тебе колонии с серебряными рудниками, да и вообще, можешь о средствах не беспокоиться. А если боишься, что он будет похож на меня, так это даже лучше, точно никто ничего не заподозрит… ».
«Почему?» - вот тут я чего-то недопонимаю, хотя понемногу до меня доходит основная суть вопроса, и я чувствую дикое облегчение. И кстати, когда это мы с королем успели перейти на «ты»? С какой это радости? Филипп резко останавливается прямо посреди комнаты и заботливо осматривает меня с головы до ног:
«Ты что, правда забыл? Я думал, ты опять шутишь… А что сказали лекари? Это от вина или из-за той контузии?».
«Ну как вам сказать, сир…», - я честно пожимаю плечами. Должно быть, вид у меня довольно растерянный, так как король неожиданно хватает меня за руку и заставляет вскочить. Буквально волоком тащит к зеркалу (рама, разумеется, золотая, здесь все вокруг золотое), откуда на меня с удивлением смотрит белокурый мужчина с широкими плечами и отлично подходящей для военного фигурой, привыкшей к долгим скачкам и кровавым сражениям, но без излишней печати интеллекта на лице.
Я уже очень давно не смотрел в зеркало - даже бриться научился на ощупь, пока не появился Николя, у которого это получалось куда лучше, в конце концов, у Клауса Миллера не было ежедневной раздражающей щетины.
Не смотрел – потому что не хотел вспоминать.
Вся наша история, о которой мы узнаем еще на скамьях Начальных Школ, – полная, хоть и одухотворяющая чушь. Мы ничего не знаем, кроме того, что достали из-под земли ученые с материка – обычный мусор, который кто-то когда-то бросил на булыжную мостовую, знать не зная, что ненужная ему вещь попадет в руки дотошных аналитиков. Плюс то, что мы узнали из книг, а книги сами собой не появляются – нет, их пишут люди. Таким образом, мы создаем о себе и других целые мифы, где реальности настолько мало, что ее и не разглядеть за изящным сплетением фантазий многочисленных составителей.
Мифы и ничего кроме мифов. А где-то за их гранью – реальные люди, совсем не похожие на сказочных персонажей. По крайней мере, генералиссимус Мишель Де Монлаур был вполне реальным человеком: он любил выпить – в штабной палатке и в личных апартаментах в Блуа я нашел огромное количество вина самых разных сортов, в том числе таких, которые в моей прошлой студенческой жизни я бы не купил ни за какие деньги. На досуге виконт забавлялся стишками, которые до сих пор хранятся в ящике секретера и доказывают, что он был весьма влюбчивым человеком. Судя по слухам, коими питается ненасытное чрево Блуа, виконт также был великосветским весельчаком и обожал разного рода милые розыгрыши. Кроме того, он читал огромное количество трактатов о военном деле и сам сочинил трактат «О стратегии». Зимой, изнывая от скуки, я тоже начал почитывать его походную библиотеку – привычка к приобретению знаний свойственна любому магу.

URL
2009-09-21 в 02:37 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Словом, я, кажется, уже упоминал, что единственный, кого мне в этой истории действительно жаль – это хороший парень Мишель Де Монлаур, далекий предок Санты из тринадцатого века, который погиб от моей руки?
Я уже почти забыл его лицо – пожалуй, красивое, никаких кругов под глазами, несмотря на все бессонные и хмельные ночи. Отличная кожа, чуть огрубевшая на ветру, и свежий вид. Твердая линия скул, упрямый подбородок, аристократический нос, разрез светло-голубых глаз с красными прожилками от бурных возлияний и характерным веселым прищуром. Я усмехаюсь: ну, здравствуй, приятель – вояка, бабник и безбашенный придурок, победивший Наварру в одних шелковых подштанниках! Мужчина в зеркале благосклонно кивает мне в ответ и косится на стоящего рядом юношу.
Встречая точно такой же спокойный и дружелюбный взгляд голубых глаз с золотистыми отблесками от горящих свечей.
Я в немом шоке вглядываюсь в очертания королевского лица, вдруг обретающего подозрительно знакомые черты: аристократический нос, уже сейчас – мужественные скулы, упрямый подбородок, капризная складка возле губ и непослушные светло-пшеничные волосы. Бабник, начинающий наркоман и, судя по тому, что в свои годы уже успел сделать ребенка какой-то хорошенькой горожаночке, тот еще придурок.
Как говорят у нас в Академии, факты – вещь упрямая. Надо же, как меняет людей прическа – лишь теперь я понимаю, что король Филипп Шестнадцатый выглядит точь-в-точь как Санта, только волосы у него не выкрашены в черный цвет и не уложены, как у девушки из моего настоящего. И моложе он Санты года на три. А когда подрастет и раздастся в плечах, то станет, вероятно, выглядеть приблизительно так же, как сейчас выгляжу я. Если, конечно, доживет, король – профессия опасная и порою вредная. Но, думаю, наш душка канцлер все-таки об этом позаботится.
Меня пробирает смех – мужчина в зеркале широко разевает белозубую пасть и тоже смеется.
«Ох, а Севинье знает? И чей же папочка так… гм, одинаково постарался? Ваш, сир? Или все-таки мой?».
«Официально – мой, - осторожно говорит Филипп. – А как там на самом деле было – не знаю, в голову не пришло поинтересоваться. В общем, братец, если ребенок будет похож на меня, думаю, ничего страшного. Он будет похож и на тебя тоже… Э-э, с тобой все в порядке?».
«Ну и семейка! – не могу успокоиться я. – То ловеласы, то содомиты, то бастарды! С нами, однако, не соскучишься! Сир, я могу назвать ребенка Сантой? У вас, конечно, многобожие, но зато как звучит – виконт Санта Де Монлаур! Нет, лучше - герцог Санта Сен-Пьер! А что, пусть будет такая добрая традиция – называть Сантами всех старших… ха-ха… сыновей!».
«И все-таки тебя слишком много били по голове, братец», - делает неутешительный вывод Филипп, и его отражение медленно расцветает в знакомой улыбке, поскольку король понимает, что женитьбы мне теперь уже никак не избежать.


Шестнадцатый общий закон магии.
ЗАКОН ИСТИННОЙ ЛЖИ. Если существует методика, не укладывающаяся в существующую научную парадигму, но она работает на практике, значит, она является «истинной» (частный случай тринадцатого закона магии). Не стоит упускать из вида, что многие гениальные идеи рождаются из того, что поначалу кажется абсурдным. Если это парадокс – возможно, это истина. Здесь даже не нужно приводить примеры из мира магической науки, достаточно вспомнить теорию относительности Эйнштейна.



1934 г.н.э.


Нам дают двадцать минут на подготовку и расчеты перемещения.
Я теряю пару драгоценных секунд на ненависть, а потом пытаюсь сосредоточиться. Отчаяние и злоба заполняют меня с новой силой. Какие же они оба ублюдки – что Санта, что Ледомир! А я, кажется, пропал. Прямо здесь и сейчас произойдет падение Клауса Миллера, которое уже не в силах остановить даже он сам.
Потому что, если честно, я ровным счетом ничегошеньки не помню из той лекции. Чтобы не сойти с ума от мыслей о предстоящем провале, вновь с неожиданной тоской вспоминаю Ледомира – он, конечно, предатель, но я почему-то все меньше и меньше чувствую себя в силах винить его в случившемся. Санта – тот еще провокатор, в конце концов, это он напяливает узкие джинсы, точно зная, как они на нем смотрятся, щедрой рукой рассыпает вокруг золотые и вовсю пользуется природным обаянием.
Да, но Ледь мне врал… А может, он делал это из лучших побуждений? Я не хотел посылать Санту туда, где ему самое место, чтобы Ледь не расстроился, а он, к примеру, не хотел огорчать меня, рассказывая, что влюблен в этого придурка с определенной репутацией во всех ресторанах Даунтауна. Которого, кстати, единственного нужно винить в том, что мне сейчас так хреново!
Стоит мне вспомнить о Санте, как должно быть, работает небезызвестная пословица. Он появляется в аудитории неожиданно, вне очереди, и все вздрагивают от необычно громкого, демонстративного хлопанья дверьми. Преподаватели, привыкшие, что во время зачета студенты вползают в помещение, как сонные мухи, изумленно поднимают головы. Рядом со мной Дэн встревожено шепчет: «Какого черта он снова вытворяет?».
Когда я гляжу на Санту, мои кулаки сами собой с хрустом сжимаются на полированной столешнице, а позвонки спинного мозга начинают зудеть от нехорошего предчувствия. В висках колотиться звенящая ярость, которую я не могу позволить себе выплеснуть прямо здесь и сейчас.
Что он собирается отобрать у меня на этот раз?
Санта, не спеша, достает палантир и кладет на столик возле входа, где уже лежит груда самых разнообразных моделей. Лицо у него спокойное и сосредоточенное, завитки челки прилипли ко лбу, словно он вспотел от напряжения. Он смотрит на меня так, будто собирается что-то сказать, а потом делает решительный шаг вперед, одновременно поднимая тонкие руки для сложного пасса – и перемещается.
Пару секунд мы его не видим, словно мир, наконец, разобрался в своих пристрастиях и стер всех придурков с лица земли.
А затем Санта появляется вновь – но уже возле стола преподавателей. Молча, ни на кого не глядя, кладет на красный бархат зачетку. Я слышу Дэна, его голос дрожит от злобы: «Когда он успел все рассчитать?». Я только горько усмехаюсь: все правильно, он бы и не успел, тем более, что это он ночью залил кофе мои конспекты и поэтому был не готов так же, как и я.
Ледь.
Ледька вполне мог успеть рассчитать. Он уже проходил перемещения в прошлом году, к тому же он – гений и, когда ему нужно, может соображать очень быстро. Я его не первый год знаю и могу гарантировать, что при всей своей рассеянности у Ледомира из всех нас – самая светлая голова.
А больше, собственно, и некому. Выходит, Ледомир рассчитал для Санты траекторию и скорость, а тому оставалось только запомнить движения рук? Вот дерьмо-то!
В первый раз я с тобой солидарен, Дэн, мой вечный соперник. Потому что в этот раз Санта подставил нас обоих.
Дождавшись, пока магистр, одобрительно качая головой, поставит в зачетке свою подпись, Санта молча выходит из аудитории, снова бросая на меня странный взгляд. И я понимаю, что это – конец.
Я не могу больше сдерживаться или пытаться думать о зачете. Мой мозг перестает быть для меня убежищем. Ненависть бежит по венам, делая кровь горячее, чем только что приготовленный глинтвейн. Сердце начинает стучать, как паровой молот.
О да, я оценил жест – если бы я смотрел внимательнее, то наверняка сумел бы запомнить движения быстрых и ловких пальцев. Возможно, я бы даже сумел воспроизвести магический пасс на радость преподавателям и на горе Дэну. Но у меня, знаешь ли, слишком сильно болит голова, и я слишком сильно ненавижу тебя, поддаваясь этой ненависти чем дальше, тем с большим удовольствием, чтобы разобрать хоть что-нибудь в твоей подсказке. И потом – зачем ты вообще это сделал? Кто тебя просил?!
Ты решил помочь мне, Санта? Совесть, обычная студенческая солидарность, благородство, которое ты иногда проявляешь – правда, так же неожиданно и спонтанно, как и все твои другие поступки? Или все вместе? Тогда, кажется, я начинаю понимать, почему тебя все так любят!
Но вот только я тебя – ненавижу.

URL
2009-09-21 в 02:38 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
За эту твою помощь, за вечную улыбку, за непредсказуемые поступки, за твое происхождение, деньги и дядю-летчика, за уродскую философию свободы, за бросившего Академию Джокера, за моего бывшего друга Ледомира, за испорченные конспекты, за вчерашний ресторан, за то, что сейчас у меня раскалывается голова, а на виске снова бьется, пульсирует, перегоняя кровь с огромной скоростью, нехорошая синяя жилка. И даже за то, что для получения энергии мне сегодня пришлось убить кролика – на сей раз какого-то особенно пушистого, а у меня порядком дрожали пальцы, и сделать это быстро - просто не получилось!
За то, что я не могу быть таким, как ты. Я никогда бы не стал помогать тебе, окажись ты в подобной ситуации. Ты мне не нужен, как не нужны и все остальные. Ледомир – вот единственный, кто был мне нужен все это время. Но я потерял и его – потому что все это время не замечал того, какими глазами он смотрел на тебя, как пытался пригладить в твоем присутствии вечно растрепанные волосы, как иногда осторожно, мягко прикасался к твоему плечу, будто ты – чертова фарфоровая кукла, которую можно сломать! Потому что использовал его все это время, чтобы мне не было так омерзительно одиноко в этом городе, полном «счастливых» людей.
По крайней мере, всем остальным мы утверждаем, что вполне счастливы. Но что-то в последнее время мне слабо верится, потому что становясь магами – мы не перестаем быть людьми со всеми вытекающими последствиями. Вот только учимся при этом думать исключительно о самих себе. Я научился почти сразу, и до сегодняшнего дня искренне считал, что прав. По крайней мере, это помогало мне оставаться первым, а до всего остального мне – правильно! Не было дела.
Дружба – все равно, что рыба фугу, в неправильно приготовленном виде рано или поздно оказывается обыкновенной отравой. Так что если кто и виноват в том, что потерял его, то только я сам. Но я все равно тебя ненавижу. Самоуважение – вот что ты только что отобрал у меня своим шикарным жестом. Последнее, что у меня оставалось.
Не слишком ли много потерь всего за один день?
Я крепко зажмуриваю глаза. Тиканье часов, грохочущие удары сердца, скрип чьей-то ручки по бумаге, все сливается в единый звук перед взрывом всего мира в ослепительной вспышке ярости. И перед тем, как это случается, я совершенно отчетливо вижу картину, которую не хотел видеть и поэтому закрыл глаза, но вполне могу себе представить: Ледомир, целующий тебя, неловко целующий, без опыта, но зато от души…
Иногда, чтобы все встало на свои места, следует всего лишь найти то, чего ты боишься больше всего и как следует испугаться.
Взрыв случается, как и положено взрывам, как раз вовремя. Я мгновенно успокаиваюсь и сосредотачиваюсь на самом себе, как это умеют делать психомаги, только на этот раз мне хватает буквально секунды. Четко представляю, чего я хочу и медленно поднимаюсь из-за стола, ощущая ладонями скользкую поверхность столешницы.
Резко распахиваю глаза, вижу перед собой твое лицо – и от души размахиваюсь. Бью точно, ровно, рывком и без колебаний - в красивое, улыбающееся, довольное жизнью, сытое и холеное лицо с точеными чертами.
И торжествующе улыбаюсь, когда из аристократического носа начинает крупными каплями течь кровь, а голубые глаза приобретают новое, обезображенное страхом и болью выражение. Я чувствую запах твоей крови, и меня это дико радует.
Я и представить себе не мог, что буду когда-нибудь наслаждаться, глядя, как другого человека охватывает ужас.
Потом тебя откидывает назад. Вроде бы ты пытаешься упереться обо что-то рукой, но рука соскальзывает и, не удержавшись, ты падаешь навзничь, по дороге ударяясь виском о какое-то препятствие. Меня все еще трясет, но это уже не дрожь ярости, запас моих сил подходит к концу, я тяжело дышу, глядя на лежащее у моих ног тело. Ты не поднимаешься.
Почему, черт побери, ты не поднимаешься?! Вставай, чтобы я мог ударить тебя еще раз!...
Только через несколько минут, проведенных в кромешной тьме, я осознаю, что ты больше и не поднимешься – потому что мертвые делают это крайне редко, разве что при оживлении, но это – в лаборатории и в присутствии специалистов. Я всегда знал, что ничем не отличаюсь от других – при определенных обстоятельствах каждый человек способен на убийство, будь он маг или житель материка. А убийство при самозащите и вовсе не ставят в вину. Но сейчас был не тот случай. Я просто убил человека – находясь в состоянии, которое юристы всего мира называют «аффектом».
Вернее, я его ударил, а умер он от второго удара – вероятно, обо что-то острое.
И когда я встаю на колени, чтобы в темноте попробовать найти пульс, то сперва удивляюсь охватившей меня слабости, а потом понимаю, что это не ты лежишь у моих ног.
Кто-то другой.
Кто-то, кто еще пару минут назад был вполне живым человеком, способным испытывать ужас при виде появившегося перед ним искаженного злобой лица с занесенным для удара кулаком. Я пытаюсь сотворить светящийся шар, чтобы увидеть, кого я только что убил, и чуть не падаю в обморок. Превозмогая усиливающуюся, непонятную тошноту, на ощупь вытягиваю руку – и зарываюсь ладонью в мокрые, видимо, окровавленные волосы.
И тут ко мне словно возвращается зрение. Я даже прикрываю глаза – настолько ослепительным мне кажется свет обычной свечи, шипящей и капающей воском на серебряный подсвечник. Может быть, она горела тут и раньше, просто ярость застилала мне глаза? Не знаю, а соображать у меня не получается. Мелькает мысль включить декодер и посмотреть через него, но прикосновения пальцев к лицу убеждают меня в отсутствии необходимого оборудования. А расходовать свою энергию почему-то не хочется. Так что я просто в полной растерянности стою на коленях посреди большой, незнакомой и странно выглядящей комнаты, а передо мной в полутьме лежит еще теплое тело, совсем недавно бывшее человеком.
Но не Сантой, которого я знаю, а другим человеком – с похожим выражением лица, разлетом бровей и упрямым подбородком. Вот только постарше лет этак на десять и не такого субтильного телосложения. Хотя некоторые люди растут до двадцати пяти лет, может, и Санта еще вытянется и раздастся в плечах, особенно если прекратит валять дурака и займется каким-нибудь видом спорта, кроме секса.
Я продолжаю свой беглый осмотр: рельефные мускулы и мощная грудь не дают усомниться в физической силе. Но последняя – не поднимается уже около дести минут. Пульса я не нащупываю ни на шее, ни на запястье. Развожу в сторону веки и заглядываю в глаза. Никакого движения застывших зрачков – без сомнения, этот человек, кем бы он ни был, мертв. Лужа крови и промокшие, побуревшие белокурые волосы подтверждают мою догадку – из расшибленной головы всегда вытекает очень много крови, потому что там капилляры, если я правильно помню человеческую анатомию.
Оно и понятно – каждый бы умер, если бы с размаху налетел затылком на край стола. Большого, заваленного бумагами и на вид антикварного. Стоя на коленях рядом с телом, я не чувствую никаких эмоций по поводу содеянного – я вообще себя не чувствую, как если бы был ни жив, ни мертв. Тело не ощущается, словно его оглушила усталость. Разум молчит, как будто бы мне только что сделали аборт мозга. Дух, вроде бы, жив – но только процентов на тридцать.
И этим тридцати процентам – почему-то очень плохо…
Настолько плохо, что я даже не кричу, когда в этой чужой, непонятной комнате начинают происходить странные вещи. Просто молча продолжаю стоять на коленях и смотреть, как на моих глазах мертвое тело начинает исчезать.
Растворятся. Атомизироваться. Сперва одежда. Затем кожа. Потом мускулы. А напоследок – кости. Остается только ковер со сложным рисунком и толстым ворсом.
Исключительно приятное зрелище. Я поднимаю голову, чтобы оглядеться. Отблески свечи мечутся по углам, видимо, сквозняки здесь – частые гости. Огромная кровать с тяжелым балдахином. Письменный стол с серебряными подсвечниками. Ковры, украшающие стену, и развешанное на них холодное оружие. Золоченая лепнина под потолком. Пара огромных кресел с обшивкой из узорчатого атласа. Судя по всему – чья-то спальня. Не моя, это точно, я не стал бы сидеть на атласе и любоваться лепниной. Предпочитаю модифицированные комнаты. А это может означать только одно, с трудом соображаю я.

URL
2009-09-21 в 02:38 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Я переместился.
Сам, без конспектов, без расчетов, не сделав ни одного пасса рукой, просто от злости – взял и перенес себя куда-то, а куда – я и сам не понимаю. Значит, Ледь был прав, когда нес чушь в гостиной нашего кампуса, и я просто перевернул картинку? Сделал что-то не так, как это делалось до этого? Но что?
И почему именно сюда? Неужели только потому, что человек, которого я убил по неосторожности, и впрямь слишком сильно похож на Санту, чтобы сразу не предположить родственных связей? Почему я просто не переместился в коридор, где это придурок, наверное, до сих пор непринужденно болтает с однокурсниками на какие-нибудь бредовые темы? Я совершенно не хотел никого убивать, мне хотелось просто хорошенько врезать по этой смазливой физиономии, чтобы посмотреть, как на ней появятся слезы, сопли и кровь…
Впрочем, последнее как раз объяснимо – на время зачета аудитория была защищена по периметру, чтобы никто из нас во время перемещения случайно не оказался замурованным в стене. Но раз я здесь, то получается, что я каким-то чудом миновал даже установленную магистрами магических наук защиту?
Как я, вообще, черт побери, это сделал?!
Разумеется, на мои вопросы в этот день никто не ответил. Даже я сам. А вот в том, что я по уши в дерьме, я понимаю быстро. Как только слышу голоса за дверью, повернулся ее сторону и чуть не ору от ужаса.
Из непривычно крупного, на всю стену зеркала на меня смотрит только что убитый мною и атомизировавшийся затем тип. Только на этот раз он стоит на коленях возле письменного стола и при этом – абсолютно обнажен. И все еще очень похож на Санту – только старше лет на десять. «Никогда в жизни не буду смотреть в зеркало!» - содрогаясь от омерзения, думаю я.
«Прошу прощения, виконт, его величество просит вас прибыть в Центральный Дворец для аудиенции».
Я молча поворачиваю голову на звук голоса и вяло усмехаюсь. Все правильно, галлюцинации. Ох, не надо было пить вчера эту дрянь. «То-то официант попался подозрительный! Правда, мне показалось, он сам пьян» - подумал я напоследок перед тем, как все-таки рухнуть в обморок, будучи полностью выжат и потеряв всю свою резервную энергию до капли.
Но это я уже понял намного позже.


Семнадцатый закон магии. ЗАКОН РЕЗОНАНСА.
Взаимодействие всего существующего в нашем мире, чьи собственные рабочие диапазоны совпадают, вызывают ответный отклик и приходят в резонанс, усиливая друг друга. Так, одна рота солдат, шагающих в ногу, или слабые порывы ветра, способны разрушать мосты, а крошечные по силе толчки, направленные в такт с движением качелей, могут их раскачать очень сильно. То же самое происходит с людьми – порой они способны повлиять на события гораздо более глобального масштаба, если находятся с ними в состоянии резонанса.


1251 г.н.э.


Я возвращаюсь в свои комнаты и нахожу там Николя, который открывает мне двери в спальню и забирает с собой мои сапоги, чтобы почистить. Вместо того, чтобы лечь спать и отдохнуть от ужасов приема, который, кстати, вовсю продолжается снаружи, я осматриваю и примеряю покупку, привезенную пару часов назад тайком в специально нанятом для этого экипаже.
Шелковое бальное платье, честно приобретенное на выданные казной для войны деньги, я надеваю без труда – за столько времени беспорядочных половых связей я прекрасно разобрался во всех этих рюшах, корсетах, бантиках и подвязках. Бегло осматриваю себя без помощи зеркала и начинаю дико смеяться: представьте себе здоровенного детину с армейской выправкой и недетским размахом плеч, выряженного в лучшее творение одного из лионских Домов Мод.
И лишь льняные кудри неожиданно мягко и красиво ложатся на оголенные плечи, словно приникнув к изысканному шелку.
Гулять так гулять. Залихватским движением я выдергиваю из большой фарфоровой вазы роскошную красную розу и прикалываю ее к отрытому корсажу. Надеюсь только, король Наваррской Марки окажется не таким любителем постельных изысков, как Севинье (да и добрая половина здешним придворных тоже).
В любом случае, мое появление в Салоне Роз, где сейчас находятся оба короля, в столь непристойном виде сочтут за оскорбление, а бургундским от меня несет аж за несколько ярдов. Если сумею достойно побуйствовать (может быть, предложить себя обоим королям сразу?), то переговоры будут сорваны. По крайней мере, в эту ночь. Хотя я надеюсь, что Фердинанд, которому меня сегодня представляли, будет достаточно оскорблен, чтобы уехать немедленно. Придворные шептались, он и так в плохом расположении духа из-за столь открытой демонстрации Филиппом свого богатства. Весьма легкомысленно со стороны короля – впрочем, он у нас всегда весьма легкомысленный товарищ, не так ли?
Тогда Единое получит отличный повод выпнуть меня из поднадоевшей шкуры Мишеля Де Монлаура.
О том, что случится, если все пойдет не так, как запланировано, я стараюсь не думать. Перед глазами на секунду мелькают: подвал, железные прутья, блестящие носы казенных сапог и улыбающаяся морда Севинье. Это не очень приятно – глотать собственную соленую кровь, когда на самом деле хочется выплюнуть ее прямо в довольную физиономию своего мучителя. Но этого делать не стоит, поскольку он с ходу придумает что-нибудь похуже, чем просто лишить тебя здоровых спины и почек.
Или Единое может меня уничтожить. Атомизировать – как атомизировало когда-то тело предыдущего виконта Де Монлаура.
А, плевать. К черту Севинье. К черту Великое Единое и Судьбу.
К черту Филиппа, хотя он, должно быть, расстроится. Но уж если парень умудрился сделать ребенка, значит, может спокойно и мужественно принять весть о том, что его любимый генералиссимус окончательно и бесповоротно свихнулся. Да и Николя вполне в состоянии позаботится о себе сам, а денег я ему оставил достаточно, он скоро об этом узнает.
К черту виконта Мишеля Де Монлаура или даже герцога Сен-Пьера. Этим дерьмом я сыт по горло.
Я – Клаус Миллер, первый студент на профиле психомагии, который всерьез собирается стать лучшим из избранных в своем двадцатом веке. И я не собираюсь отступать перед решающей битвой.
Чувствуя, как бургундское ударило в голову, делая ее легкой и полной боевого азарта, как тогда, когда я брал Банкару, я подбираю тяжелые юбки и ступаю за порог. Кусаю губы, чтобы снова не рассмеяться. Важно проплываю мимо Николя, разинувшего рот так, что его можно принять за юродивого. Хотя я бы еще поспорил, кто тут из нас двоих сошел с ума.
Выйдя из своих апартаментов, я вышагиваю по коридорам в сторону Салона Роз. Постепенно приспосабливаюсь двигать бедрами, как заправская куртизанка - а как еще прикажете таскать на себе все эти горы накрахмаленного, тяжелого тряпья, увешанного драгоценными камнями? Сворачиваю за угол – и натыкаюсь прямиком на канцлера.
Ничего не скажешь, вовремя. У Севинье по-другому не бывает – он всегда оказывается там, где нужно, в подходящее для этого время.
Канцлер смотрит на меня, не меняя самодовольно-холодного выражения лица. Милый, славный душка канцлер. Скользкая, ядовитая кобра. «Черная вдова» лионского двора, да и посольских подворий тоже. Пропащая полицейская душонка. Не успеваю придумать очередное выражение, отражающее всю мою любовь к этому типу, как Севинье открывает рот, чтобы заметить:
-Приношу свои извинения за столь примитивный жаргон, герцог, но вы – придурок ебанутый! - в конце фразы голос канцлера звучит по настоящему злобно. Это приводит меня в нездорово хорошее расположение духа. Надо же, сам месье Ледяное Спокойствие вышел из себя. Интересно, где он таких словечек набрался? Не иначе, в полиции.
Значит – мой план сработает. И да здравствуют придурки, которых любит этот чертов мир!
-Пока еще нет, - глубокомысленно отзываюсь я, уже понимая, что, кажется, здорово переборщил с бургундским. Поднимаю брови и глумливо фыркаю: лицо Севинье перекашивает от смеси брезгливого отвращения и откровенной злобы. Не лицо – гротескная маска. Так вот ты какой на самом деле, месье канцлер! Видел бы это сейчас Филипп – небось предпочел бы не встречаться с тобой один на один в темном коридоре…

URL
2009-09-21 в 02:38 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
А кстати, коридор действительно темный, ближайший канделябр остался где-то за поворотом, да и Севинье как-то слишком уж осторожно оглядывается по сторонам. Я хмурюсь, еще не осознавая опасности, но уже подозревая что-то нехорошее. Какой-нибудь очередной фокус Единого, которое уже заботливо подсунула мне на пути нашего дворцового мясника.
И, естественно, нехорошее не замедляет случиться.
-Поверьте, сейчас нет ни одной вещи, которой бы мне хотелось больше, чем отыметь вас, месье герцог, чтобы вы прекратили истерику! – свирепо заявляет канцлер и метким, точным ударом в лицо заставляет мир вокруг меня закружиться и исчезнуть.
Кажется, я уже упоминал о том кабане, которого Севинье убил во время охоты? Дело было так: кабана мы загоняли долго, вырвались втроем далеко вперед от остальных, а потом волосатая тварь внезапно повернулась и понеслась прямо на нас, озверевшая и ничего не соображающая от боли и ярости. Конь Филиппа почувствовал опасность и встал на дыбы. Пока король натягивал поводья, пытаясь его успокоить, а я потянул руку за саблей, но всех нас опередил Севинье – он спрыгнул с коня удивительно быстро для его роста и веса, тяжело приземлился на широко расставленные ноги, почти по щиколотку утонув в свежей грязи, и достал из-за голенищ сапог охотничий кинжал. Впрочем, может, и не охотничий, кто его знает, по мне так ему больше подошел бы мясницкий топор. А затем, ссутулившись и став еще более кряжистым, он просто принялся ждать, пока кабан подбежит ближе, только сухие губы прорезала нехорошая, кривоватая усмешка.
Не знаю, почему, но это зрелище заворожило меня так, что я забыл про саблю – глядя на такого Севинье, разом лишившегося всего светского лоска, можно было вполне представить, как когда-то от него стонал преступный мир лионского дна. Мне даже стало жаль тех несчастных заговорщиков, которые попадают в подвалы Тайно канцелярии и у которых нет знакомых королей, чтобы их оттуда вытащить.
Потому что жалость для этого типа явно была близкой сестрой слабости, а слабостей он себе позволять не собирался.
Разумеется, кабан выбрал объектом своего нападения именно его. Мое сердце радостно екнуло, но, как оказалось, зря. У сорокалетнего Севинье вполне хватило силы остановить несущуюся к нему на огромной скорости разъяренную тварь. А я получил шикарную возможность полюбоваться на то, как владеют кинжалом средневековые придворные.
Профессионально владеют, прямо сказать. Севинье молниеносно отклонился с траектории кабана и перерезал ему горло так, как и я не сумел бы. Хотя бы потому, что мои жертвы обычно при этом не так быстро двигались. Про то, что буду творить при взятии Банкары, я тогда еще не знал.
Потом Севинье рывком вытащил кинжал из бьющейся в последней судороге волосатой туши, развернулся и в упор посмотрел на нас. Вернее, почему-то на меня. Его грудь широко вздымалась, он тяжело дышал открытым ртом со все еще искривленными в усмешке губами, его руки и лицо были обрызганы каплями темной крови. А во взгляде – жило собственной жизнью та знакомая и ненавистная, темная и глухая, а еще – очень спокойная сила, которую я знал и ненавидел еще со времен подвала.
Из таких выходят отличные маньяки. Или – отличные полицейские.
Именно поэтому я не успел ничего сделать – к тому же я едва держался на ногах из-за бургундского и этого чертова платья. Свалив меня на пол ударом в лицо, домашний королевский маньяк пару раз хорошенько съездил сапогом по моим многострадальным почкам. Рот опять наполнился противной липкой кровью, из глаз брызнули слезы, кажется, я всхлипывал в такт ударам. «Ну точно, подвал», - мелькнула в голове жизнерадостная мысль, а затем исчезла. Впрочем, как и все остальные мысли тоже.
Придя в себя, я не сразу открываю глаза, позволяя себе понежиться в сладком бездействии. Голова болит, переносица болит еще сильнее – должно быть, в нее угодил крепко сжатый кулак Севинье. Молодец, Клаус, довел-таки канцлера до ручки. А он все это время так старался быть милым! Уж не говоря о том, что свой последний шанс ты, похоже, благополучно пропустил.
Спорить с Судьбой – вообще, занятие неблагодарное. Страдают от этого почки, переносица и голова. Впрочем, лучше уж сдохнуть, чем примириться с мыслью о том, что я буду вынужден всю жизнь, как выразился королевский маг Ксавье, «сидеть ровно на своей сиятельной заднице». Может быть, мне удастся спровоцировать Севинье еще раз, и его палачи добьют меня окончательно? Это будет мучительно, но зато не такой позор, как тупо сдаться какому-то мироустройству.
Решив, что самоубийство – не такой уж плохой выход, я открываю глаза и с интересом принимаюсь разглядывать мягкие, изящно уложенные руками слуг складки балдахина, привычно-раритетную мебель и участливое лицо Севинье, расположившегося на диванчике возле камина. Взгляд у канцлера задумчивый, но темная сила из него так и прет, а прищур какой-то новый, загадочный, заставляющий насторожится. И вскоре я понимаю, почему.
В Блуа всегда страшные сквозняки, которые носятся по комнатам туда-сюда, задувая даже под стенные гобелены. Один такой заставляет меня вздрогнуть – опустив глаза и проследив за взглядом канцлера, я вижу горькую правду: моя грудь обнажена, да и не только грудь. Вот же сволочь, даже нижнего белья не оставил.
-Если это шутка, то глупая, - мой язык ворочается с трудом и, кажется, занимает половину рта. Севинье отмахивается:
-Не глупее вашей выходки. Я взял на себя смелость придать вам более приличествующий обстановке вид. Вам ведь не привыкать разгуливать в неглиже.
-А где мое платье? – я прижимаю ладони к вискам и приподнимаюсь. – В конце концов, оно недешево мне стоило.
-В камине, - Севинье остается спокоен. – Сейчас вы менее эксцентрично выглядите. К вам тут уже привыкли, вы всех очень хорошо развлекаете, но король Наварры, боюсь, был бы несколько шокирован. И не прибедняйтесь, по меркам жителей этого города вы – сказочно богаты.
-А вы, должно быть, неплохо развлеклись, придавая мне менее эксцентричный вид, - огрызаюсь я, удачно скопировав манеру Севинье говорить. Сажусь на кровати, даже не собираясь ничем прикрываться – голова гудит, а в горле пересохло так, будто еще немного – и я вполне мирно скончаюсь от обезвоживания.
-К сожалению, я сейчас не развлекаюсь, а работаю, - говорит канцлер, прикрывая глаза. – Это моя задача: работать, когда все отдыхают. А в данный момент моя работа заключается в том, чтобы не дать вам сорвать переговоры с Наваррской Маркой. У нас не хватит ресурсов вести войну еще хотя бы год, это вы понимаете? Должны, вы не так глупы, как прикидываетесь. Наварра, впрочем, тоже истощена, и для мира сейчас – самое удачное время. А вот я – никак в толк не возьму, зачем вам понадобилось разорять страну дальше? Вам так нравиться воевать, герцог?
Поежившись от вновь продувшего комнату насквозь холодного ветерка, я поднимаюсь окончательно и нагло подхожу к столу. Каменный пол обжигает ступни холодом - черт бы побрал жадность королевской семьи, могли бы и о ковре позаботиться.
Ах да. Вероятно, я в личных апартаментах Севинье, а этот чудак, как известно, обожает подвалы.
Ощущая спиной внимательный взгляд канцлера, умело открываю бутылку с вином. Первый ж глоток приятно освежает горло и горчит на языке. Отличное выдержанное бургундское – то, что лекарь прописал. Довольно улыбаясь, я оборачиваюсь – Севинье мигом прикидывается, что дремлет.
-Если уж мы перешли к вопросам – какого дьявола вы вообще ко мне прицепились? Кажется, я не давал повода для столь тесного знакомства.
Севинье молчит, потом его глаза снова открываются, чтобы выпустить наружу все самое темное и глухое.
-А у вас короткая память, герцог, - голос у канцлера тоже какой-то глухой. – Филипп говорил, вы порой теряете нить событий из-за старой контузии? Хорошо, я напомню. Это было в прошлом году. Признаюсь, я тогда был ничуть не в лучшем виде, нежели вы сегодня… Нечего удивляться, и глава Тайной канцелярии может быть пьян. Нельзя же все дни в году быть и умным, и красивым. Никакой предыстории, вы просто подвернулись мне под горячую руку. Вам никогда не говорили, что вы прекрасно смотритесь и в парадном камзоле, и в кителе, и даже в подштанниках?
-Что я слышу? Месье канцлер, вы мне льстите? – радостно поражаюсь я. Вино снова ударяет мне в голову, и все вокруг начинает веселить больше, чем салонные шутки. Ну что ж, это последнее развлечение перед подвалами мне по вкусу. По крайней мере, теперь не скучно.

URL
2009-09-21 в 02:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Значит, слухи не врут? Светловолосые мальчики?
-Я этого не скрываю. К тому же вы - далеко не мальчик, - ухмыляется Севинье. – Нет, я лишь имел в виду, что вы – вполне взрослый и очень упрямый человек. Если бы вы меня тогда ударили, я бы сумел понять и, вероятно, даже простил бы. Но вы, герцог, слишком любите шутить, а ваши шутки порой бывают немного жестоки. Вы даже разрешили себя поцеловать, поцелуй с канцлером - неужели такое можно забыть? А затем, когда на мне уже были одни, как вы догадываетесь, подштанники, попросили выйти на секундочку на балкон. Следует заметить, что я сам потерял бдительность – разумеется, когда я замерз и решил поинтересоваться, в чем причина задержки, вас уже в комнате не было. А дверь на балкон была заперта.
-Значит, мы оба засветились на публике в одном нижнем белье? Ох, Севинье, право не знаю, смеяться или плакать, - я все-таки смеюсь, и делаю это так открыто, жизнерадостно и долго, что Севинье, не выдержав, злобно сужает глаза.
-Должно быть, вы и впрямь забыли. Советую обратиться к королевскому лекарю, он осмотрит ваше состояние, - холодно цедит он. Я весело машу рукой:
-Бросьте, ваш лекарь меня отравит, если вы ему заплатите… А знаете, я начинаю вас понимать. В приличном обществе за такие шуточки канделябром бьют. Я и сам бы обиделся. Вызвал бы на дуэль и прикончил бы. Но для этого, я так понимаю, вы слишком… э-э-э, осторожны?
-Я бы, пожалуй, так и сделал, - так же холодно, как и раньше, отвечает канцлер, разглядывая меня со своего наблюдательного поста. – Но, убив вас, я навсегда потеряю расположение Филиппа. Малышу вы не безразличны. Что он в вас нашел, не представляю – впрочем, могу признать, из всех его законных и незаконных родственников вы ведете себя честнее всех. Если вам что-нибудь или кто-нибудь не нравится – не будете ходить вокруг да около, а сразу начинаете шутить. Ну, а чего еще ожидать от прямолинейного, грубого солдафона?
-Не переходите на личности, месье канцлер, - морщусь я. – Что было дальше?
-Не вы ли пару минут назад фактически назвали меня трусом? – Севинье фыркает, как раздраженный кот. Хотя для кота эта рептилия слишком скользкая. – Я стоял там около часа. Мне повезло, в это время месье Кальпренед приказал запускать потешные огни. Вы, должно быть, тоже были среди придворных, которые их наблюдали. Помните маркиза Сен-Лойе и графиню Де Монблаж? Они были теми, кто выпустил меня из заключения. Я мог рассчитывать на их молчание – у обоих были законные супруги.
-Почему были? Ах да, припоминаю. Маркиз, вроде, поехал охотиться и упал с лошади? В кулуарах сплетничают, упал он крайне неудачно. Раз пять - прямо на собственную шпагу, - фыркаю и я, приканчивая бутылку парой глотков. Благо печень все равно не совсем моя. – Вот только не помню, что случилось с графиней. Должно быть, тоже какое-нибудь несчастье. Встретить на балконе канцлера в подштанниках – плохая примета!
-К вашей чести, вы тоже сохранили свою маленькую проделку в тайне. Наверное, очень веселились про себя, – предполагает канцлер. – А сейчас, думаю, настала моя очередь шутить.
Ну вот, собственно, и началось. Я разом напрягаюсь, медленно ставлю пустую бутылку на стол и кидаю взгляд в сторону двери.
-Заперта, герцог. И я приказал никому не беспокоить нас до утра, - Севинье неожиданно улыбается, и меня это пугает еще больше. – Возле комнаты стоят мои люди и, будьте уверены, они не войдут. А теперь, прежде чем вы выскажетесь в своем любимом гвардейском стиле, прошу вас выслушать еще одну небольшую историю.
-Сомневаюсь, чтобы у меня был выбор. Весь внимание, месье, - я сажусь на кровать и удивляюсь своему собственному спокойствию.
Хотя чего нервничать, если все уже кончено? Ясно же, отсюда я выйду – прямиком в подвал. А пока что этот полицейский удав хочет еще напоследок развлечься. Его право.
-Я рад, что мы поняли друг друга. После платья я подумал, что вы вообще ничего уже не понимаете, - кивает Севинье. – Итак, вы были в разъездах и вряд ли помните, но не так давно в Блуа весьма частым гостем был некто мейстер Коэль Кайреллион, посол Миртового леса. О его знаменитых приемах на эльфийском подворье до сих пор ходят легенды, хотя кое-кто предпочитает не признаваться, что они тоже принимали его приглашение. Ну, у меня-то, само собой, есть списки всех, кто участвовал в тамошних оргиях. Так, знаете ли, на всякий случай… Господин посол никогда не стеснялся, если ему хотелось повеселиться.
-Светловолосые мальчики? – опять смеюсь я. Отличное вино. Отличный разговор. А Севинье, оказывается, не такой уж скучный собеседник.
-Дались вам эти мальчики! – серчает канцлер. – Впрочем, да, и мальчики тоже. Месье Коэль предпочитал именно их, а поскольку, как уже упоминалось, он не привык отказывать себе в удовольствиях, то в его кабинете всегда хранилась распечатанная бутылка отличного вина с хорошей выдержкой. Им он угощал особенно строптивые экземпляры.
Я бросаю подозрительный взгляд на стол. Что еще придумала эта гадина? Нехорошо прищурившись, предупреждаю:
-Если вы, месье Севинье, решили, что можете прибегать к искусственным…
-Невежливо перебивать историю на самом интересном месте, не находите? – укоризненно качает головой Севинье. – Если бы вы давали себе труд дослушивать до конца то, что вам говорят, то прослыли бы исключительно умным человеком. Господин посол держал в кабинете вино с добавленным в него порошком, который оставлял горьковатый привкус. Никто из тех, кому он оказывал честь быть приглашенным к себе в кабинет, не отказывался разделить с месье Коэлем его любимый диван. Дверь, конечно, при этом была заперта, но, поверьте, это было отнюдь не насилие.
-Афродизиак? Какой грубый прием! – я морщусь от отвращения.
-Зато действенный, - улыбается Севинье так, что меня пробирает нездоровая дрожь. – Сколько вы уже выпили, герцог? Мне остается только подождать, пока вам не станет действительно невтерпеж. И тогда – я буду считать себя отмщенным за вашу небольшую выходку. Тоже довольно грубую, не находите?
-Долго ждать придется, - я расплываюсь в хищной ухмылке. Время идти напролом, этому я научился на войне – когда не остается другого способа, нужно прибегать к насилию.
-Притронетесь ко мне – буду бить. Долго и с помощью ног. Захватить меня врасплох второй раз вам не удастся.
Севинье только хмыкает, даже не двигаясь с места:
-Шутка удалась, не так ли, герцог? Не волнуйтесь, я не собираюсь ничего делать, а просто подожду. Возможно, я и вовсе не стану ничего предпринимать, а просто посмотрю на вас, когда афродизиак подействует.
-Я передумал. Буду бить прямо сейчас, - я начинаю медленно звереть. Но на попытку подняться, тело отзывается странным нежеланием. Не то слишком много выпивки, не то этот старый мерзавец (впрочем, не такой уж старый) действительно сделал то, о чем говорит, но больше всего на свете мне хочется лечь на тонкое шелковое покрывало и заснуть мертвым сном.
И кстати, если я не ошибаюсь, афродизиак действует совсем не так. Я бы скорее предположил наркотик или сонное зелье. Месье канцлер опять развлекается?
-О, так вы и впрямь просто пошутили, - я сделанным разочарованием пожимаю плечами. – Что ж, раз нас не будут беспокоить до утра, и я не смогу увидеть, как удивиться король Наварры, то, пожалуй, высплюсь. Перед подвалами полезно. Но ради вашего же блага, Севинье, даже не вздумайте этим воспользоваться!
-Вы – человек военный, вспыльчивый, а я не самоубийца, герцог, поэтому воздержусь от того, чтобы спать с вами в одной кровати. Пожалуй, посижу здесь,– говорит Севинье, мерзко улыбаясь. А потом задумчиво добавляет:
-Воздержусь до того момента, как вы сами об этом попросите.
-Пошел в задницу, - бурчу я вполне беззлобно и почти сразу же засыпаю.
Когда-то, в далекие незапамятные времена у меня была собака. Я не помню, как ее звали, только это был – большой, взъерошенный и очень веселый пес. Мы с собакой обожали друг друга, как могут обожать друг друга только пятилетние дети и их домашние любимцы. Потом собаку отравили. Я не знаю, как это произошло и кому понадобилось – может быть, визгливой соседке. Промучившись три дня животом, собака умерла в страшных судорогах прямо на моих руках.
Я мучился намного дольше. Моей детской душе была нанесена страшная травма. Смерть словно притронулась холодной рукой к моему лбу, даже сейчас я чувствовал этот лед…
-Вы бредите, герцог? – рука у Севинье холодная, я трясу головой, пытаясь сбросить ее со своего лба. – С вами все в порядке?
-Берегите зубы, месье канцлер, - холодно произношу я, снова закрывая глаза. – Если вы намерены продолжать в том же духе, боюсь, в первую очередь пострадают именно они.
Ощущение холода на разгоряченной коже благоразумно исчезает. Я лежу с закрытыми глазами и снова вспоминаю.
Еще у меня был друг. Мы познакомились с ним, когда оба были еще в весьма нежном возрасте и с тех пор уже не расставались. Друг был слегка рассеянным, очень умным и добрым. Таким, каким нужно. Потом его у меня отобрали. Вернее, я сам сделал так, что я его потерял.
И снова получил незаживающую травму, от которой медленно схожу с ума уже полгода.
Если бы не необходимость увидеть его снова, я бы, пожалуй, отказался от борьбы с Единым. Жить можно и в тринадцатом веке – как доказала практика, жить вообще можно везде. Но вот жить счастливо – боюсь, без него это не получится. Поэтому мне придется придумать новый способ и вернуть все на свои места. Ради этого стоит побороться и с Единым, и с Богами, и с Судьбой. Или сразу умереть, это уже как получится.
-Боги? Единое? Магия? – голос у Севинье тревожный. – У вас жар, герцог. Должно быть, эта дурацкая выходка с подштанниками дорого вам обошлась.
-Отстаньте, надоедливый маньяк, - хриплю я, пытаясь вывернуться из стального захвата. Тело ведет себя очень странно: оно становится вялым и горячим, но еще меня почему-то трясет. Может быть, потому что меня обнимает Севинье – вот уж не думал, что эта хладнокровная змеюка способна согреть. Но мне и впрямь становится немного легче.
-А я думал, у вас под камзолом чешуйки, - признаюсь я, а канцлер напряженно хмуриться:
-Лежите спокойно. Ключа у меня, как вы знаете, нет, поэтому я не могу приказать разжечь камин. Одежды тоже. Зато здесь есть сквозняки. А я вовсе не хочу заморозить насмерть легенду Лиона.

URL
2009-09-21 в 02:39 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Севинье, я сейчас буду вас… с вами… тьфу, то есть, все равно вас…- я окончательно запутываюсь в собственных мыслях и умолкаю.
-Зубы, я помню, - ухмыляется Севинье. Интересно, что зубы у него действительно белые и ровные, должно быть, в отличие от королевского мага Ксавье, он пользуется косметической магией. Ухмылка канцлера всего в паре дюймов от моего лица окончательно выводит меня из душевного равновесия: я вдруг остро осознаю, что лежу на постели даже без этих чертовых подштанников, а месье канцлер прижимает меня животом к шелковому покрывалу, и рубаха у него, кстати, развязана.
А кожа – неожиданно нежная, холеная, должно быть, он привык за ней ухаживать. Правда, тело вовсе не женское – грубое, свитое из веревок-мускулов, с подтянутым твердым животом. Явно физически сильное, впрочем, об этом я знал уже во время охоты на кабанов. Сейчас-то он в любом случае сильнее меня и настроен, похоже, как-то странно.
-А ведь вам удалось то, что еще не удавалось никому – вы стали моей навязчивой идеей, герцог, - шепот Севинье раздается возле самого моего уха. Это завораживает – может, ко всем своим талантам, душка канцлер владеет психомагией, и сейчас я просто загипнотизирован? Иначе почему я все еще не шевелюсь, приятно согретый теплом чужого тела? Чертово средневековье. Хочу в будущее, там ко мне никто не прижимается так, будто я – какой-то плюшевый медвежонок. Там я был никому не нужен… кроме Ледомира, конечно… и надо сказать, меня это вполне устраивало.
-Признаться, до сегодняшнего вечера я думал, что вас перекупила Наварра, - признается Севинье, руки которого я все еще чувствую на своих плечах. Мне лениво и не хочется шевелиться, и чтобы расслабиться, я позволяю себе мысленно представить другие руки. Руки единственного человека, которому я доверился бы. Которому, собственно, и доверялся… но не в том смысле, который подразумевает канцлер, спускающий ладони все ниже по моей спине и одновременно продолжающий шептать:
-Я начал собирать информацию, чтобы как-то подкрепить свою нелюбовь к вам после той выходки с балконом доказательствами вашего саботажа войны с Наваррой. Да, я шпионил за вами, у меня для этого много возможностей, в том числе, вполне современных. Полиция – это место, где новые веяния распространяются быстрее, чем при дворе. Мы имеем дело с реальностью, а не играем в этикет. Наверное, поэтому я и выбрал эту работу – мне нравится быть на шаг впереди всех. Вам ведь тоже, герцог? Признаться, я был в недоумении - сведения о вашей бурной деятельности приходили весьма противоречивые. Начиная от самых тревожных – например, потраченных вами всуе средств хватило бы на вторую войну, а что за странная попытка перепоить гвардию? Светские рауты, надо же. Подозрительно ведете себя, месье генералиссимус.
-Это вы подозрительно ведете себя, месье канцлер, - вяло огрызаюсь я. – Уберите руки от моей задницы!
-Не могу. Вы сейчас слишком беззащитны, и мне это нравится, - мерзко хмыкает Севинье и тыкается уверенными губами мне в шею. Губы у него теплые, как у лошади, поэтому я замираю от приятно-ностальгических ощущений.
–Потому что в другое время - вы опасны, мой дорогой герцог, - заявляет канцлер. – Я понял это, «пригласив» вас к себе в карцер. Нет, за свою практику я видел тех, кто держался там куда лучше вас – но, признаться, еще никогда не встречал такой святой уверенности в своей невиновности. Так, будто вы точно знаете, что действуете правильно, хотя и абсолютно непредсказуемо. Даже я усомнился, так уж ли я справедлив, подозревая вас в работе на Фердинанда. А потом вы начали выигрывать битву за битвой, хотя действовали так, словно собираетесь проиграть. И Банкара – там я видел вас во всей красе собственными глазами и, надо заметить, мало кто меня так восхищал. Повести за собой людей, воодушевить их, будучи в одном нижнем белье – да, признаю, это талант. Но и тогда меня не оставляло подозрение, что я что-то пропускаю. Можете мне поверить, в людях я разбираюсь неплохо, но чем больше я собрал о вас данных, тем меньше что-либо понимал… Вы мне даже снились. Не обольщайтесь - это были кошмары.
Последним усилием воли я выворачиваюсь, пытаясь сбросить с себя вес чужого тела. Но в результате только меняю позу – и тут же, воспользовавшись ситуацией, рука Севинье ныряет под мой живот. Надо же, какой хитрый сукин сын, сперва заболтал меня, а потом за пару секунд добился того, что одурманенное жаром и вином сознание окунулось в удовольствие с каким-то радостным самоотречением. Мол, раз уж я проиграл битву с Судьбой, с самим собой или чем там еще, так пусть будет унижение, себя мне уже не жалко. Если даже Севинье сумел меня перехитрить, хотя я все время пытался вычислить его шпионов среди моих бойцов, значит, мои дела совсем плохи.
-Я просто использовал более мощное оружие, чем вы, вот и все, - констатирует Севинье. – А потом я наблюдал за вами, провоцировал, пытался понять… Но вас будто спасала сама судьба. Ну, и Филипп, конечно, если ему хочется, он может быть очень настойчивым. Вы хоть знаете, что в некотором роде родственники? В этом месте ничего нельзя сохранить в тайне. А вот вы сумели. Что вы скрываете, герцог? Вы – самая загадочная личность, за которой я когда-либо шпионил. Я почти уверен, что вы хотели проиграть войну, несмотря на то, что сегодня вы доказали, что всего лишь хотите ее продолжить. Фердинанду просто не повезло пропустить такого союзника.
-Переметнуться к противнику? Я об этом не подумал, - признаюсь я, млея. Севинье пробегает пальцами второй руки по моей шее, отводит с нее льняные локоны, принадлежащие Мишелю Де Монлауру.
-Почему-то мне кажется, вы бы не стали этого делать. Все-таки вы – порядочный человек. Порядочного человека легко вычислить по тому, как неуклюже он делает подлости. Но я уверен, у вас еще много тайн. Вы скрываете нечто такое, что заставило вас сегодня переодеться в женскую одежду. Надо признать, вы выбрали идеально подходящий вашей фигуре фасон, хотя лучше всего смотрелись в тот день, когда взяли Банкару.
Теплые пальцы осторожно ласкают головку моего члена, вынуждая вздрагивать в сладкой истоме. Севинье прав, Судьба спасала меня, но она же меня ломала, раз за разом убедительно доказывая, что я – игрушка в руках Единого. Что быть магом – означает всего лишь продолжать быть зависимым от внешних обстоятельств, накладываемых ограничений, что без Клинка и энергии я не смогу ничего, не сумею ни вырваться, ни даже сейчас – избежать того, что произойдет буквально в скором времени, если, конечно, Севинье не уберет руку.
А мне уже, признаться, не хочется, чтобы он ее убирал.
-Высплюсь – придушу, - на выдохе обещаю я. По спине катиться крупный пот, но пальцы у Севинье мягкие и добрые. В отличие от темной жестокости в его глазах.
-За что, герцог? – притворно удивляется он. – Я спасаю вас от простуды, и потом – сама судьба уложила нас в одну постель, хотя ни вы, ни я этого делать не собирались.
-Нас уложил в постель ваш чертов афродизиак или ваш чертов наркотик, - я с трудом могу связать пару слов. Севинье это понимает тоже, он ухмыляется:
-Не было никакого афродизиака, вы, упрямец. Я просто пошутил – как вы тогда, на балконе. И наркотика не было – я не настолько вас боюсь. Думаю, если вы решите меня придушить, я справлюсь голыми руками, - голос Севинье становиться более низким и хриплым, в нем появляются глубокие нотки.
Он передвигается и ложится на меня так, что я начинаю задыхаться под тяжестью. Желание поскорее закончить с этой глупой ситуацией заставляет меня начать двигать бедрами навстречу ласковым пальцам этого палача и тереться спиной о его уже не теплое, а горячее тело. Дыхание канцлера тоже сбивается – что этот гад там делает? Истома сменяется сильным возбуждением – пальцы Севинье все же достигают результата. Уткнувшись лицом в шелк, я рычу от отвращения к самому себе и безнадежности.
Я никогда не обыграю Судьбу на ее собственном поле. Я никогда не вернусь домой. Я никогда больше не увижу Ледомира. И я никогда не смогу понять, почему позволил Севинье взять надо мной верх этим вечером. Канцлер словно читает мысли:
-Неужели это так трудно - проигрывать? – он успокаивает меня, как маленького ребенка, у которого умерла собака. – Вы бы знали, герцог, сколько раз я проигрывал в своей жизни… И если бы я каждый раз об этом думал, то не был бы сейчас канцлером. Не было никакого насилия или принуждения, признайте – все это делаете вы сами. Стоит признать поражение и повернуться к нему лицом – и вы тут же открываете для себя путь к победе. Поэтому мой вам совет: оставьте этих чертовых наваррцев в покое – и я помогу вам, что бы там у вас ни случилось. Я и раньше мог бы, но вы ведь скакали как бешеный, в лагерь и обратно. Скольких коней вы загнали за это время? И знаете, что я думаю?

URL
2009-09-21 в 02:40 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Уж будьте так любезны, откройте секрет, - из последних сил ехидничаю я в тон. Севинье отвечает вполне серьезно:
-Признаться, теперь я считаю вас просто сумасшедшим. Непредсказуемым и опасным безумцем. Например, раздвоение личности – чем не объяснение? Возможно, тот, с кем я сейчас лежу в одной постели – не совсем герцог Сен-Пьер? Но сумасшедший – не значит мертвый. Я мог бы навсегда запереть вас в одном из своих карцеров, но Филипп не позволит. Так что теперь я буду присматривать за вами, ни на секунду ни выпущу из вида, все время буду рядом, как можно ближе, потому что, если вы будете продолжать в том же духе, мне придется натравить на вас своих убийц, а мне теперь этого совсем не хочется…
-Да вы тоже – изрядный маньяк, так что сейчас нас тут двое чокнутых … Не понимаю: это угроза или признание в любви? – я закрываю глаза, чувствуя, что уже близко. Но чтобы дойти по этой опасной дорожке до конца, мне опять приходится представить себе, что рука, которая сжимает мой член, принадлежит вовсе не Севинье. И только тогда я, наконец, кончаю, распластанный по кровати, горячий, как раскаленная сковородка в королевской кухне, и взмокший от пота. Правда, чувствую я себя превосходно, только очень хочется спать. Севинье, наконец, умолкает, и я ощущаю, как моя поясница становиться мокрой и липкой. Вот же чертова скотина, он ведь даже сапог не снял!
Ну, теперь мне остается только вызвать его на дуэль и покончить с собой, предварительно хорошенько вмазав тяжелой двуручкой по холеной физиономии.
-А может, все-таки лучше жениться? Тогда мы точно никогда не расстанемся, ну, по крайней мере, пока смерть не разлучит нас, – ехидно предлагает канцлер. Он уже успел отдышаться и завязать шнуровку на рубахе. – Кстати, вам идут рубцы, мои подручные хорошо постарались. Я могу их поцеловать, герцог?
-Не смейте, Севинье, это слишком даже для вас, - я закрываю глаза, чувствуя приятную расслабленность в каждой части тела. Слышу над ухом смешок:
-Но мы ведь спим в одной постели, верно? Вы удивительно вовремя заболели, иначе я сейчас бы дремал в своем кресле. Странно, казалось бы – сильный организм, пережил даже карцер, и вдруг – такая незадача. Рано или поздно вам придется признать, что от судьбы не уйдешь, - назидательно замечает канцлер. – Мне кажется, мы похожи, герцог, - мы оба нужны судьбе, чем бы эта штука ни была на самом деле. Может быть, трудно поверить, но сейчас, в этот момент мы с вами тоже делаем историю. Впрочем, я люблю растягивать удовольствие и подожду, как и обещал, пока вы попросите сами.
-Какое счастье! Я так понимаю, мне крупно повезло? - язвлю я и от неожиданности широко распахиваю глаза.
Лихорадка прошла, действие вина тоже и, кажется, я снова начинаю соображать. Я медленно поворачиваю голову – Севинье лежит совсем близко, используя собственную руку вместо подушки. Второй рукой он все еще перебирает мои льняные локоны, словно не в силах их опустить, а в комнате пахнет крепким, мужским потом и нашим недавним возбуждением.
-Так значит, вы считаете, что нас уложила в одну постель сама Судьба? Поэтому я простудился, а вы оказались запертым со мной в одном помещении? - уточняю я, начиная весело улыбаться. Но отнюдь не из-за руки Севинье, который в своем положении лежа умудряется кивнуть:
-Да, я так считаю. А вы имеете что-то против, герцог?
-Не надо, не двигайтесь, у меня не очередной приступ сезонного безумия, – уже совсем радостно фыркаю я. - Просто вы навели меня на весьма интересную мысль… Кстати, Севинье, раз уж вы обещали за мной присматривать – будьте любезны, сделайте так, чтобы о моей «шутке» с подштанниками забыли, а? Не очень-то хочется быть единственным генералиссимусом в истории, победившим в войне в таком непристойном виде.
-А кто вас просил побеждать именно в таком виде? Наваррцы вполне могли бы подождать, пока вы оденетесь и приведете себя в порядок. Впрочем, если вы настаиваете, с этим я легко разберусь. Цензура – мой конек, и все боятся Тайную Канцелярию, - снова меняет тон на серьезный Севинье, удобнее устраиваясь рядом. Он по-прежнему в сапогах, но взгляд уже не такой жестокий, как обычно, а довольный, слегка пресыщенный и даже немного ласковый.
Канцлер устало прикрывает глаза тяжелыми веками и напоследок ехидно добавляет:
-Но вот с народной памятью, боюсь, ничего поделать не смогу.



ТРЕТЬЯ ПЕРЕТАСОВКА КОЛОДЫ


Все можно. Не все полезно

А. ЛаВэй



«Ну вот, теперь ты все знаешь.
Для того, чтобы найти путь к победе, мне сначала пришлось проиграть. «Поражения не нужно бояться, его последствия нужно использовать для дальнейшей победы» – эту фразу я вычитал в трактате Мишеля Де Монлаура «О стратегии». До этого мне сказала ее Эйлин – женщины иногда интуитивно понимают то, что нам приходится узнавать на собственной шкуре. Возможно, если бы я ее внимательно послушал, то не потерял бы Ледомира на целых полгода.
«Мир магии – мир внешних обстоятельств» - такую надпись я приказал выгравировать на перстне, который собираюсь оставить в наследство своему старшему сыну (на самом деле, сыну Филиппа, но это не так уж важно). А это письмо я оставлю в семейном сейфе, в фамильном замке, на несколько сотен веков, указав в завещании потомкам, кому и как его передать.
Ты получишь его в день своего совершеннолетия. Судя по тому, что я знаю, семья Де Монлауров, а теперь – герцогов Сен-Пьеров, всегда придерживалась и в дальнейшем будет придерживаться традиций. А значит, письмо, адресованное тебе далеким предком, будет доставлено по адресу, в срок и без особых рассуждений о странности происходящего. Думаю, этим займется твой дядя-летчик – может быть, он даже привезет его тебе на аэроплане? Хотя, скорее всего, его доставят тебе с помощью магической почты – магия для того и нужна всему миру, чтобы существенно облегчать людям жизнь.
Традиции будут существовать – об этом я позабочусь - пока не появишься ты. Ты будешь первым из всех герцогов Сен-Пьеров, кто всерьез займется магией. А мы, маги двадцатого столетия, – всего лишь педантичные ученые, выгрызающие свои крошки знания у Всеобщего Закона. В этом нет ничего особо веселого. В этом даже нет ничего творческого – это кропотливый, долгий, ежедневный труд. Необходимо провести сотни и тысячи экспериментов прежде, чем достичь результата. А возможно, результата и вовсе не будет, и твое имя не попадет в учебники, и ты никогда не сможешь смело заявить, что бросил вызов миру – и выиграл.
Не знаю, почему ты решил стать магом, но ты сам-то признаешь, что совершил ошибку? Ты же не слишком хорошего мнения о магах, я не ошибаюсь? Вероятно, с твоим складом характера тебе было бы веселее в армии. На войне всегда нужны герои, которых не все в порядке с головой и которые способны на любую авантюру.
Именно поэтому я считаю, что тебе будет веселее в тринадцатом веке - здесь есть, где развернуться твоей широкой душе и страстной натуре. Быть Мишелем Де Монлауром – довольно забавно. Что касается Севинье, то и в этом я тебе верю – ты справишься. Ты справишься со всем, что бы не случилось, потому что ты ничего не боишься.
Клаус Миллер, как выяснилось, боялся очень многого. Он вообще был жутким лицемером и подлизой. Я не знаю, кем я стал после того, как долгое время был совсем другим человеком. Я даже не знаю, не был ли я им всегда. По крайней мере, теперь я тоже способен на любую авантюру, да и с головой у меня в последнее время явные проблемы. Но я точно знаю, где мое место: оно – среди теоретиков и практиков магической науки, мало способных на эмпатию, которым некогда проявлять чувства, но которые совершают свои открытия вопреки любым обстоятельствам.
Даже вопреки самим законам магии, которые они же и изобрели.

URL
2009-09-21 в 02:40 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Мое место там – особенно теперь, когда я знаю правду и уже ничего не боюсь. А правда – проста до безумия. Я расскажу тебе, хотя не уверен, что где-то в глубине души ты не догадываешься о том, что происходит на самом деле. Ты, конечно, придурок, но – далеко не идиот.
Ледомир догадался еще на первом курсе. А вот я понял – совсем недавно, вернее, полгода назад, хотя подобные мысли мелькал у меня еще раньше, когда мы с тобой только-только встретились.
Всем нам с Начальной Школы без устали твердят, что магия – это только наука, и, как любая другая наука, она ограничена в своих возможностях пределом собственного развития и функционирует по определенным законам. Я выслушивал эту чушь в течение двадцати лет и до сих пор удивляюсь, как мог раньше не замечать очевидных вещей?
Например, каждый псионик в стенах Академии точно знает, что читать мысли и контролировать чужой разум – совершенно невозможно, потому что магическая наука еще не достигла ступени развития, на которых появятся соответствующие заклинания. Между тем, у нас существует целый профиль психомагии, которая напрямую работает с человеческим рассудком, как бы мы это не называли. Именно поэтому психомаги хорошо устраиваются в жизни даже если уезжают из Зурбагана – есть такие сферы, в которых манипуляции с разумом являются жизненно необходимым условием для победы.
Например, это дипломатия или любая другая работа, где важно общественное мнение. Ты просто разговариваешь с людьми, рассказывая им о какой-нибудь идее, от которой у них резко повышается настроение и жизненный тонус, после чего твою идею, разумеется, поддерживают. Это так просто, что подобным заклинаниям учат еще даже до сдачи БАКа, а сколько у нас еще в запасе таких же забавных штук!
И после этого нам говорят, что проникать в чужие умы невозможно. Более того, нам утверждают, что заклинание для деформации разумного существа с сохранением психического состояния еще не открыто, а, вероятно, и не будет открыто. Смеют заявлять, что нельзя переместиться по четвертому вектору, потому что такая форма материи, как время, еще не изучена.
Невозможно, ха! Только сейчас я понял, что Ледька хотел проверить после мартини, когда отклонил от изначального состояния шкаф, чтобы превратить его в точно такой же комод, как тот, что стоит у нас в гостиной. Мне все время хотелось понять, зачем он это сделал, потому что Ледь никогда ничего не делаешь просто так, он же все-таки – чертов гений. Не знаю, как остальные, а я в это верю, я знаю его очень давно, а еще я – психомаг и многое просто чувствую.
Поэтому однажды ночью я проснулся и прямо в пижаме спустился вниз, освещая себе дорогу магическим шаром. Я собственноручно обследовал оба комода – и знаешь что? Они одинаковые. Царапина к царапине. Я исследовал все. Ледь не отодвигал комод от стены, прежде чем использовать заклинание и не мог знать, что на одном из них есть вырезанная перочинным ножом надпись. Он не мог видеть ее еще и потому, что в гостиной всегда прибирался я, не доверяя Ледьке столь важного дела, требующего сосредоточенности, которой у него никогда не было (я всегда ужасался, когда заходил в его комнату).
И тем не менее, на втором комоде с задней стороны есть точно такая же надпись. Я даже не буду говорить, какая, могу сказать только, что ребенок, который это сделал, видимо, страдал от недостатка воспитания. Получается, Ледомир действительно сотворил абсолютно идентичного близнеца объекта, на который упал его нетрезвый взгляд, даже не зная толком, что он из себя представляет.
Не производя обмеров и расчетов, не пользуясь формулами, вычислительной машиной Оленя, специальной литературой по структуре древесных пород и артефактами. Беззастенчиво наплевав на все, что нам твердили в Школах и Академии, на внешние обстоятельства, на саму магию и ее принципы. Ненаучно и неправильно, безо всякой логики, даже не думая, что он совершает великое открытие.
А именно – в мире магии нет ничего невозможного. Если, конечно, сильно захотеть. И если у тебя достаточно энергии.
Почему я уже тогда не озаботился тем, чтобы всерьез поразмышлять об этом, хотя считаюсь лучшим на своем профиле? На этот вопрос тоже есть простой ответ. Ну, подумай сам (а нас учат, что маг – это как раз тот человек, который мыслит самостоятельно) и вспомни, как все начиналось.
Подумай о том, как вообще устроена наша жизнь в качестве магов.
Сперва мы, еще совсем дети, копим необходимую энергию, педантично посещая Резервный Центр. Кошки, кролики, невинные пушистые зверюшки и даже рыбки – хотя последних, наверное, только на простенькое заклинание понадобиться целый небольшой пруд. И каждого – обязательно собственной рукой, личным Клинком, мы учимся забирать чужие жизни без мучений, оттачиваем движения, а тем временем слушаем восторженные сказки о могучих волшебниках древности, о первооткрывателях и их последователях, о гениях современности – и о нашей общей избранности среди простых смертных.
Потом нас начинают обучать бытовым заклинаниям в Начальной Школе, одновременно продолжая внушать мысль о том, что вся магия подчинена научным законам, что наша задача – сделать для науки как больше в рамках возможного, и еще – о нашей избранности среди простых смертных.
Мы – избранные. Не такие, как все. Даже сам мир – не более, чем экспериментальная площадка для наших экспериментов… На самом деле - все просто до слез. Как иначе они (кем бы они ни были) сумеют предотвратить превращение собственных отпрысков и маленьких выходцев с материка в самых настоящих маньяков? Почти ежедневные, беспрерывные убийства живых существ изуродуют даже самую крепкую психику. Только вера в собственную избранность помогает перенести это безболезненно – по крайней мере, для большинства.
А затем мы продолжаем учиться – с каждым годом этот процесс дается все труднее, напряжение возрастает, но возрастает и интерес. Под конец Высшей Школы каждый из нас должен выбрать тему для квалификационной работы, на основе которых нас сортируют по профилям. По окончанию Академии мы продолжаем трудиться над собственным саморазвитием, разрабатывать собственные заклинания и подводить под них мощную научную базу. Потому что, если магия – это наука, то в ней все должно быть взаимосвязано, в науке не бывает исключений и нельзя, к примеру, сотворить точное подобие объекта без предварительной подготовки, если это не укладывается в существующую научную парадигму.
Правда, здесь уже кошечками не обойдешься, энергии требуется все больше, и в ход идут странные твари, выращенные в питомнике под названием «Дикий Лес», настолько загаженном отходами магической деятельности, что там работают только самые опытные техномаги. По сути, мы пользуемся той же вырождающейся материей, что после Мировой войны все еще иногда плавает в Океане, но только пытаемся поставить процесс ее вырождения под контроль. И иногда нам это удается – в каждом из наших домов полно модифицировнной живой материи, мы даже продаем ее людям на материке, а этическая сторона дела нас, как настоящих ученых, волнует мало.
Мы не оглядываемся назад, верно? Нам не дают времени опомниться, заваливая теоретической информацией и бесконечной практикой, развлекают в свободное время сказками об избранности и безмятежной, счастливой жизни, и чем дальше мы заходим в этот темный лес – тем больше на нас падает шишек.
А потом, когда уже потрачено столько сил, нервов и энергии, положено практически полжизни рад науки, уже и не хочется думать о чем-либо глобальном. Например, о том, что «невозможные заклинания» - черные дыры в магической науке – на самом деле не больше, чем боязнь конкуренции со стороны тех, кто привык считать себя лучшими из избранных.

URL
2009-09-21 в 02:40 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Как иначе они смогут нас контролировать – если мы все научимся читать мысли, перемещаться во времени, заглядывать в будущее, превращаться самим и превращать других во что попало, поправлять память, создавать иллюзии, изменять личность, манипулировать огромными потоками энергии, вызывать землетрясения, устанавливать тотальное антигравитационное поле на весь континент или массовое промывание мозгов всем, кто ими обладает, в радиусе пятисот километров… да мало ли что можно придумать веселого!
В общем, я понимаю их мотивы. Только представь себе психомага, который внушит другому человеку, что он убийца, и отправит в город? Или что все вокруг зомби, а он один живой? Мы опасны, нельзя этого не признавать, а после Мировой войны нас и так-то не слишком любят. Более того, мы опасны даже для себя самих – представь Дикий Лес в масштабах всего мира!
Или же нас остановит закон сохранения энергии, Всеобщий Закон, Судьба или Единое - словом, сам мир сотрет магов с лица земли и заставит прекратить свою подрывную деятельность. Так что я прекрасно понимаю, почему они не дают нам выйти за рамки существующих в наших мозгах и не существующих в реальности ограничений.
Они очень умны и хитры, кем бы они ни были.
Мне не нравится другое – во-первых, то, что они скрываются от себе подобных – мы даже не задумываемся о том, что должен быть кто-то, кто управляет нашей маленькой Чунга-Чангой. Ты хоть раз задумывался? Вот и я нет. А почему? Специальное «невозможное» заклинание, наша общая загруженность работой по изменению мира или они нам просто в еду что-то подсыпают?
Во-вторых, я не люблю, когда меня обманывают. Могу дать руку на отсечение, что для них не существует невозможных заклинаний. Впрочем, как и для нас, но мы слишком привыкаем закрывать на это глаза, разве что у кого-то чисто случайно получится сделать то, что до этого считалось невозможным.
Научно не обосновано – значит, невозможно? Да чушь собачья!
Я же переместился в тринадцатый век, не так ли? Абсолютно по-дурацки, из-за чистой случайности – я хотел избить тебя, но на стены аудитории была поставлена защита, и я не мог добраться до тебя в коридоре. Поэтому мне пришлось переместиться по четвертому вектору - во времени, чтобы ударить твоего далекого предка. К несчастью, твой предок пострадал больше нас всех – если бы не это убийство, я бы, пожалуй, даже посмеялся над столь нелепым стечением обстоятельств.
Зато теперь я точно знаю, что представляет собой наша так называемая «магическая наука». А не испытал бы на собственной шкуре – так бы никогда и не узнал
Я знаю, Ледь знает об этом, а теперь знаешь и ты. И еще я знаю, что ты придешь. Не сможешь не прийти – человек, который облазил весь Резервный Центр только потому, что ему стало любопытно, не сможет упустить возможность поучаствовать в такой авантюре. Я уже говорил, что не считаю тебя идиотом? На материке ты учился технической магии, в Зурбагане был по баллам на третьем месте среди учащихся на профиле психомагии, и у тебя есть гениальный матмаг под боком. Ты найдешь способ, как это сделать – как изменить саму магию, потому что магия, как сказал королевский маг Ксавье, это тоже мир внешних обстоятельств, который вполне можно «отклонить от изначального состояния».
Ты – как раз тот человек, который не испугается последствий собственных поступков. Поэтому я точно знаю: рано или поздно я оторву голову от очередного военного трактата, которые в последнее время начали мне даже нравиться, и увижу – твое лицо, твою широкую улыбку, твой взгляд, очень похожий на взгляды твоего далекого предка и здешнего короля. Я буду ждать тебя, мой далекий потомок, студент Академии Пантеона в Зурбагане герцог Санта Сен-Пьер, потому что ты – мой счастливый билет домой.
Не знаю, как Единое провернет все это. Может быть, сочтет, что лучшим выходом будет стереть меня с лица земли – я готов и к такому варианту событий.
Может быть, не произойдет ничего.
Но я все-таки надеюсь, оно сочтет тебя гораздо лучшей кандидатурой на роль Мишеля Де Моналура, чем я. У вас одна кровь, похожий характер, и у тебя как раз подходящая ориентация. Судьбе было нужно, чтобы я выиграл войну с Наваррской Маркой, и я это сделал – в свои двадцать лет (правда, нас начинают учить думать с малых лет), не зная ничего про стратегию и тактику, никогда прежде не ведя войны и, в общем-то, не собираясь никуда ее вести.
Теперь ей, похоже, почему-то очень нужно, чтобы в одной постели с канцлером Гийомом Де Севинье лежал кто-то, похожий на тебя, и делал с ним историю. На эту роль я мало гожусь, еще я смертельно устал и, если ничего не выйдет, пожалуй, просто покончу с собой. Единое не так глупо, чтобы не понимать этого.
Возможно, это понравится тебе. К тому же теперь у меня есть колонии на южных островах, где живут туземцы и там тоже нужно наводить порядок, так что тебе найдется, чем заняться в этом времени. Может быть, король даже решит, что Лиону необходима какая-нибудь новая война. А если рядом будет Севинье, боюсь, приключения тебе обеспечены и в мирное время. И это – предупреждение.
Я вовсе не желаю, чтобы ты приносил эту жертву из-за врожденного благородства или от скуки. Но если ты сам хочешь что-то изменить, подспудно понимая, что совершил ошибку, то добро пожаловать в мою спальню, где я буду ждать тебя вечер за вечером и ночь за ночью. Вместе мы заставим этот мир измениться так, как нам того хочется.
А всякая перемена, как известно, сразу прокладывает путь к другим переменам».

URL
2009-09-21 в 02:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
РАСКЛАД ТРЕТИЙ
ЛЕДОМИР: ПАСЬЯНС, КОТОРЫЙ СОШЕЛСЯ



Последний и предпоследний герой
Утонут в свою предпоследне-последнюю осень
Давай будем мерить все наши новые джинсы
Перед походом в лучший китайский в стране ресторан

«Мумми-тролль»




Восемнадцатый общий закон магии. ЗАКОН БЕСКОНЕЧНОСТИ КОМБИНАЦИЙ.
Абсолютное число комбинаций феномена существования - это бесконечность. Все возможно, хотя некоторые вещи более вероятны, чем остальные. Можно считать эту ссылку на "миры альтернативных возможностей" ненаучной, но этот закон имеет широчайшее применение. Познание никогда не кончается, и поэтому каждому найдется, чем заняться после обучения в Академии Пантеона, если он захочет продолжить работу над саморазвитием и разработкой собственных проектов магических актов.



Я вызнал этот «страшный секрет» абсолютно случайно, сам того не желая.
Конечно, на профиле меня называют гением – после того, как я на первом курсе собственноручно кастанул пару незамысловатых заклинаний, глупый еще был и неосторожный. Но сам я себя гением не считаю. Просто у меня хватило ума, чтобы догадаться о том, о чем так загадочно молчат наши профессора и магистры. А ведь знают, совершенно точно знают.
Слишком уж все просто, никакой особой гениальности не надо.
Ну вот, к примеру, я никогда не думал, что являюсь каким-то особенным. Я родился пятым ребенком в семье, и в первые пять лет жизни меня опекали старшие братья. Наверное, поэтому здесь я сразу проникся доверием к Клаусу – с ним не страшно даже в новом, пугающем месте, где каждый встречный – либо опытный маг, либо еще учится.
Клаус всегда обо мне заботился. Когда он был рядом, значит, я находился под надежной защитой. А не сволочью у него быть не получалось - он действительно хотел стать лучшим. Я прекрасно это понимал, поэтому никогда на него не сердился. К тому же мне нравилось, как он, стиснув зубы, всегда добивается своего, допоздна сидя в библиотеках, поддерживая нужные связи, выполняя мелкие поручения преподавателей… Он никогда не сомневался в том, чего хочет.
Я так не умею – рожей не вышел - и поэтому предпочитаю молчать о том, о чем догадался еще на первом курсе. Мне почему-то кажется, это – самое умное из того, что я могу сделать. Хотя вопросов у меня уже накопилось прилично – правда, не думаю, что когда-нибудь услышу на них ответы.
Почему, спрашивается, из всех пятерых сыновей моей матери для учебы в Зурбагане выбрали именно меня? Неужели и правда тот самый «дар», про который рассказывают в Начальной Школе? Или все же потому, что, в отличие от старших братьев, которые строили запруды в ручьях, шалаши в лесу и дергали девчонок за косички, я все это время просиживал за книгами? Читать я научился самостоятельно, года в три, и мама часто вздыхала, глядя на меня: «Нет, сынок, тебе надо было девочкой родиться, ты у меня такая тихоня!».
Тихоня не тихоня, а в Академию я все-таки попал. Вернее, сперва в Начальную Школу, где, собственно, и познакомился с Клаусом. А маму я с тех пор не видел – нам не дают возможности увидеться с родителями. Наверное, чтобы мы пореже вспоминали о том, что существует простой человеческий мир, где, разумеется, видели левитирующих магов - но ни за что бы не поверили, что смогут так сами, при соответствующем, конечно, обучении.
Клинок, конечно, дается только магам – как только ты его получаешь, так уже можешь забыть про материк на долгие годы. Нет, есть, конечно, отделения Академии в столицах государств внизу, но оттуда потом все равно попадают к нам. В общем, получается, что с Клинком и обучением ты - маг. А без Клинка и обучения ты – обычный человек. А что, интересно, будет, если обучить любого обычного человека и изготовить для него Клинок?
Думаю, получится все-таки маг. Такой же, как и все остальные.
А еще я думаю, что зурбаганские маги специально ищут по всей Ойкумене умненьких деток, которые еще не привыкли жить на всем готовеньком и будут, как Клаус, себе дрогу прогрызать. Может быть, даже куда-нибудь прогрызут. Потому что свои детки, я так посмотрю, здесь далеко не все в учебу рвутся, больше на танцпол или в спортивные клубы. А многие уезжают на материк еще раньше, чем заканчивают Академию, потому что это всегда так кажется – интереснее там, где нет нас и (что самое главное) родителей.
Это мы, пришлые, счастливы, что очутились здесь, а Джокер, например, очень уехать хотел, да и к магии особой любви не испытывал. Вот и получается, что это нам суждено получать ученые степени и двигать вперед магическую науку. Для этого нас сюда и привезли. Значит, никакого изначального «дара» у нас нет, а есть просто склонность к наукам, здоровый карьеризм и буйная фантазия.
При чем здесь фантазия? Я и сам думал, что не при чем.
Пока однажды, еще на первом курсе, не задремал прямо на лекции. Лекция была нудная, а я всю ночь со щупом и радиоприемником просидел, в общем, если мне чего тогда и хотелось, так это большую чашку кофе - глаза слипались так, что с трудом кристалл записи в руках удерживал. И когда уже начал окончательно клевать носом, в полудреме представил, что я сижу на кухне, а в руках у меня – чашка кофе, и я обхватываю ее ладонями, чтобы сделать глоток.
А кофе – горячее, аж дымится, темно-черного цвета, поверхность чуть блестит, пахнет одновременно сладко и с горчинкой, а внутри тает крохотный шарик мороженого…
Я и сделал глоток – из чашки, которая у меня в руках вместо кристалла оказалась. Как все сразу вокруг забегали – я сперва не мог понять, почему. А когда меня в магистрат вызвали, то понял. И честно ответил, что представления не имею, как это у меня вышло, мол, случайно как-то.
Мне прочитали лекцию о том, чтобы я больше так «случайно» ничего не кастовал, а если даже вышло – ни в коем случае не пил. Потому что понятия не имею, из каких молекул и атомов состоит кофе, и идентичный на вид и вкус напиток может оказаться какой-нибудь отравленной гадостью.
Может, я бы так и сделал, но я же его пробовал: кофе был горячий, вкусный и ничуть не отличался от настоящего. Просто когда я подумал, что у меня в руках чашка, то кристалл, который я сжимал на самом деле, взял и деформировался. Отклонился от изначального состояния с последующей конвертацией в чашку. Обычная метаморфоза, на структурном уровне - а как же иначе. Даже с погрешностью – рассеиванием частиц в пространстве, кристалл-то большой был, а кофе - всего полчашки получилось…
А все потому, что я действительно всерьез вообразил, будто держу его в руках – я же говорю, спать жутко хотелось. Все гениально – просто. Оказалось, для этого никакие расчеты не нужны. Но так как мы тут все – люди ученые, то большинство из нас верят только тому, что увидели своими глазами или прочитали в чужой диссертации. А если кто-нибудь свое заклинание разрабатывает, то и сам себе не верит, пока диссертацию на эту тему не защитит.
Одним словом, если не слишком вслушиваться в то, что нам говорят, то можно втихую такого накастовать, чего ни одному профессору не снилось – еще бы, ведь он диссертации не видел. Я потом еще не раз проверял, правда, старался не увлекаться, чтобы снова в магистрат не потащили (история с комодами не в счет, в тот момент я, мягко говоря, не вполне отвечал за собственные поступки). Мне кажется, они не слишком-то радовались моей инициативе. Это у нас тут с виду – полная свобода, делай что хочешь. А по-настоящему – все равно как в Тауэре, где аристократам руки вместо наручников мягкой тряпочкой стягивают.
Высшая форма рабства – это когда его не замечаешь. Тогда и цепи не нужны, и никому не обидно, а значит, не будут и сопротивляться. Легко быть гением, когда те, кто тут всем заправляет, даже не потрудились толком спрятать хвосты. И, кстати, кто заправляет-то?
Но кто-то точно заправляет, иначе магистрат потом за мной весь первый курс так бы не следил – а вдруг еще чего-нибудь выкину? Правда, я уже наученный опытом был, поэтому в Академии больше не нарывался, а в остальное время старался, чтобы никто не замечал. Даже Клаус, не хотел я его подставлять.
Да и вообще, мне-то что. Я по природе не бунтарь и на многое не претендую. И лишние неприятности мне тоже не нужны. Нравится считать меня гением, пусть считают. Должность почетная – что-то вроде тихого сумасшедшего. Хотя гениальности у меня, как и смелости, - кот наплакал. Иначе давно бы набрался храбрости, встал бы прямо посреди лекции и заявил: не бывает невозможных заклинаний. Нет их – и все тут.
Есть фонарщик Ольх Святославович, на вид - мой сородич с Рыбацких Островов. При чем тут он?
Вот и я тоже думал, что не при чем.

URL
2009-09-21 в 02:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Девятнадцатый общий закон магии. ЗАКОН ЕДИНСТВА.
Любой феномен существования связан прямо или косвенно с любым другим в прошлом, настоящем или будущем. Ощущение раздельности феноменов основано на неполном знании или непонимании сути происходящего. Если бы не существовала древняя заговорная магия, ныне почти исчезнувшая, как безнадежно устаревшая в плане методики, то сейчас мы бы не знали и половины вербальных схем, которыми пользуются маги слова на современном уровне развития магической науки.


В общем, дело было так. После похорон я сидел на краю клумбы и носом хлюпал.
Было с чего – от Клауса даже пепла толком не осталось. Собрали шваброй что-то с пола, в красивую урну запихали и по ветру, как полагается, развеяли. Какое там оживление, если от тела ничего не осталось? Так и записали: самовозгорание в результате неконтролируемого выплеска резервной энергии.
Бывает, мол.
Вот только мне от их «бывает» легче не стало. Сам не знаю, почему я так к Клаусу привязался – наверное, по той же причине, по которой продолжаю тосковать по родителям и дурным братцам. Это еще в Начальной Школе произошло: я его увидел и сразу понял, что либо мы будем друзьями, либо я пропал – от тоски тогда еще выть хотелось. Выть уже позже расхотелось – притерпелся, да и Клаус все время был рядом, а с ним не соскучишься. Кстати, он не очень-то моей дружбе и сопротивлялся – мы даже в один кампус жить напросились. Я к тому времени без него уже не мог, сволочь он порядочная, но друг из него вышел отличный. Или, может, это я к нему привык?
А отвыкать оказалось больно – как ножом по сердцу.
Да и остальные притихли – засели по аудиториям и лаборантским, зарылись носом в ингредиенты и молчат. Переваривают новость, значит. Кому приятно узнать, что маг может умереть вот так нелепо, по дурацкой случайности? Ведь Клаус на своем профиле лучшим был, уже почти специалистом, до лицентиатуры всего ничего оставалось. И все равно погиб.
Так что теперь всем страшно - где гарантия, что вот так же любой самовозгореться не может? Словом, понять-то их можно.
Понять вообще всех можно, особенно если очень постараться. А вот простить… Кто же мне теперь Клауса заменит? Он мне как брат был. Да если бы его в свое время в покое оставили, не заметили и прошли мимо – был бы он сейчас обычным конюхом в своем Фриленде. Живым, по крайней мере. Или пекарем бы стал, булочки бы пек всякие, с маком и корицей, кроме меня никто не знает, как он готовить умел. Меня к плите вообще не подпускал, а теперь она меня к себе не подпускает, тоже по Клаусу скучает. А если ко мне кто цеплялся – сразу с кулаками лез.
И улыбка у него была хорошая, мне нравилась – решительная, с затаенной в уголках губ злостью, жаль, только редкая. Горячий парень был наш Клаус, это он замороженной рыбой только притворялся, чтобы другие норова не заметили и не испугались. Только меня не так-то просто испугать….
Сижу я, значит, на клумбе так час, потом другой, Клауса вспоминаю, носом хлюпаю, слезы с глаз украдкой смахиваю, сигарета в пальцах пляшет. Совсем расклеился: как, думаю, я сейчас домой пойду, в свой кампус? Клауса там все равно нет, а Санте, похоже, и самому хреново, чтобы за утешениями лезть. Я его никогда таким бледным, как на похоронах, не видел. Переживает, наверное, что в свой последний день Клаус на него злился.
-Грустишь? – голос у Ольха Святославовича скрипучий, некрасивый, словно изнутри промороженный. Но он мне все равно нравился – высокий, плотный такой, явно сильный, и фонари зажигает ловко, будто Клинком работает. А у самого даже Клинка нет, зато лестница, вероятно, артефактная – ни разу не видел, чтобы он на ней поскользнулся.
-Слышал я про вашу историю. Печально оно, конечно, ничего не скажешь, - Ольх Святославович опустился на клумбу, а лестницу рядом положил. Аккуратно, словно и впрямь ценная, или как будто он с ингредиентами в пробирках возиться привык. Я же не знаю, с какого он профиля и кем был, пока на отдых не ушел. А фонарщик тем временем из-за пазухи серебряную фляжку выудил.
-«Филипп ХVI», десятилетней выдержки, - похвастался он. - Только вчера из Лиона прислали. Ну что, хряпнем коньячка за упокой души?
-Так я уже, - ответил я, а сам на него покосился – лицо у Ольха Святославовича было совсем не расстроенное. И правильно, ему-то что? Это мне – хоть в петлю лезь, до того тошно…
При мысли о петле я даже себя как-то легче почувствовал - ну что ж, один выход у меня всегда есть.
-Заметно, что уже. А в петлю не стоит. Никакой это не выход. И даже не вход, - спокойно сказал фонарщик. Я испуганно вскинул голову и на секунду даже о Клаусе забыл.
Раньше не присматривался, но, оказывается, глаза у Ольха Святославовича очень странные: вроде и дружелюбные, приятные, а – как тихий омут, где в глубине черти спрятались. Или даже не черти, а чертища с огромными хвостами. Психомаг, не иначе. Только они так смотрят – будто сразу видят насквозь и уже подсчитывают градус, с которым будут жарить тебя на раскаленной сковородке.
-Вы что, мысли читаете? Это же невозможно! – вырвалось у меня, а Ольх Святославович только рукой махнул:
-Ледь, кончай бредить. Сосредоточься, я тебя прошу. Ты ж у нас парень умный - так сказать, гений. Сам знаешь, здесь все - невозможное. Даже эти фонари, хотя вот как раз в них магии нет ни капли. За это они мне, кстати, и нравятся.
-Ну, тогда - запрещено, - ляпнул я, даже не подумав, что только что себя выдал – вместе с головой своей, сильно умной.
-Запрещено, надо же, - хмыкнул Ольх Святославович и улыбнулся с хитринкой. А вокруг вдруг стало непонятно тихо - никто не разговаривал, ни велосипедного звонка, ни пробирающегося по силовым линиям дирижабля, словом, ни звука. Я растерянно оглянулся и никого не увидел. А Ольх Святославович насмешливо прищурился:
-Вам тоже запрещено по улицам после одиннадцати вечера шляться. Но вы ведь все равно шляетесь. Эх, молодость, молодость, - закручинился он, а я еще больше захлопал глазами. По ряду причин, от похорон до выпивки, до меня туго доходило.
-Но у вас даже Клинка нет! Вернее, я его на вас никогда не видел.
-Зато у меня есть лестница, - не без гордости сообщил Ольх Святославович. Не то издевался, не то всерьез, кто его знает. Терять мне было нечего, поэтому я набрался наглости и открыл рот:
-Лестница? А каким боком…
-Ну, и довольно вопросов, - оборвал он меня. – Вот что я скажу, парень. В петлю тебе, пожалуй, рановато. Да и с похоронами мы как-то поторопились. Не такой он дурак, чтобы вот так копыта откинуть. Нет, конечно, самовозгорание – чем не объяснение? Только такие, как он, просто так от какого-то самовозгорания не мрут, - он замолчал, словно задумавшись.
Молчал и я, задрав голову до боли в шее и разглядывая горизонт, где над черепичными крышами кампусов Алькала-де-Энарес собиралась грозовая туча, похожая на кокон огромного насекомого. Изнутри кокона что-то рвалось наружу – там сверкали ломаные вспышки молний и раздавался глухой рокот.
А вот дождя почему-то не было – впрочем, глупо удивляться этому в городе, где живет столько магов. Кому охота возвращаться с работы промокшим?
-Излучение проверяли, на наших глазах, - тихо сказал я, снова опуская голову. А сигарета почему-то перестала отплясывать в пальцах. Или это пальцы перестали дрожать? - Они сказали, не было следа…
-Такого не бывает. След есть всегда, - уверенно и даже жестко заявил Ольх Святославович. – От любой использованной магии. Особенно запрещенной – эта много энергии жрет, излучение сохраняется долго. Всегда можно отследить, а потом - заявиться к тому идиоту, который ее использовал, и поинтересоваться - какого черта? Вот и после Клауса след остался, с чего бы ему не остаться? Только на этот раз никто не понял, куда он ведет, а вам попросту соврали, чтобы лишний раз не пугать. Кое-кто, правда, считает, что тебе такие вещи знать рановато, да и я, собственно, тоже так считаю. Но вы же – люди упрямые. Возьмешь ведь – и правда голову в петлю сунешь, а мы - хороший кадр потеряем. Который, по крайней мере, предпочитает мыслить самостоятельно, а не слушать, что ему скажут другие. Я прав, Ледь, у тебя же всегда есть собственное мнение, верно? Боюсь, даже сейчас.

URL
2009-09-21 в 02:41 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Фонарщик, не обратив внимания на мою легкую пришибленность информацией, почесал подбородок и задумчиво скривил губы:
-Теперь о нашем общем приятеле. Да, действительно, был мощный энергетический выплеск. Парень, должно быть, всю свою энергию, которую годами копил, в один раз ухнул. Так впрямь и самовозгореться недолго. Да и пепел остался. Свидетелей - полная аудитория, все одно и то же твердят: мол, вскочил, сверкнул декодером и исчез в синем пламени. Все так, но только…
Я повернулся, жадно всматриваясь в лицо фонарщика. Ох, и умное оно у него. А поскольку тот снова о чем-то задумался, то я рискнул напомнить:
-Что – только?
-Живой он, - равнодушно сказал Ольх Святославович. – Ты глазам и ушам не сильно-то верь, знаешь ведь, где находишься. Раньше же не верил - вот и сейчас не верь. И мне не верь – меня вообще здесь нет, и я с тобой не разговаривал. И где он, тоже не спрашивай, даже если бы знал – не сказал бы. Просто учти, прежде чем петлю крутить – в списках мертвых Клаус Миллер не значится. Я лично проверял.
-Вы и это можете? – поразился я, снова забывая про осторожность. – Так ведь ни одна армия с их пулеметами… А зачем мы тогда воевали? Можно же было всех сразу…
-Всех и сразу – не так интересно, - Ольх Святославович вытащил из моих пальцев почти дотлевшую сигарету, потушил ее о булыжник мостовой и щелчком выкинул в стоящую поблизости урну. – Тучу на небе видишь?
-Вижу…
-Так вот, над островами мы с погодой еще справляемся, а с тем, что на небесах, пока ничего поделать не можем, - он в упор посмотрел на меня, и почему-то от этого взгляда меня передернуло. – Вот это – интересно. Подрастешь – поймешь. А пока не забивай голову, вам до этого еще учится и учится. Хотя забивать себе голову мыслями – это то, что у тебя получается лучше всего, - он почему-то довольно фыркнул.
Я молча рассматривал Ольха Святославовича, не зная, что и сказать. Ну, и чему теперь здесь вообще можно верить? Фонарщики – а почему бы, собственно, нет? Кто может быть незаметнее фонарщиков? И зачем вообще фонарщики в городе, где погода – и та искусственная?
-И вот еще что, - Ольх Святославович поднялся, сунул руки за отворот вязаного жилета.
-Если он появится – приглядывай за ним. Я думаю, вернется он не в очень хорошем настроении. Может каких-нибудь глупостей сгоряча наделать, я уже видел - это у него неплохо получается, опыта еще маловато. А я не для того время на поиски тратил. Ты хоть знаешь, сколько во Фриленде Клаусов Миллеров? Но магом из них должен был стать только один конкретный, иначе, боюсь, меня бы здесь не было. Если бы я не привел его сюда, Единое обязательно придумало бы, как исправить ситуацию, может, замкнуло бы временные связи по-другому, как проводки, или еще что... А так – все вышло как вышло. Одним словом, использовать можно даже врагов – иногда Судьбу надо только подтолкнуть, а с причинно-следственными связями она сама разберется, - задумчиво объяснил фонарщик, кажется, самому себе (потому что я все равно ничего не понял) и добавил:
-В любом случае, из него выйдет вполне приличный маг, в этом я убежден. Если, конечно, научится себя контролировать, еще одного такого случая никто не вынесет – ни он, ни мы… А я уже упоминал, что хорошие кадры - на дороге не валяются. На самом-то деле их – увы, чрезвычайно мало.
-Вы считаете, он вернется? – с надеждой спросил я, уловив из последнего монолога только самое главное. Ольх Святославович хмыкнул:
-Раз уж бакалавр профиля психомагии Клаус Миллер сумел исчезнуть так, что даже нашим умникам не найти зацепки, да еще и остаться в живых, - стало быть, вернуться он рано или поздно сумеет. Твоя задача: присмотреть, чтобы он до поры до времени не лез на рожон. Хотя бы пока не закончит Академию.
-Я не стану за ним шпионить, - предупредил я, нахмурившись. Фонарщик внимательно посмотрел на меня:
-Ну, я же говорю – люди вы упрямые. Вот только магия – это не яркая погремушка для детей. Тут думать надо уметь, так что я на тебя рассчитываю: любым способом сделай так, чтобы он успокоился, рано вам еще в игру вступать… А я постараюсь убедить остальных, что от вас неприятностей не будет. Если станет сидеть тихо и не высовываться – о ваших фокусах забудут. Придет время – тогда и поговорим. Ну, ты меня понял?
-В общих чертах, - кивнул я, хотя уже совсем мало чего понимал. Это что получается – мы ему нужны? Зачем вот интересно? А еще интересно – а будущее он тоже предсказать может? Например, когда мне этого самоубийцу домой ждать?
Или это уже – совсем невозможно? Нет, пожалуй, лучше не спрашивать, все, что я хотел узнать - уже узнал.
-Одним словом, поосторожней оба. А не то получится как с Лаки, - предупредил Ольх Святославович и недовольно поморщился: - И почему только мой сын не пошел в отца? Даже если у меня была бы несчастная любовь, я бы не стал раскисать, безбожно пить и болтать с людьми на опасные темы. Особенно с тем, что с материка. Личные проблемы - это еще не повод подрывать репутацию целой страны. Так что учти на будущее - магия психов не любит.
-Да, но я не знаю никакого Лаки, - в полной растерянности пробормотал я, чувствуя себя усталым – вероятно, из-за охватившего меня дикого облегчения. Ольх Святославович без труда поднял лестницу:
-Конечно, не знаешь. И никто теперь не знает. Даже он сам – надеюсь, ему будет лучше без отца… Об этом я, собственно, и предупреждал. Ну все, пора зажигать фонари. Коньяк я, пожалуй, тебе оставлю, главное – завтра на пары не проспи. Оревуар.
-Вы ведь не с Рыбацких Островов, верно? – озарило меня. – Кто вы на самом деле?
-Ледь, тебе никто не говорил, что много думать вредно? – поднял брови Ольх Святославович и насмешливо добавил: - Правда, как я уже упоминал, мне нравится твой склад мышления… Что-то я сегодня подозрительно добрый, не иначе будет дождь. Если срочно потребуется помощь или что-то пойдет не так – назови в магистрате Академии имя «Жан-Батист-Мария Ксавье», и я сам тебя найду. Но не вздумай злоупотреблять, я не всегда такой добрый. И кстати…
-Вас тут не было, - понимающе кивнул я, безудержно улыбаясь. На мою щеку упала первая, крупная и холодная капля дождя. - Я сидел один и пил коньяк, а потом мне стало легче, и я пошел домой. Этого хватит?
-Вполне достаточно, - перед тем, как повернуться и уйти, Ольх Святославович как-то очень понимающе покачал головой:
-Эх, молодость, молодость!

URL
2009-09-21 в 02:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Двадцатый общий закон магии. ЗАКОН ИЗВРАЩЕНИЯ.
Бутерброд всегда падает маслом вниз. Если кто-то может развиваться неправильно, он так и будет делать, причем на наиболее раздражающий манер. Даже если ничего не может идти иным образом, некоторые элементы вселенной могут измениться так, что все только иным образом и пойдет. Отличный пример этому – вырождающаяся материя, которую мы можем увидеть в Океане. Нравится нам это или нет, но природа имеет право на чувство юмора. Эмоционально здоровый маг имеет меньше проблем с этим законом, чем другие, поскольку свое живое и не чуждое юмора сознание - лучший репетитор для уяснения этого закона.


А потом появился ты.
Не сразу, а только через полгода. Я вошел в кампус Санты, и ты уже был там.
Стоял в гостиной перед зеркалом и разглядывал свою симпатичную мордашку – экстравагантная смесь аристократа, гея и просто хорошего человека. А в ладонях сжмал ножницы и челку – так, будто всерьез собирался ее отрезать. Должно быть смерть Клауса сильно на всех нас подействовала – я не мог представить себе Санту без этой челки, падающей на глаза кокетливой волной.
Теперь, похоже, придется…
Эх, Санта, Санта. Взбаламутил ты наше болото. Если бы не ты, и Джокер, возможно, так и не решился бы уехать – о чем вы с ним подолгу разговаривали, уединившись от всех в кухне и заставляя меня чувствовать совершенно неадекватную ревность? И Клаус был бы жив, не психани он тогда. Магия психов не любит… впрочем, если Ольх Святославович действительно то, что я о нем думаю, то Клаус еще жив. И вероятно, здоров - по крайней мере, я сильно на это рассчитываю. Жаль, конечно, что я ничем не могу помочь – разве что бреюсь теперь каждое утро, Клаус ненавидел, когда я забывал это сделать. Так что теперь стараюсь не забывать, потому что больше ничего для него сделать не могу.
И Санту ненавидеть не могу. Очень уж он на моего Мартина похож – ну, помните Мир, который придумали Олени, чтобы всех развлечь? Хороший у меня тогда был герой – веселый, авантюрный, харизматичный и славный такой парнишка. А главное – живой и легкий, каким я никогда не был и вряд ли когда сумею стать.
Без таких героев мир становится скучным и пресным, как та булочка, которая уже полгода лежит у меня в столе. Ее испек для меня Клаус, и я все еще не могу набраться храбрости ее выкинуть… А если от них куча неприятностей, так они, в общем-то, не сильно и виноваты. Представьте себе: к городу подъезжает знаменитый герой, победитель драконов и ворогов. На месте жителей я бы все ворота позакрывал и замки понадежнее повесил. Понятно ведь: где есть герой, там и вороги появятся, и драконы найдутся.
На каждую силу – должна быть равная. А кто слабее – уж лучше даже не приближаться. Сомнет, сломает, и ведь даже не специально… Неудивительно, что Санта сразу к нам с Клаусом потянулся – к Клаусу, вернее. Тот никогда никому спуску не давал, если, конечно, это не было нужно для учебы. Даже боюсь представить, что было бы, если б они не поладили.
Как в комиксах - хищник против чужого, не иначе.
Поэтому Санту мне всегда было жалко. Скучно такому среди нас, обычных смертных. Ни тебе дракона победить, ни прекрасную принцессу спасти, ни город какой разрушить, ни Богам язык показать. Сиди себе тихонько, заклинания зубри, пассы до автоматизма оттачивай или, как Клаус, карьеру себе выгрызай. Так ведь Клауса хлебом не корми – дай у судьбы чего-нибудь повыгрызать. А у Санты душа героя – бурлит, на подвиги рвется, а возможностей - нет.
Не в этом времени, мы скоро вовсе из кампусов перестанем выходить – для чего? Все необходимое себе, в принципе, накастовать можно, а об остальном – моды позаботятся.
Не место героям в нашем болоте магической науки, где каждая кочка – вовсе не кочка, а только ею притворяется. Где как в полную силу работать начнешь – так завязнешь навеки, а то и утонешь. Где лягушки едят комаров не от голода, а потому что им нужна энергия для своих магических экзерсисов. Здесь нам место – таким, как я и Клаус, потому что мы к болоту привычные и плюхаемся там с удовольствием. Если надо - молчим, если не получается – пытаемся снова, если все равно не получается – меняем условия эксперимента, меняем сам эксперимент или его объект, но все равно продолжаем упрямо тыкаться разбитым носом в закрытую дверь Всеобщего Закона...
Клаус, по крайней мере, точно – еще не видел никого, кто бы так подходил на роль мага-ученого. Ох, не зря его Ольх Святославович от своих же прикрывает. Таланта, может, у меня, может и побольше, зато Клаус умеет стискивать зубы и терпеть до конца. До победного.
Впрочем, сейчас-то об этом действительно рано думать. Вот Академию закончим – там и посмотрим. Я почему-то Ольху Святославовичу верю, уж сильно он мне Клауса тогда напомнил, только старше – подозреваю, гораздо старше…
Тихонько вздохнув, я сделал шаг вперед и вдруг проглотил приветствие – узнав откуда-то о моем присутствии, ты обернулся резким движением испуганного зверька. Взгляд у тебя был странный: влажный, растерянный, и еще – какой-то слегка недобрый, напряженный и будто ждущий опасности. Совсем как у Ольха Святославовича, когда он не притворяется мирным фонарщиком, магистром на отдыхе.
А в уголках губ – словно притаилась злость. Та самая, твоя любимая - одухотворенная и придающая сил.
-Так вот ты какой! - выдохнул я, восхищенно качая головой. Ты нахмурился – между бровей легла непривычная на этом лице складка – и уточнил, как мне показалось, с опаской:
-Какой?
-Красивый. И сам красивый, и челка у тебя красивая, - я как начал улыбаться, так и уже не мог закончить. Просто стоял и улыбался, чувствуя, как мои чересчур умные мозги куда-то уплывают из головы от невероятного счастья – ну вот теперь и булочку можно вбрасывать. Ты мне других испечешь. И с плитой мне больше общаться не придется, она мне и так надоела – ноет, ест только спагетти, Клаус ее порядком избаловал, он вообще модов больше, чем людей любил…
-Да? А я решил ее обрезать, - голос у тебя тоже был другой – ломкий и сухой. Ты откашлялся, попробовал снова – уже со знакомыми мягкими нотками:
-Теперь, наверное, оставлю, раз тебе нравится.
И как только ты это сказал, моя улыбка вышла за пределы губ и засияла на всем лице, отражаясь в зеркале, делая меня похожим на полного идиота и передаваясь тебе. Уголки твоих нежных губ изогнулись вверх, словно ты хотел ответить мне такой же радостной улыбкой, но еще не мог решиться.
Но все же ты сдался – а я так долго этого ждал! Нет, это я вру, уже даже не ждал – потому что в твоем случае это казалось совершенно невозможным.
-А знаешь что… Я ведь люблю тебя, Санта, - эти слова вырвались у меня очень легко. Кто вообще сказал, что признаваться в любви нелегко? Наверное, тот, кто никогда этого не чувствовал, не у всех же такая привязчивая натура. На самом деле признаться в любви не труднее, чем стрельнуть сигарету – если, конечно, действительно любишь, потому что в таком случае не боишься ответа. Каким бы он ни был – твоих чувств это не изменит. Спохватившись, я добавил:
-И Клауса тоже. Люблю, в смысле.
-А кого больше? – твои глаза подозрительно прищурились, но ты не сдвинулся с места. Такой нехороший, злой прищур и полные угрозы зрачки. Не выдерживая, я сделал еще пару радостных шагов вперед и откровенно рассмеялся:
-Обоих, придурок. Проблема в том, что ты меня не любишь, а Клаус любит. А это глупо – бросать того, кто тебя любит из-за того, кто тебя не любит…
Ты даже не отстранился, когда я сгреб тебя в охапку и от души поцеловал прямо в легкую, ни к чему не обязывающую улыбку. Санта никогда не позволил бы мне этого.
А Клаус – вообще бы убил.
Вот только, боюсь, тот, кого я держу в объятиях – не совсем Санта, и не вполне Клаус. И только когда блестящие голубые глаза потеряли подозрительный прищур и начали трогательно жмуриться, я признался:
-Придурок и есть. Я же чуть с ума не сошел, когда решил, что ты мертв. Ну и что, обязательно нужно было из-за какого-то поцелуя так в бочку лезть?
-Ты знаешь?! – ты встрепенулся в моих руках и сделал попытку вырваться. Поздно, теперь уже поздно, я как минимум выше и сильнее.

URL
2009-09-21 в 02:42 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Ну, слава Троице!... Да, конечно. Санта с твоим письмом сразу ко мне прибежал. Я ему помогал заклинание разрабатывать. Ох, и долго же мы с этим провозились… И много разговаривали. Кое в чем он разбирается лучше меня, наверное, потому что дольше жил на материке. А под конец я и сам все понял. Ольх Святославович может подождать. Весь мир подождет. Даже ты сам и твое желание доказать вселенной, что ты ее – по-любому круче… Потому что если ты уйдешь – то надолго. Может, навсегда. Я в этом уже убедился, и теперь никуда тебя не отпущу - по крайней мере, одного.
-И ты туда же! Почему все говорят одно и то же? А Севинье еще называл меня чокнутым! Это он тебя не видел. Ну ничего, пусть теперь на Санту полюбуется. Будем считать, это – моя месть, - ты, наконец, засмеялся.
Свободно и одновременно слегка нервно, так, словно полжизни сдерживал чувства, а теперь они вырвались из твоей груди облегченным смехом. А через пару секунд – уже прятал лицо у меня на груди, дыхание у тебя было шумное, и ты не сопротивлялся, пока я целовал твои волосы, твои виски, твой разгоряченный лоб. Клаус никогда бы такого не сделал.
А Санта – точно врезал бы по моей гениальной физиономии.
Врезал же тогда, на кухне, когда я пытался его поцеловать. Я тогда от злости кофе опрокинул – прямо на конспекты, думал, что они – его, а не Клауса. А все потому, что казался себе полным идиотом: Клаус – это так безнадежно, что я старательно выгонял из головы даже сами мысли, а Санта, легкий, как планер в небе, авантюрный и порочный романтик Санта, меня просто не хочет.
Глупо, правда? Наверное, мать права, и мне было бы лучше родиться девушкой… иначе почему я привязываюсь к людям так, что и самым острым ножом не отрежешь?
В общем, как ни стыдно признаваться, но в тот вечер я, собственно, и был полным идиотом.
И сейчас вел себя как идиот. Я ведь даже не знаю, кого в тебе теперь больше – Санты, Мишеля Де Монлаура, кого-нибудь еще или все-таки Клауса? Неизвестно, как происходит перемещение личности из одного тела в другое, эта сфера абсолютно не изучена, потому что нам всегда твердили, что такое – невозможно. Но я не мог не размышлять об этом (кажется, Ольх Святославович прав, и не размышлять я вообще не умею), поэтому, уже прочитав письмо, адресованной тобой Санте, иногда с ужасом предполагал: кто знает, насколько сильно характер и привычки зависят от человеческой оболочки?
Например, что будет, если некурящий переместиться в тело курящего? Должно быть, начнет курить. Или, скажем, если психомаг попадет в тело, не обладающее столь развитыми процессами мышления, не лишится ли он разом всей своей хваленой интуиции? Скорее всего, лишится. А если правда, что за характер тоже отвечает закодированная в нашем теле информация, то не меняется ли вместе с перемещением и сама личность?
И не станет ли Клаус постепенно – точной копией Санты?
Надеюсь, что это все же не так – один раз появившись, абсолютно четкие мысли о том, что мне на самом деле нужно, свили в голове уютное гнездо и больше не хотят его покидать. Я хочу, чтобы рядом со мной всегда был Клаус – и только он. В конце концов, мы с пяти лет вместе, и ты никогда меня не бросал. Пока не исчез в один ужасный момент в синей вспышке, заставив почти сойти с ума и всерьез размышлять о самоубийстве.
Я молча смотрел на тебя, не зная, как все это сказать, и только понимая – нет такой силы, которая в этот момент заставила бы меня разомкнуть объятия.
-И что ты обо всем этом думаешь? – ты уже взял себя в руки, твой голос прозвучал почти холодно. Но твое тело – твое новое тело, оно было горячее и податливое, как будто ты уже знаешь, что такое – таять в руках другого мужчины. Опытность Санты или что-то еще, чего я не знаю? Игнорируя неожиданный укол ревности (в конце концов, я еще не выслушал твой рассказ), я очень осторожно прикоснулся губами к твоему взволнованному виску и задумчиво пожал плечами:
-Вот, думаю – могу ли я теперь называть тебя «Санта-Клаусом»?


Двадцать первый общий закон магии. ЗАКОН ОТРИЦАНИЯ ЗАКОНОВ МАГИИ.
Общих законов магии не бывает, потому что не бывает самой «общей магии». Возьмите двух магов одинаковой подготовки и с идентичными целями, и они пойдут к этим целям двумя разными путями, поскольку будут двумя разными людьми с разными характерами, установками и устремлениями. Даже если они используют одинаковые методики и достигнут одинакового результата, то все равно при этом будут напоминать двух бегунов, пришедших к одному финишу по разным дорожкам. Это как хитрый замок с бесконечным числом комбинаций, когда для каждого человека комбинация - своя.
Магия – неограниченна, субъективна и ставит своей целью подчинение универсума эгоистическим целям человека. Все остальное – официальная научная парадигма, не имеющая к реальной магии никакого отношения.


На этом, казалось бы, истории пора закончится: герой вызвал злобную Судьбу на поединок и от души вмазал по физиономии, угрюмый дяденька Рок отпинан и тихонько отдыхает в уголке, а влюбленная пара благополучно поженилась… Ну, то есть, не совсем, конечно, но мне больше и делать-то ничего не пришлось. Клаус – парень серьезный, и раз уж выбрал себе путь, то пойдет по нему до конца.
До победного.
Что касается меня, то я никогда не мог отличить любовь от дружбы. Для меня любовь – это когда человек твой друг и еще с ним хорошо в постели. Или – когда я прихожу домой, и мне там уютно – с тем, кто меня встречает, кого я знаю очень давно и кого не хочу потерять. Я вообще не считаю, что жизнь сложная вещь, в конце концов, нас всех здесь учили разбивать сложные явления на простые элементы. Так легче с ними потом работать.
Все гениальное – просто. Правда, боюсь, если бы я ему об этом сказал, то получил бы от Санты в глаз, а Клаус со мной еще долго бы не разговаривал.
Шуточки шуточками, а я, собственно, о Санте – настоящем Санте. Ольх Святославович о нем не упоминал, вероятно, ему и в голову не пришло, что такой балбес может чем-нибудь пригодиться магической науке. Но я бы не стал списывать его со счетов. Если он хоть немного похож на Мартина – то я за него, пожалуй, спокоен. Такие тоже не склонны прощаться с жизнью по первому попавшемуся поводу позволять обстоятельствам командовать собой. К тому же Санта – маг, а в мире магии все возможно.
А еще ему обычно невероятно везет.
Поэтому наша история так просто не закончилась, хотя о нас, похоже, действительно забыли, и жизнь понемногу вошла в привычный ритм: учеба, регулярное посещение Резервного Центра, горячий секс по ночам и утренние горячие булочки от лучшего пекаря в мире Клауса Миллера. А потом появился Санта – и как всегда, только для того, чтобы взбаламутить наше успокоившееся болото.
Он появился прямо посреди нашей общей спальни (все-таки мы выбрали комнату Клауса, где не было такого творческого беспорядка) на самом рассвете, где-то между горячим сексом и горячими булочками. Я только-только продрал глаза, а Клаус даже не пошевелился, когда я осторожно вытащил из-под него ладонь, чтобы приветственно помахать сидящему в модифицированном кресле мужчине со старомодным бокалом в руке. Просто слов нет, как я был рад его видеть… впрочем, сам не понимаю, каким чутьем узнал в нем Санту. Должно быть, старая влюбленность дала о себе знать.
Вообще-то, если честно, вид Санты меня здорово озадачил. Естественно, Клаус рассказал мне, в какую задницу угодил, и теперь какая-то часть меня шокировано удивлялась: положим, сейчас бывшему телу Санты, лежащему рядом со мной, исполнилось двадцать два года. За лето он порядком вымахал, и теперь мы были почти одного роста, да и плечи стали куда шире.
И что, когда Клаусу стукнет тридцать, он тоже будет выглядеть этаким могучим белокурым атлетом? Тогда я, пожалуй, недолго задержусь в нынешней роли…
Не успел я всерьез испугаться этой возможности (впрочем, в животе что-то сладко дернулось), как рядом со мной зашевелился Клаус – поднялся, опираясь на локоть, изогнулся, выглядывая из-за моего плеча, и сонно моргнул длинными, изогнутыми, как у девушки, ресницами.
Честно говоря, первое время я жутко за него волновался, но оказалось, зря – магия психов не терпит, она любит людей стрессоустойчивых, и, надо признать, Клаус воспринял вторую произошедшую с ним перемену с равнодушием опытного кукольника. Другой повод для волнения, вроде бы, тоже оказался напрасным - или мне так кажется, или внутренне он ничуть не изменился. Разве что притворяться ему теперь стало легче – как Санта ни старался, а харизму он так и не пропил, и теперь Клаус весьма успешно этим пользуется. Ресницами так научился моргать, что сейчас даже я заплачу от умиления… И кстати, он – опять номер один на своем профиле, а Дэн Уоллес грызет себе локти, не понимая, что происходит.
-Явление Санты народу. Вовремя – с утра пораньше. Ну, и откуда ты взялся? – поинтересовался Клаус в своем репертуаре – ни здрастье, ни до свидания, а сразу к делу. Санта небрежно пожал плечами, словно для демонстрации поигрывая бицепсами под тонкой шелковой рубахой, аппетитно развязанной на груди.
-Если позволите, генералиссимус виконт Мишель Де Монлаур, герцог Сен-Пьер, к вашим услугам, - шутливо представился он и рассмеялся: - Ох, ребят, вы ничуть не изменились! Как я по вам соскучился! Собственно, поэтому и решил вернуться. Ненадолго, а то Севинье меня с потрохами сожрет… Клаус, твоих рук дело? Чем ты его так напугал, он же глаз с меня не сводит, все боится, что какой-нибудь фокус выкину, платье какое-то вспоминает!

URL
2009-09-21 в 02:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Можно подумать, ты никаких фокусов не выкидываешь? – поднявшись и гибко потянувшись, Клаус быстро надел халат. Видимо, чтобы избежать нескромно оценивающих взглядов Санты. Если честно, я на его месте тоже бы пялился – интересно же, что с твоим телом сделали в твое отсутствие. Судя по веселому тону, осмотром Санта остался вполне доволен:
-Что бы я да без фокусов? Представляете, я раз даже в Бастилии побывал. Мерзкое местечко, неудивительно, что ему прямо там приспичило. А я-то грешным делом подумал, что все, я его совсем достал, сгноит ведь, тварь упрямая… А в принципе, ничего, веселый мужик, с таким не соскучишься. Мы прекрасно уживаемся. И кстати, зря ты, Клаус, не попробовал, я таких профессионалов редко в собственной постели встречал, не смотри, что как был крысой полицейской – так ею и остался… Ну вот, значит, сидел я в своем замке, по вам скучал, бургундское попивал – там этого добра целый подвал, так и спиться недолго. Если не уже. И мелькнула у меня в голове одна интересная мысль – а отчего бы не проведать лучших друзей?
-Мысль, говоришь? Ну, это ты преувеличил. Ты Клинок откуда взял, придурок? – полюбопытствовал Клаус.
-Ксавье помог, - невинно поморгал Санта, и я вздохнул, невольно улыбаясь: как же эти двое стали похожи! Говорят так, будто понимают друг друга с полуслова.
Может быть, я не прав, и все эти перемещения туда-обратно все-таки сказались на их личностях? Возможно, изменения настолько незначительны и глубинны, что я их не вижу, но зато чувствуют они сами? Человек инстинктивно тянется к тому, кто похож на него самого – а в данном случае, к тому, кто стал тобой. Как бы глупо это ни звучало.
Немного Санты, немного Клауса и добавить Мишеля Де Монлаура – все равно, как смешать мартини из джина и вермута и добавить выделения секвойиных тлей. Получается корнеплодка – что-то совсем иное, кружащее голову до необыкновенной легкости… Кажется, думать – становится моей вредной привычкой.
Впрочем, даже если это не так, то у них все равно есть нечто общее – и тот, и другой ухитрились побывать одним и тем же человеком. А это - не может не роднить.
Ну, кто бы мог подумать, что все так странно обернется?
Кстати, при имени «Ксавье» я уже давно не напрягаюсь – а сперва, конечно, напрягался, пока Клаус рассказывал свои приключения. А потом сделал то, о чем меня просил Ольх Святославович – просто забыл. Раньше молчал – помолчу и дальше, мне не привыкать. И страх тут не при чем – просто я почему-то верю Ольху Святославовичу, который успокоил меня в тот страшный день. Значит, зачем-то это ему было надо – а соответственно, нужно просто немного потерпеть, и рано или поздно я узнаю, зачем.
И к тому же у меня теперь есть Клаус – а его я собираюсь уберечь во что бы то ни стало, даже если он сам будет против.
-Ксавье? Этот королевский выродок от магии? Ты что, и с ним?!... – ужаснулся мой любимый человек.
-Да ты что? Ты его видел? – Санту даже передернуло, а на лбу Клауса появилась озабоченная складка:
-Тогда как? О, я, кажется, понял – ты его шантажировал? Отрезал голову и обещал вернуть, когда получишь Клинок? Я думал о таком варианте.
-Ничего подобного, я его уговорил, - не без гордости проинформировал Санта. – Предложил один совместный проект. Он сперва долго над нами обоими смеялся, никак успокоиться не мог, а потом все-таки достал мне Клинок – новенький, еще без пятнышка крови, адамантитовый, вот, сам полюбуйся.
-Просто взял – и уговорил? - Клаус нахмурился еще больше, а потом обреченно махнул рукой: - С тебя станется. А кого ты?...
-Ты же сам говорил – надо в новых колониях порядок наводить, а то у туземцев с самоконтролем явные проблемы, что ни день – то какое-нибудь восстание. Я и навел, ну, и заодно… Так что моя домашняя гюрза меня теперь совсем психопатом считает, - Санта откинул со лба челку изысканно-усталым жестом.
-Ледь, скажи ему, чтобы он на меня так не смотрел, - пожаловался он мне. – Во-первых, для перемещения во времени требуется много сил, тут птичками и кроликами не обойдешься. А во-вторых, можно подумать, сам чист как ангел. Мы, генералиссимусы, все не без греха, времена тогда такие были. Война есть война. К тому же я на мага учился, не забыл? – он в упор посмотрел на нас, и взгляд у него вдруг стал совсем взрослым, почти жестким.
Совсем не как у прошлого Санты. Оказывается, время может менять людей – я почему-то сразу представил себе его дядю-летчика, офицера воздушный войск лионской армии. Впрочем, он тут же широко и чуть виновато улыбнулся, снова став прежним Сантой, которого я любил и до сих пор люблю как друга.
-Передай Севинье, что он не одинок. Я тоже считаю тебя психопатом, - Клаус кинул в меня халатом. Ах да, я же забыл одеться, пока любовался этими двумя. И кстати, еще кое о чем забыл:
-Ох, а ведь нас наверняка отследили! Санта сюда из прошлого переместился, а такие заклинания оставляют сильное излучение. Чувствую, мы нарвались… Интересно, как скоро за нами придут?
-Да все хорошо, расслабься, - отмахнулся Санта, щедро отдавая Клаусу бокал с оставшимся бургундским вином из тринадцатого века. На лице последнего образовалось ностальгическое выражение. Медленно, смакующее отпив глоток, Клаус внезапно потеплевшим взглядом посмотрел на меня, а я покачал головой:
-Слушайте, будьте хоть немного серьезными. Запрещенная магия прямо посреди Зурбагана - это может плохо кончиться, и нам уже никакой Ольх Святославович не поможет!
-Ледь, ты, как всегда, просто гениально прав. Только, может я и придурок, но не дурак же, чтобы применять запрещенную магию в этом рассаднике зла. Вот, смотри, - Санта лихо отстегнул от пояса висящий рядом с Клинком кожаный мешочек и вытряхнул на широкую, загрубелую от ветра и меча ладонь небольшой булыжник.
-Сам же говорил: нет ничего невозможного, просто вопрос веры. Вот я и разработал, - похвастался он и тут же поправился: - На самом деле, Ксавье помог. У меня бы знаний не хватило, я же на техномага так и не доучился. Вот пришел к нему, мол, если нет ничего невозможного, то отчего бы не попробовать? А я секретами поделюсь - все-таки техномаг двадцатого столетия, как-никак. Ксавье эта мысль тоже понравилась – он вообще мужик нормальный, видимо, цирк с принудительным контролем магии и методы, которыми это делается в тринадцатом веке, его порядком надоели. А с этой штукой все просто – одна такая гасит львиную долю излучения, так что следа почти не остается, разве что самый малый, как от бытовых заклинаний. В общем, ничего подозрительного сегодня не произошло, и никто за нами не придет. Я-то бы на этом и успокоился, но Ксавье сказал, что эти «засранцы из Зурбагана» его уже достали, поэтому сейчас он занимается вопросами контроля над разумом или чем-то в этом духе. В общем, психомагией всякой, я не сильно вникал. Ну, как он объяснил, это чтобы нами вообще никто командовать не мог. Вернее, чтобы это мы всеми командовали.

URL
2009-09-21 в 02:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
-Кто вы? – вырвалось у меня, хотя я уже начинал догадываться. В конце концов, если есть страна, должен же ею кто-то управлять? Даже если большинство об этом совершенно не думает.
-Мы – это я, Ксавье и еще несколько магов, которые больны опасной болезнью. Называется - «независимость», - важно пояснил Санта и насмешливо фыркнул: - Я так понимаю, он замыслил небольшой государственный переворот в самом Зурбагане. Не знаю, чем это кончится, я к ним теперь редко наведываюсь, у меня проблем с Севинье и колониями хватает. Словом, жить там весело – вот только по вам зверски соскучился. Зато теперь могу постоянно навещать, с такой-то полезной штукой.
-Почему вдруг булыжник? – поинтересовался Клаус не сильно активно, так как был занят смакованием старого бургундского. Я промолчал, почему-то очень хорошо представив себе – замощенные по старинке булыжниками мостовые нашего университетского городка Алькала-де-Энарес…
-А вот это уже идея Ксавье, хотя я тоже никогда не понимал, почему артефакты обязательно делать такими примечательными? Жезлы, кольца, украшения всякие – это же издалека видно. А кто станет обращать внимание на простой булыжник? Разве что спросят, зачем я его с собой таскаю. В общем, вся ваша Лига Фонарщиков не сможет помешать нам хорошенько повеселиться. В Даунтауне по мне, наверное, уже соскучились…
-Лига Фонарщиков? – не понял я, натягивая джинсы. Развалившись в кресле с грацией урожденного аристократа, Санта кивнул:
-Ну, надо же мне было как-то их назвать. А как они сами себя называют – мы все равно никогда не узнаем.
-Узнаем, - вдруг решительно сказал Клаус, сумрачно обозрел наши удивленные лица и пояснил:
-Обязательно узнаем, дайте только Академию закончить. Я им покажу – роль личности в истории! Это раньше мне не было дела. Если уж Единое меня отпустило и не прикончило, значит, я ему здесь для чего-то еще нужен, верно?
-Ничто не делается просто так, - легко согласился Санта. - И обычно, не для того, о чем мы думаем. Экзамен не для отметки, учеба не для диплома. Любовь не для брака, а коньяк – не для опьянения.
-Пусть не воображают, что я их боюсь, - остывая, буркнул Клаус. Мне осталось только покачать головой: они опять поняли друг друга с полуслова. - Посмотрим еще, кто и кем тут лет через десять управлять будет!
-Он теперь всегда такой? – повернулся Санта ко мне. Я только усмехнулся:
-А он когда-нибудь был другим? Как обычно - командует всем, даже домашними тапочками.
-Мне просто не нравится чувствовать себя жертвой. И никогда не нравилось… А ну, ко мне! – неожиданно рявкнул Клаус, заставив нас вздрогнуть, и домашние тапочки послушно вышлепали из-под кровати. Клаус сунул в них босые ноги, а Санта откинул голову с льняными кудрями на спинку кресла и рассмеялся, сверкая ослепительно белыми зубами:
-Значит, вы тоже потихоньку запрещенной магией балуетесь? Ну так что, веселиться будем? Только вам придется меня как-нибудь переодеть, сейчас камзолы, наверное, не в моде. В «Дохлую кошку» или в «Стрелка»? Платит Клаус, это у него теперь трастовый фонд. Кстати, ты мне теперь вроде как родственник… или не совсем… как бы это назвать? Например, у меня никогда не было брата, Филиппа я не считаю, этот скоро меня по всем статьям на белом коне обскачет... В общем, думаю, за это надо выпить.
-Святая Троица! - Клаус прикрыл глаза, в которых плескался тщательно скрываемый смех. – Опять? Тебе моих конспектов мало? Снова же влипнем.
-А нас Ледька прикроет, - Санта широко улыбнулся с точно таким же выражением лица. – Ты ведь не дашь нам натворить глупостей, верно, Ледь?
Я скептически подумал, что они глубоко заблуждаются, раз я все еще их слушаю, но ничего не сказал – если к одному Клаусу я еще могу найти подход, то сразу с двумя холериками мне, боюсь, уже не справиться. Мы шли по улицам Алькала-де-Энарес, разглядывая черепичные крыши и пиная булыжную мостовую, Санта нес какую-то ностальгическую чушь. В конце концов, Клаус, не выдержав, прервал его:
-Слушай, я так и не понял – какого черта ты вообще в магию сунулся? У вас же традиции и все в этом роде.
-А, так это ты во всем виноват, - Санта ухватил изящную и хрупкую ладонь Клауса жестом собственника и, не успел я возмутиться, перевернул ее тыльной стороной вверх. Фамильный перстень устало сверкнул на солнце потемневшим от древности металлом.
И рядом – сверкнул второй такой же на руке у Мишеля Де Монлаура.
-Мир магии – мир внешних обстоятельств, - напомнил Санта. – Прочитал в детстве и решил: все равно где – ничто не помешает мне оставаться собой, таким замечательным и умным. Магия – ну почему бы нет, забавно, наверное. Вот так все просто. Глупо, конечно, но если я что-то решил…
-Знаю. Ты коней на переправе не меняешь. Это семейное, - совсем не зло сказал Клаус, высвободил ладонь, нашел мою руку и сильно ее сжал. Я только глубоко вздохнул, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.
-И потом, если бы я не сунулся в Академию, то не встретил бы вас, а вы – отличные парни, - добавил Санта с веселой усмешкой. – И втроем мы – отличная команда. Да мы таких дел еще можем наворотить!
В последнем я ничуть не сомневался, но Санта улыбался так ясно, а ладонь Клауса так многообещающе сжимала мою, что слушать голос рассудка не хотелось. Да и говорить, в общем-то, тоже. А хотелось – чтобы Ольх Святославович поскорее разобрался с мироустройством, и над Зурбаганом никогда бы не гасло яркое, ласковое солнце.
Разумеется, мы напились и наворотили дел, как предсказывал Санта. А потом – влипли, как предсказывал Клаус. И все чуть было не закончилось плохо, как предсказывал я. Но, боюсь, если бы мы знали об этом заранее, то все равно полетели бы в «Дохлую кошку» - мешать мартини с коньяком и праздновать освобождение от внешних обстоятельств. К слову, отпраздновали мы вполне удачно, после чего мироустройство все-таки было вынуждено немного измениться, а Ольху Святославовичу пришлось признать, что без таких, как мы, он бы совсем заскучал на старости лет.
А когда я спросил, сколько ему сейчас вообще лет – отвечать отказался.
Но это – уже совсем другая история.

URL
2009-09-21 в 02:43 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
РАЗБОР ПОЛЕТОВ


-Ренессансом называют особый период в истории, мой дорогой Фауст.
-И что вы мне прикажете делать с эти Ренессансом?
-Ничего. Ренессанс – это такое явление, с которым вы ничего не сможете сделать.

Р. Желязны

«Итак, раньше, чем приступить к тщательному анализу выбранных нами кандидатур, хочу напомнить Высокой Комиссии, ради чего мы здесь собрались.
Еще раз подчеркиванию важность того, что сейчас прозвучит, поскольку именно это в дальнейшем позволит Зурбагану оставаться функционально действующим образованием, предназначенным для постижения Высшего Закона и его частных проявлений в сфере так называемой «магии». Прошу прислушаться к моим словам и, по возможности, принять их во внимание при разборе кандидатур.
Считается, что отвага пытливых умов, проникающих в глубины природы, столь велика, что спасти их от неприятностей может только высокая степень ответственности, следование технике безопасности и твердое владение научной методологией. На это направлена обучающая программа Школ и Академии Пантеона, однако, человек, овладевший исключительно этим уровнем мышления, вряд ли будет в дальнейшем способен раз за разом преодолевать естественное сопротивление природы на пути достижения Знания. Он не соответствует нашим требованиям, и ему лучше сосредоточиться на более простых задачах, вроде бесперебойного поддержания работы Резервного Центра, разработки первичных материалов для наших исследований или преподавания в одной из ступеней магического образования.
Для достижения нашей общей цели нам нужен совсем другой человек. Человек, для которого весь мир – только слепок собственных возможностей. Человек, который может прийти в отчаяние, но не остановится в попытке изменить то, что дано изначально, если так нужно для его дальнейших планов. Человек, для которого на пути к Знанию не будет существовать правил и запретов, включая социальные нормы, законы науки или что-либо еще.
Человек, который в полном хаосе мире магии и полном загадок внешнем мире всегда останется самим собой – существом постигающим, анализирующим, преобразующим окружающую среду и не ведающим границ в этом преобразовании.
А теперь, когда мы, смею думать, уяснили себе главное, можно начинать обсуждение. Разумеется, решение по каждой кандидатуре должно быть принято единогласно. Что касается меня, то таких кандидатур у меня сразу трое. Каждый из них достоин по окончанию учебы в Академии Пантеона занять свое место среди присутствующих в Высокой Комиссии.
Но кто из них действительно займет это место - думаю, покажут дальнейшие наблюдения».



Конец :)

URL
2009-09-21 в 11:50 

Спасти маму, папу и Бэкингема!
О, щас себе скопирую в ворд, и буду потихоньку освоять :)

2009-09-21 в 12:18 

hambre
человек человеку
Я только что дочитала - сказать мне нечего, потому что нет слов.
Мне очень понравилось :)

2009-09-21 в 20:05 

Соня Сэш
Любопытство - это основа основ образования, и если мне скажут, что любопытство убило кошку, я скажу, что это была достойная смерть.
Terra Nova

буду потихоньку освоять
Как космос? ;-) Удачи тебе в этом трудном деле )))))

hambre

сказать мне нечего, потому что нет слов.
Мне очень понравилось

А и так все сказано, спасибо огромное (если честно, я вообще думала, что получился большой глюк)))) ) :)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Как размножаются сони?

главная